Вересковая пустошь (гет)

Прошло без малого две недели с того момента, как мне впервые повстречался загадочный всадник на сером коне. Мистер Уизли словно забыл о нашем разговоре, и я сам стал склоняться к мысли, что этот странный эпизод останется лишь мимолетным воспоминанием. Однако судьба распорядилась иначе, сведя меня вновь с обитателем «Плача ветров» самым неожиданным образом.

Сейчас, когда я записываю эти строки, мои руки все еще не перестают дрожать, и причина тому скорее пережитое потрясение, нежели пронизывающий холод. Ибо нет существа, столь же жалкого и одновременно жуткого в этих краях, как владелец мрачного замка на утесе.

Необходимо отметить, что зима в этом году выдалась по-настоящему суровой, даже по меркам этих мест, как мне поведал мой наниматель. Пустошь лежала под толстым слоем снега, вереск поник и почернел, а пронизывающий ветер нес ледяную крошку, хлещущую по лицу не хуже плети. Я, к слову, не любитель сидеть взаперти, поэтому часто отправляюсь на прогулки, невзирая на непогоду. Мистер Уизли пытался предостеречь меня, утверждая, что в такую метель легко заблудиться и погибнуть от холода, но я лишь отмахивался. Я считал себя человеком разумным и осмотрительным.

Каким же глупцом я оказался.

Снежная буря разразилась внезапно. Утром небо было ясным, солнце играло на снегу, и я решил отойти дальше обычного — почти до самого утеса, где возвышается поместье Малфоев. Любопытство, признаюсь, буквально терзало меня. Мне хотелось увидеть это мрачное жилище поближе, возможно, даже разглядеть его хозяина, если тот появится на пороге.

Я шел около часа, когда небо на западе начало стремительно темнеть. Сначала я не придал этому особого значения — погода в этих краях меняется молниеносно. Но ветер, до этого легкий, внезапно усилился, завывая в ушах, и сухой, колючий снег понесся над землей, стирая мои следы.

Я долго петлял, пока наконец не осознал, что совершенно заблудился. Я не заметил, как привычный пейзаж превратился в сплошную белую пелену. Исчезли скалы, камни, тропинки — лишь снег и ветер, сбивающий с ног. Я кричал, но мой голос тонул в реве стихии. Я пытался идти, но проваливался в сугробы по колено. Волшебной палочки, как выяснилось позднее, я не взял с собой. Эта оплошность чуть не стоила мне жизни. Холод пробирался под одежду, пальцы перестали повиноваться, и я уже начал прощаться с этим миром, как вдруг… Среди воя метели я уловил другой звук. Топот копыт.

Я обернулся и сквозь снежную завесу разглядел огромного серого коня. Того самого, что видел по прибытии. На нем сидел всадник, облаченный в черный плащ, чье лицо скрывал капюшон. Конь приблизился, и всадник, не произнеся ни слова, протянул мне руку.

Я ухватился за нее, как утопающий за спасительную соломинку, и в одно мгновение оказался позади наездника, вцепившись в его плащ. Конь рванул вперед, и метель поглотила нас.

Сколько мы скакали, я сказать не могу. Время словно остановилось. Помню лишь, как ветер хлестал по лицу, снег леденил щеки, а всадник передо мной оставался абсолютно неподвижным, словно изваяние. Наконец, сквозь белую пелену проступили темные очертания огромного дома; конь взлетел на крыльцо, и тяжелая дверь распахнулась сама собой, впуская нас в тепло и свет.

Я соскользнул с лошади и едва удержался на ногах. Всадник спешился следом, и в этот момент капюшон упал с его головы.

Я увидел лицо, которое не забуду никогда. Да и как вообще можно такое забыть?

Передо мной стоял мужчина лет тридцати с небольшим, но выглядел он лет на пятьдесят. Бледный, как смерть, с глубокими морщинами у рта и глаз, с прямыми платиновыми прядями волос до плеч, в которых уже проглядывала седина. Но самое страшное — это глаза: серые, почти бесцветные, они смотрели на меня с таким холодом, что я инстинктивно отшатнулся. В них не было ничего человеческого. Лишь пустота и застывшая навеки ледяная ярость.

— Кто вы? — выдохнул я, хотя ответ был мне известен.

Он проигнорировал мой вопрос. Лишь повернулся и направился вглубь дома, жестом приглашая меня следовать за ним.

Я огляделся. Мы находились в огромном холле, сложенном из того же темного камня, что и снаружи. Высокие стрельчатые окна, защищенные решетками, пропускали мало света, и даже в разгар дня здесь царил полумрак. Стены украшали мрачные гобелены и картины, изображавшие сцены охоты и, кажется, нечто куда более зловещее — я разглядел фигуры в черных мантиях, склонившиеся над распростертым телом. Люди на полотнах двигались, вновь и вновь совершая свои страшные деяния. Камин, в котором полыхал огромный огонь, почти не давал тепла — или мне так казалось от холода, сковавшего душу.

Я последовал за хозяином дома. Он привел меня в небольшую комнату, где также горел камин, и жестом указал на кресло у огня. Сам же встал у окна, спиной ко мне, и замер, вглядываясь в бушующую за стеклами метель. Это напомнило мне моего нанимателя, который так же стоял у окна, обнажая передо мной свои душевные раны.

— Благодарю вас, — начал я, — за спасение. Я, право, не знаю, что бы со мной стало, если бы не вы…

— Молчите.

Его голос был низким, хриплым, словно им давно не пользовались. И в нем звучало такое страдание, что у меня по коже пробежал мороз.

Я замолчал. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине да завыванием ветра за окном. Я рассматривал обстановку: старинная мебель, книги в кожаных переплетах, на стене — портрет женщины удивительной красоты, с темными волосами и живыми, умными глазами. Портрет висел в тени, но я ощущал, что глаза эти следят за мной.

— Долго вы здесь живете? — спросил я, не в силах больше выносить тишину.

— Достаточно.

— Один?

Он резко обернулся, и я тотчас пожалел о своем вопросе. В его глазах вспыхнул такой гнев, что я вжался в кресло.

— Вас это не касается.

Он снова отвернулся к окну, и я увидел, как дрожат его руки, сцепленные за спиной. Он боролся с собой, с какой-то кипевшей внутри яростью, и мне стало его почти жаль.

— Простите, — тихо произнес я. — Я не хотел вторгаться в ваши дела. Я просто… благодарен вам за спасение.

Молчание затянулось. Наконец он произнес, не оборачиваясь:

— Метель утихнет к утру. Переночуете здесь. Комната наверху, третья дверь направо. Еда будет на столе. Не выходите до утра.

Он направился к двери, и я, подчиняясь внезапному порыву, спросил:

— Вы Драко Малфой, не так ли?

Он замер на пороге. Не повернулся, но я видел, как напряглась его спина.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Мистер Уизли рассказывал мне о вас.

При этих словах он вздрогнул, словно от удара кнутом. Медленно, очень медленно повернулся ко мне, и я увидел его лицо. Оно испугало меня. Не гневом — болью. Такой огромной, что, казалось, сами стены дома содрогнулись от нее.

— Уизли, — растягивая гласные, повторил он, и имя это прозвучало как проклятие. — Рональд Уизли. И что же он рассказывал?

Я понял, что ступил на зыбкую почву. Но отступать было поздно.

— Он рассказывал о Гермионе, — тихо сказал я. — О вашей… о ней.

На мгновение мне показалось, что он ударит меня. Глаза его вспыхнули безумным огнем, рука сжалась в кулак, и в воздухе запахло озоном — той самой грозовой магией, о которой говорил мистер Уизли.

Но он не ударил. Он зажмурился, сделал глубокий вдох и, открыл глаза. Я вновь увидел в них лишь пустоту.

— Не смейте произносить это имя, — глухо сказал он. — Никогда. Ни здесь, ни где бы то ни было. Иначе я убью вас.

Он вышел, и дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком.

Я остался один. Долго сидел у камина, глядя на огонь и пытаясь унять дрожь. Потом, повинуясь какому-то необъяснимому чувству, поднялся и подошел к портрету в тени.

Женщина с полотна смотрела на меня с мягкой улыбкой. Тёмные кудри обрамляли живое, умное лицо, в глазах теплился тот самый огонь, которого я не нашел во взгляде хозяина дома. Она излучала истинную красоту, идущую не от идеальных черт, а от внутреннего света. Девушка ничего не сказала. Лишь глубоко вздохнула, бросив мимолетный взгляд туда, куда ушел мистер Малфой, и вновь с улыбкой посмотрела на меня.

Под портретом, на позолоченной табличке, я прочел: «Гермиона Грейнджер. 1871-1892 г.».

Двадцать один год. Ей было всего двадцать один, когда она ушла из жизни.

Я долго стоял перед портретом, и мне чудилось, что она смотрит на меня с немым вопросом. Словно спрашивает: «Кто ты? Зачем ты здесь?». Но девушка на картине так их и не задала. Да и я не знал, что ответить.

* * *

Ночь в «Плаче ветров» оказалась самой страшной в моей жизни. Мне никогда и нигде не доводилось испытывать такого гнетущего ощущения тревоги, как в стенах этого проклятого дома. Я лег в отведенной мне комнате, но сон не шел. Дом стонал и скрипел под ударами ветра, где-то хлопали ставни, и сквозь эти звуки мне слышалось иное.

Кто-то ходил по дому всю ночь. Я слышал тяжелые шаги в коридоре, шаги на лестнице, шаги прямо над моей головой. Иногда они стихали, и тогда наступала гнетущая тишина, но вскоре раздавались снова — и так до самого рассвета.

Один раз я отважился приоткрыть дверь и выглянуть в коридор. Там, в полумраке, я увидел фигуру — хозяин дома стоял у окна и смотрел на пустошь. Он был без сюртука, в одной белой рубашке, и я видел, как ветер из разбитого окна треплет его белоснежные волосы. Стекл в окне не было — ни одного, словно их выбило ударом изнутри, и снег залетал в коридор, ложась белым покрывалом на каменный пол.

Драко Малфой стоял неподвижно, вглядываясь в ночную тьму, и губы его шевелились. Он говорил с кем-то — или с чем-то. С пустотой. С ветром. С призраками.

Я тихо закрыл дверь и до утра просидел в углу кровати, боялся пошевелиться.

Утром, как и предсказывал мистер Малфой, метель стихла. Я спустился вниз и обнаружил хозяина в той же комнате, у камина. Он сидел в кресле, устремив взгляд на портрет, и не обернулся на мои шаги. Мужчина выглядел так, будто и не было того ночного происшествия, что мне не посчастливилось лицезреть. Собрав всю оставшуюся волю, я постарался не выдать себя. Но тревожная бессонная ночь уже безжалостно оставила свои следы на моем лице.

— Метель кончилась, — сказал он, к моему счастью, не глядя на меня. — Уходите.

— Благодарю вас за приют, — начал я, но он прервал меня:

— Уходите. И не возвращайтесь никогда. Передайте Уизли… — он запнулся. — Не передавайте ничего. Просто уходите.

Я стоял в нерешительности. Мне хотелось сказать ему что-то, хоть слово утешения, но что можно сказать человеку, который потерял всё? Который уже девять лет живет с призраками, разговаривает с ветром и выбивает стёкла в собственном доме от ярости и горя?

Я молча поклонился и вышел.

Конь, тот самый серый, стоял оседланным у крыльца. Домовик — единственное живое существо, кроме хозяина, которое я видел в этом доме, — молча указал мне на стремя. Я вскочил в седло, и понёсся прочь от «Плача ветров», вниз по заснеженной пустоши, к уютной и тёплой «Норе».

* * *

Мистер Уизли встретил меня на пороге. Его обеспокоенный вид сменился облегчением, когда он убедился, что я цел и невредим.

— Мистер Торн, слава Мерлину! Мы уже посылали за вами, — сказал он. — Где вы были?

— В поместье Малфоев, — ответил я. — Хозяин спас меня во время метели.

Мистер Уизли побледнел.

— Вы виделись с ним? Разговаривали?

— Да.

— И… как он?

Я молчал, подбирая слова.

— Он мертв, мистер Уизли. Он скончался девять лет назад. Просто еще не упокоился.

Мистер Уизли долго смотрел на меня, затем перевел взгляд на темный силуэт скалы с домом на вершине, черневший на фоне бледного неба.

— Да, — тихо произнес он. — Знаю.

Я слез с коня, и тот, словно зачарованный, встал на дыбы, жалобно заржал и унесся прочь, в сторону "Плача ветров", к своему хозяину.

В этот момент, пока мы с мистером Уизли направлялись в дом, нам навстречу выбежала маленькая девочка лет девяти, с копной кудряшек и огромными серыми глазами. Она бросилась к отцу и уткнулась ему в живот.

— Папа, мне приснился странный сон! — затараторила она. — Я видела мужчину в черном, в большом доме. Он звал меня, говорил, что покажет маму!

Мистер Уизли вздрогнул и прижал девочку к себе.

— Это просто сон, Роза, — прошептал он, но в его глазах читался ужас. — Просто сон.

Девочка высвободилась и посмотрела на меня. Ее серые глаза, точь-в-точь как у хозяина поместья Малфоев, внимательно изучали мое лицо.

— Учитель, вы видели того мужчину с вершины? — спросила она. — Правда ли он так страшен, как говорят? Слышала, у него рога и хвост, а из глаз сверкают молнии. Говорят, один взгляд на него превращает в ледяную статую. Но я думаю, это лишь выдумки.

Я, не отрывая взгляда от ее теплых серых глаз, не смог подобрать слов.

* * *

Теперь я сижу в своей комнате и пишу эти строки при свете единственной свечи. За окном снова воет ветер, и мне чудится, будто в его завываниях я слышу голос — низкий, хриплый, полный такой тоски, что сердце разрывается.

Что же привязывает живых к мертвым сильнее цепей или заклятий? Что заставляет человека, обладающего огромным состоянием, древней магией и целым миром, добровольно заточить себя в склепе и разговаривать с призраками?

Ответа я не знаю. Но знаю одно: на этой пустоши обитает не просто горе. Здесь живет проклятие любви, оказавшейся сильнее смерти и потому не находящей покоя.

И маленькая Роза с ее серыми глазами — часть этого проклятия. Она еще не осознает этого. Но скоро узнает. Ведь, осмелюсь предположить, кровь Малфоев течет в ее жилах.