Соратники (гет)

Над Спиридоновкой витал тонкий аромат цветущих лип, каким не могла похвастаться разрекламированная газетами модная «кельнская вода». Он смешивался со столь же пьянящим запахом первоклассного кофе. Бойко вопили мальчишки-газетчики, так же бойко чирикали воробьи вокруг хлебных корок, а рыжебородый дворник в туго облегающем немалое пузцо несвежем фартуке лениво махал метлой, лишая воробьев грядущего ужина. Впрочем, до ужина было далеко: присутственные часы в казенных учреждениях еще не закончились и гуляющая публика пока что не заполнила тротуары.

Знаменитый на всю Москву репортер Владимир Легировский — высокий, богатырски сложенный и походивший скорее на циркового атлета, нежели на журналиста, — сидел под полосатым тентом за одним из столиков, вынесенных на тротуар из кофейни грека Поплохиди, и увлеченно строчил что-то в помятом разбухшем блокноте. Ему не мог помешать ни трезвон трамвая, дребезжавшего по недавно проложенным рельсам, ни юркие тени ушлых курьеров, бороздящих пятки прохожим на своих самокатах.

Но при этом репортер не забывал как бы невзначай коситься на второй занятый под тентом столик, за которым тихо беседовали два весьма примечательных господина. Он знал, кто это, хотя они никогда ему не представлялись, и не сомневался, что оба точно так же знают в лицо и его.

Первый был одет весьма элегантно — в светлой пиджачной паре от хорошего портного, в начищенных туфлях, куда даже пылинка не посмела бы сесть. Острые усики над плотно сжатыми губами и казавшийся скучающим, но на самом деле весьма проницательный взгляд темных глаз дополняли портрет. Если бы Легировскому выпало описывать оного франта в репортаже, он обратил бы внимание именно на эти детали его внешности.

Второй же казался самым обычным «культурным рабочим», то есть небесталанным, развитым и хорошо зарабатывающим мастеровым. Смазные сапоги, чистая, хоть и поношенная, светлая косоворотка и лихо сдвинутый набекрень картуз тем не менее не могли обмануть проницательности Легировского. Как и то, что «мастеровой» картинно вкушал принесенный ему официантом «кофий», налив его в блюдечко, которое он держал тремя пальцами под насмешливым взором франта.

Франтом был чиновник по особым поручениям из Третьего жандармского отделения граф Николай Лопухин, а строил из себя мастерового не кто иной, как начальник московской сыскной полиции Акакий Царапко. Но почему эти двое встретились именно здесь и для чего главному московскому сыщику понадобился этакий маскарад? Репортер точно знал, что короткая русая бородка и усы на скуластом лице «мастерового» были фальшивыми.

Случайность? Стреляный воробей Легировский в такие случайности не верил. Он мог лишь резонно предположить, что и тот, и другой явились сюда за некоей крупной дичью, вернее, чтобы приглядеть, как их люди — филеры Третьего отделения или агенты сыскной полиции — сию дичь будут «брать». У Легировского даже ладони вспотели. Профессия репортера мало чем отличается от профессии сыщика, коего тоже ноги кормят, ведь разнюхать подлинную сенсацию дорогого стоит. А здесь явно назревала именно такая сенсация. Но, как бы он ни вострил уши, напрягая слух, чтобы понять, о чем говорят собеседники за крайним столиком, ничего не получалось.

Ладно же, сказал себе Легировский, продолжая испещрять многострадальный блокнот ненужными каракулями. Думай! Какого сорта дичь могла привлечь сюда одновременно и сыщика, и жандарма?

Он немного поразмыслил.

Сей ребус, скорей всего, имел простую разгадку: разыскивался враг государства (о котором пеклось Третье отделение) — и он же уголовный элемент (забота, соответственно, уголовной полиции). Вывод напрашивался только один: выслеживался некий «экс», то есть революционер-экспроприатор, грабивший банки и страховые общества, не гнушавшийся и крупным разбоем ради великой цели — свержения существующего в России государственного строя. Как вдохновенно вещал писатель Гордый: «Пусть сильнее грянет буря!»

Не так давно Легировский с увлечением прочитал новейшие сочинения проживающей в Цюрихе немецкой социалистки Клары Мракс и понял, что во многом с ней согласен. По крайней мере, он признавал справедливой ее критику безусловного главенства «класса» буржуазии над «классом» трудящихся и присвоения первыми плодов труда вторых. В России подобная несправедливость усугублялась и архаичным общественным строем, сиречь самодержавием с его жестким сословным делением. Так что Легировский в глубине души вполне мог причислять себя к «сицилистам», как говорят крестьяне, подцепившие из газет сей модный термин, обычно употребляемый ими в контексте: «Сицилист?! К уряднику его».

Будучи прожженным циником по самой природе своей профессиональной деятельности, Легировский считал, что в ближайшие лет пятьдесят идеи Клары Мракс умами всей России не овладеют — прежде всего потому, что эта Клара была женщиной, следовательно, второсортным существом по меркам большинства россиян. Чего такого умного может выдумать баба? Да не смешите! Даже к избирательным урнам женщины допускались в том случае, если сумели доказать свое интеллектуальное и моральное равенство с мужчинами — научными трудами, творческой деятельностью, меценатством или благотворительностью. И это не только в России, но и в просвещенной Европе.

Но боевой отряд, так сказать острие копья, приверженцев новой социальной теории творил достаточно громкие дела и — Легировский это признавал — был опасен для существующего государственного порядка. Хотя сама Клара Мракс и ее теоретики-сподвижники террор как метод борьбы решительно отвергали, полагаясь только на движение к революции широких народных масс. Тем не менее, не имея пока возможности свергнуть ненавистный порядок снизу, самые отчаянные социалисты пытались расшатать его сверху путем заговоров, считая себя вправе вершить правосудие над эксплуататорами. Вполне резонно было предположить, что охранка, как в народе называли Третье отделение, и уголовный сыск караулят возле кофейни Поплохиди какого-нибудь опасного главаря эксов.

Но где же сей злодей может обретаться? Легировский огляделся, сделав вид, что разыскивает официанта. Предположение у него было только одно — нумера Сичкина, располагавшиеся как раз напротив кофейни, вполне приличная гостиница, не клоповник какой-нибудь на Божедомке.

Он еще сильнее подобрался, готовый в любой момент вскочить и кинуться к месту происшествия, несмотря на то, что официант в красной феске с кисточкой принес и поставил на его столик новую чашку кофию со сливками. Тем более что он наметанным глазом углядел, как Лопухин полез за папиросой, а потом оставил открытым на углу стола свой серебряный портсигар. Царапко же, едва заметно качнув головою, вынудил его этот портсигар закрыть и убрать. Было ясно, как день, — Лопухин пытался увидеть там, как в зеркальце, отражение того, что будет происходить… хм, пожалуй, на втором этаже нумеров Сичкина, по правую сторону!

И точно! Под невнятные крики и оханье прохожих с балкона одного из нумеров второго этажа резво выпрыгнул некий господин, достаточно приличный с виду, но выпустивший пулеметную очередь самых непотребных ругательств, когда пузатый дворник в несвежем фартуке, отбросив метлу, схватил его в охапку. Дворник не дал прыгуну даже подняться с мостовой. Краем глаза Легировский успел увидеть довольную усмешку «мастерового» — Царапко неспешно встал с места, чтобы подойти к краю тротуара, Лопухин же остался сидеть как сидел и едва ли не зевал. Сработали агенты сыскной полиции, понял репортер, опрометью кидаясь к нумерам. И удачно сработали!

Он поспел как раз вовремя, чтобы вблизи узреть второй акт этой драмы: трое агентов в штатском выволокли на крыльцо еще одного господина — в модном сюртуке, но изрядно расхристанного, с растрепанными темными волосами.

— Руки прочь, канальи! — гневно кричал он, отбиваясь. — Хамы! Как смеете! Я барон Герц!

Легировский, заслышав это, едва не присвистнул от восторга. Герца он в лицо не знал, но слышать о нем в последний год доводилось. Тот был скорее героем светской хроники, а не уголовной: этакий Ноздрев из сочинений писателя Крохаля, волокита, позер и, возможно, карточный шулер.

«Дворник», отбросив вместе с метлой весь свой маскарад, свистнул лихачу-извозчику и принялся заталкивать пленника в подкатившую пролетку, исподтишка поддавая ему пудовым кулаком под ребра. Один из агентов вместе с Герцем уселся туда же, второй вскочил на козлы рядом с извозчиком. Третий же, тяжело дыша и отдуваясь, развернулся и направился обратно в нумера, видимо для обыска.

Легировский еще раз увидел удовлетворенную усмешку Царапко, когда замахал другому извозчику, очень кстати подвернувшемуся. Он твердо намеревался проследить за задержанными до самого участка, чтобы репортаж вышел полноценным.

А еще он увидел, обернувшись на ходу, как из-за столика неторопливо поднимается Лопухин и вместе с начальником сыскной полиции направляется отнюдь не в нумера Сичкина, а во двор доходного дома над кофейней Поплохиди. С чего бы это? Загадка! Легировский понял, что придется еще раз сюда вернуться, и только обрадовался этому. Пускай и не для репортажа, но он был обязан разгадать сию загадку.

* * *

Поднимаясь вместе с Лопухиным в наемную квартиру на втором этаже доходного дома, что стоял как раз напротив нумеров Сичкина, начальник сыскной полиции был непривычно оживлен и даже позволил себе лукавую улыбку, поглядывая на графа. Заметно было, что он до крайности доволен блестяще проведенной своими агентами полицейской операцией. Но он не произнес ни слова, пока не открыл обшарпанную дверь собственным ключом, пропустив Лопухина вперед. Тут у него, видимо, иссякло терпение, поскольку и Лопухин предпочел помалкивать вместо ожидаемых расспросов — куда, мол, ведете и зачем? Заговорил сам:

— Бьюсь об заклад, Николай Николаевич, что этакого оборудования у вас в Третьем отделении пока нету. А уж тем более такого технического гения, как Семен Тужилин. Он же Сенька Тузик, бывший скокарь, а ныне наш специальный агент. Не тушуйся, Сеня, перед тобою граф Лопухин из Третьего отделения.

И он весело похлопал по плечу худосочного голубоглазого юнца. Юнец вытянул губы трубочкой, словно собирался присвистнуть от изумления, и неловко поклонился, едва ли ножкой не шаркнув, как гимназист. Да он и походил скорей на бывшего гимназиста, чем на бывшего скокаря, сиречь квартирного вора.

Царапко отошел в сторону, пропуская графа в небольшую комнату, где самым примечательным был громоздкий агрегат, с помощью которого нацеливалась куда надо висевшая на блоках предлинная фибровая труба, соединенная со стальной иглой.

— Фонограф — чудо техники! — торжественно провозгласил начальник сыскной полиции. — Через улицу, через оконные стекла любой разговор записывает.

Он указал на стоявший рядом с агрегатом продолговатый ящик. В нем вертикально располагались в специальных гнездах восковые валики с наклейками по торцам.

Лопухин взглянул на Царапко с уважением и признал:

— Верно, Третье отделение пока что таким оборудованием не обладает. — И, помолчав, добавил: — Неужто по распоряжению обер-полицмейстера введены сии новшества?

— Вопреки, — кратко ответствовал Акакий Фразибулович и вновь обратился к своему техническому гению: — Записал, Сеня?

Тот важно подтвердил:

— А как же! Желаете послушать?

Не дожидаясь подразумеваемого ответа, он принялся ловко колдовать с валиками, радуясь вниманию больших начальников, и скоро оба прильнули к дивному агрегату, пытаясь разобрать сквозь шипение и свист то, что произносилось в нумерах второго этажа дома напротив бароном Герцем и его компаньоном.

Один голос был высоким, резким и раздраженным, его было слышно лучше, но, к сожалению, говоривший все время расхаживал по номеру, не в силах, видимо, усидеть на месте, поэтому звук то приближался, то отдалялся.

— Герц, — одними губами произнес Царапко, и Лопухин только кивнул, напряженно вслушиваясь.

— Допустим, вашего афериста мы использовали втемную, он и понятия не имел, как обернулась бы для него операция с этими швейцарскими часами. Он плотно сидел у нас на крючке и был бы вынужден отдать все, что нам потребно.

Собеседник что-то невнятно промямлил.

— Да, операция провалилась, потому что этого… как его там… Шлему опознали. Очень досадно, ибо после такого финта самодержавная семейка опозорилась бы на всю Европу.

Снова невнятное мычание в ответ и четко произнесенное:

— Цесаревич, наследник Константина, Михаил, вот кто опозорит Романовых на всю Европу. Глупец и пьянчуга.

— Прекрасно, — нетерпеливо перебил Герц, — но, прежде чем этот самодур займет трон, который под ним затрещит, может пройти несколько лет. Кроме того, за ним следует брат Дмитрий, коего все описывают как толкового умника. Мне нет дела до того, что вожди-чистоплюи осуждают наши методы и отмежевываются от нас. Дмитрия необходимо превентивно убрать, чтобы прогнившая империя побыстрее зашаталась и рухнула.

— Раздавив при том миллионы неповинных людей, — не выдержал Лопухин, словно бы оба собеседника находились перед ним, и Царапко предостерегающе вскинул руку.

Но в рупоре фонографа вдруг послышался треск, глухие удары, какой-то топот и дребезг. Запись оборвалась.

— Ваши агенты вломились в номер, — определил Лопухин, досадливо сдвинув брови.

Акакий Фразибулович пожал плечами:

— Оба наговорили достаточно, чтобы быть обвиненными в подготовке покушения на жизнь Дмитрия Константиновича, например. Ну это по вашей части. А по моей — связь со Шлемой Рубинштейном, он же схваченный нами в декабре аферист Штрегель. Я и не подозревал, что за всей этой темной историей могут стоять эксы.

— Я подозревал, — коротко отозвался Лопухин, взглянув на Сеньку Тузика, продолжавшего увлеченно возиться с фонографом. — Идемте, господин начальник, по дороге договорим. Всего хорошего, господин Тужилин.

Сенька растерянно захлопал белесыми ресницами. Несомненно, этакой благосклонности от графа он не ожидал.

— Насколько вы доверяете своему… скокарю? — негромко осведомился Лопухин, когда они вышли из наемной квартиры и Царапко снова запер за собой дверь.

— Он умен, — медленно проговорил Акакий Фразибулович. — Ему интересно заниматься тем, чем он сейчас занимается, вместо того чтобы вскрывать замки. Он не хочет возвращаться к прежнему ремеслу. Он благодарен мне за то, что я спас его от каторги. И я плачу ему из собственных средств. Учитывая оное, полагаю, что я могу ему доверять.

Лопухин наклонил голову:

— До определенных пределов.

— До определенных пределов, — согласился Царапко.

— Хорошо. Но вы же понимаете, что эта ваша… фонографическая запись — не аргумент для суда.

— Зато аргумент для допроса, — хмыкнул Царапко, толкая тяжелую дверь подъезда. — Визави Герца — вот слабое звено. Сам Герц, как можно судить по этой записи, — никакой не повеса и не мот, это всего лишь маска, под которой его знают в свете. Холодный, расчетливый преступник, возможно, даже палач. Мне не терпится допросить обоих этих субчиков.

После темноты пропахшего мышами сырого подъезда солнечный свет ударил в глаза, и Царапко не сразу заметил, что на углу дома почти пританцовывает от нетерпения не кто иной, как вернувшийся сюда репортер Легировский. Его будто вырубленное из камня лицо было необычайно взволнованным, он раскраснелся, утирая платком вспотевший лоб, и кинулся к сыщикам, едва те вышли из подъезда.

— П-прошу прощения, господа, — выпалил он, — я Легировский, Владимир Легировский, репортер.

Царапко и Лопухин коротко переглянулись, и первый сдержанно произнес:

— Мы знаем, кто вы, так же, как и вы, по-видимому, осведомлены о нас. Говорите, только тише.

«Что-то еще произошло, что-то на редкость паршивое», — понял он с упавшим сердцем.

— Арестованный сбежал из пролетки, — тихо и быстро проговорил Легировский, вертя в руках платок. — Выхватил у вашего агента револьвер и застрелил обоих, а третьего, дворника, подранил. Ушел дворами.

— Который? — выдохнул Царапко, заранее зная ответ.

— Герц.

— А второй задержанный? — быстро спросил Лопухин.

Легировский поежился и ответил так же коротко:

— Он и его убил.