Грозовая свежесть её духов (гет)

Форум зельеваров проходил в залах, примыкающих к Золотому храму: здесь было достаточно пространства, чтобы с удобством разместить сразу все секции, не рискуя встретиться с любопытством магглов, а местный магический фон поддерживал в равновесии внутренние энергии участников, позволяя им дольше сохранять бодрость и ясность ума. Сюда стекались алхимики со всей Азии — молчаливые брамины, увешанные бусами и браслетами из рудракши, сухонькие тибетские ламы с волшебными мешочками хорме, колдуньи из Кералы, чьи сари пропахли миррой, и некроманты из Ассама, с грубоватыми руками, впитавшими запахи уксуса и острого перца, прибыло и несколько даосов, с бутылями из тыквы-горлянки на поясах, и запечатанные в них напитки источали приятное сочетание имбиря, аниса и кардамона; озирались по сторонам и немного брезгливо морщили нос европейские учёные, всё ещё пытающиеся наложить сетку своих научных протоколов на живую ткань индийской традиции. От последних запаха почти не исходило — и потому казалось, что их физическое присутствие было лишь номинальным, иллюзорным, не производящим никакого эффекта на ход форума: они не были включены в событие, значения которого не могли постичь, да и многие из них приехали лишь для того, чтобы попасть на предстоящий праздник огней и привезти на родину пару рассказов о милых, но невежественных дикарях, пренебрегающих основными постулатами зельеварения, утверждёнными Лигой зельеваров, и использующих слишком большой процент немагических растений в своих смесях, чтобы те можно было по праву именовать зельями.

Гермиона, одетая в простое хлопковое сари цвета молодой листвы, чувствовала себя здесь одновременно чужой и своей: она грелась в потоках дружелюбия и заботы, исходивших от одетых в полувыцветшие оранжевые ткани геше, но она не могла понять, какой магией те пользовались, чтобы так оздоровить атмосферу собрания, и все её предположения, которые она в ожидании начала перебирала в уме, разбивались вдребезги. А потом прозвучал гонг, несколько ринпоче и лаоши выступили с приветственными речами, были спеты непонятные, но приятные на слух мантры, несколько девушек, пританцовывая, обошли залы с лампадками в руках, так что клубы ладана и шафрана заполнили всё пространства до потолка, и началась собственно научная часть.

Она слушала доклад о влиянии лунного цикла на расаяну, ток сока и магических энергий в теле растения, и делала пометки в блокноте, как вдруг её обоняние привлёк тонкий и свежий аромат, совершенно не индийский, резкий и одновременно мягкий. Она подняла глаза — и столкнулась взглядом с пронзительными серо-голубыми глазами, светлыми, почти белёсыми, и очень влажными, напоминающими северное море в период краткого затишья.

На пороге стоял высокий мужчина. Он пах дикой морозной мятой, эвкалиптом и чем-то английским — мокрой шерстью, морской солью и предчувствием льда, который вот-вот покроет изморозью полупожухшие листья. Его светлые, почти белые длинные волосы были стянуты в низкий хвост, открывая высокий лоб и полуиронично вскинутые брови. Он смотрел на мир с той спокойной, уверенной благосклонностью, которая свойственна людям, привыкшим, что мир им улыбается в ответ. Это был доктор Кай Кавьяс. Его имя знал каждый уважающий британский маг, но никто не смог бы с уверенностью сказать, где тот учился и откуда вообще появился в Англии: просто однажды, через пару месяцев после войны, в ведущем Вестнике зельеваров вышла его первая статья об антидотах к змеиным ядам и драконьему бешенству, вызвавшая фурор в научном сообществе, а за ней последовало ещё несколько не менее глубоких исследований, повысивших процент удачных исцелений от тёмномагических проклятий и пыточных зелий в Мунго. Некоторые поговаривали, что невозможно было так тщательно подобрать составы лекарственных зелий, не зная всех подводных камней кровной магии и не будучи включённым в определённые события, свершавшиеся во внутреннем круге Упивающихся смертью, — но статьи были так обескураживающе хороши и новы, что каждый из зельеваров решил для себя, что сохранение нейтралитета в суждении и отношении к восходящей звезде магической медицины — выражение главной научной добродетели, и не важно, откуда доктор Кавьяс получал свои данные: в конце концов, соверши он что-то непростительное, им бы давно интересовался Визенгамот, в простонародье и среди орденцев часто именуемый ненасытным Behemot`ом.

Доктор Кавьяс был англичанином, как и сама Гермиона, но в нём чувствовалась какая-то южная, индийская расслабленность — возможно, переданная через поколения, ведь его фамилия выдавала корни, уходящие в тамильские земли, хотя лицо казалось совершенно правильным английским. Поговаривали даже, что его род восходил корнями к знаменитому божественному правителю Кею Кавусу, воспетому Фирдоуси в "Шах-наме", славному царю всего Ирана. Но что его потомки могли забыть на туманном Альбионе?.. Другие, отметившие любовь доктора Кавьяса к поездкам в Индию, Тибет и Монголию, а также его весьма поэтический стиль изложения собственных исследований, близкий к восточным трактатам в стихах, посмеивались, что имя его связано с древней индийской профессией кави, поэтов-провидцев, и потому ему бы больше пошло издавать сборники стихов и держать салон прорицаний — но их голоса быстро стихли: за изящный слог ежегодные премии не присуждали. Изящнее доктора в былые времена изъяснялся, пожалуй, только профессор Северус Снейп, которого коллеги, подшучивая, называли заклинателем жизни и смерти, но теперь его труды стали недосягаемым идеалом для нового поколения учёных. Увы, посмертно.

Доктор Кавьяс тоже сразу почувствовал присутствие соотечественницы.

Он шёл по залу прямо к ней, вежливо кивая коллегам, как вдруг ему показалось, будто пространство перед ним лопнуло от сильного натяжения, а время рухнуло наземь, бессильное перед полубожественным видением. Среди мускусно-медовой, пряной духоты, среди запахов, которые настойчиво лезли в ноздри и проникали в мозг, словно назойливые торговцы на базаре, прошёл электрический разряд. Это было подобно тому, как если бы в душной комнате, набитой людьми и табачным дымом, распахнули окно в весеннюю английскую грозу.

Его сердце пропустило удар.

Мисс Гермиона Грейнджер сидела в углу, невысокая, с густой копной каштановых волос, с бледной пока ещё кожей и совсем лёгким макияжем, без украшений и ярких лент или накидки, и всё же она одна сейчас источала для него какой-то внутренний свет, исходивший с иного плана бытия. Её жасминовые духи были совсем слабенькими для Варанаси и терялись в смешении прочих благовоний и масел — но само её существо буквально пело на жасминовом языке. Он почувствовал лёгкое головокружение. Доктор-скептик, врач, рационалист, человек, который привык ставить диагнозы, а не получать их, вдруг осознал, что его пульс участился, а ладони стали влажными.

— Вы мисс Грейнджер? — сдерживая порыв и надеясь, что в гуле зала стук его сердца будет не слишком слышим, спросил он, подходя, но его голос прозвучал чуть более хрипло, чем он того хотел. — Профессор Сомаяджи говорил о вас. Когда он прислал приглашение на форум, он прямо-таки настаивал на нашем с Вами знакомстве. Я — доктор Кай Кавьяс. Кажется, мы оба забрались слишком далеко от дома, чтобы не встретить друг друга.

Она подняла глаза. Карие, внимательные, с той особой, всезнающей умудрённостью, которая появляется у людей, переживших войну. Потом улыбнулась — вежливо, открыто, дружелюбно, но вместе с тем как-то полуотстранённо и непонимающе: в зале было много куда более достойных приветствия академиков и магистров. В её взгляде не было буйства той силы, что ударила в него. Только интерес коллеги. Наверное, что-то подобное пару или тройку тысячелетий назад чувствовали звёзды над арийской степью, когда герой-громометатель Индра выпустил вверх с холма свою молнию по направлению к небесам, но не достиг ни Арктура, ни Веги, а лишь затмил их блеском подвига.

— Доктор Кавьяс, — она протянула руку, и когда её пальцы коснулись его ладони, он ощутил не жар, а прохладу. Ту самую прохладу горной реки, что обещал её запах. Её рука словно протекала сквозь его пальцы, чужая и неуловленная. — Я слышала о ваших работах по антидотам от змеиных ядов. Очень впечатляет. Как жаль, что она не появилась всего парой месяцев ранее...

— Змеиные яды — это лишь способ говорить о Переходе, о предельной возможности нашего существования в этом мире, — сказал он, всё ещё не отпуская её руки и пытаясь увлечь в русло разговора. — Яд — это граница между жизнью и смертью, это точка трансформации, где красота распада, подобная вспышке сверхновой, сменяющаяся элегантностью и упорядоченностью восстановления. Всё яд, всё лекарство, Природа беззлобна: стоит чуть-чуть изменить дозировку — и лекарство становится убийцей, а убийца обращается ангелом надежды и спасения. Есть внутренняя точка равновесия в растении и в минерале, и сам по себе тёрн не всегда свивается в венец муки, как и лавр не каждый раз увенчивает голову победоносца. Найдя путь к этой точке, можно изменить судьбу и так запечатать врата жизни, что Смерти долго не удастся сорвать этой печати; встав твёрдо в этой точке, можно приручить лихорадку и выдрессировать рефлексы, заставляя их послушно сворачиваться у ног хозяина, и даже из иссушенной надежды можно извлечь экстракт веры. Меня всегда интересовала эта точка. Когда она найдена, жизнь — это дозировка, которую нужно подобрать с ювелирной точностью.

Она наконец высвободила руку, и он почувствовал, как тепло её кожи осталось на его пальцах. Её глаза посветлели — но он не был уверен, что, глядя на него, она не вспоминала кого-то ещё, неосознанно полуулыбаясь.

— Точка бифуркации, — уточнила она. — В западной медицине это назвали бы пороговым состоянием. Хайдеггер говорил, что только перед лицом смерти человек подлинно становится собою; что ж, а Вы оправдали не-человеческое, позволив и Природе тоже обрести своё подлинное "я" в Ваших исследованиях. Хайдеггеровское "бытие-к-смерти" открывает нам перспективу единого, целостного видения... Тогда, надо полагать, Вы сами должны были пережить опыт предстояния перед смертью, чтобы достичь точки равновесия бытия. Но потом Вы должны были отсечь её точным скальпелем, иначе Вам бы не удалось сохранить устойчивость в новой перспективе. Вы отказались от неё, вывели за границу Вашего мира. Но здесь, — она обвела рукой зал, наполненный запахами, которым она не знала пока названий — здесь, кажется, смерть — не враг и не предел, а фон. Постоянный, неизбывный. Как дыхание, как струна жизненной силы, задетая пальцем искусной певицы.

— Или как запах, — добавил Кай. — Вы заметили, что здесь, в Варанаси, смерть пахнет иначе, чем в наших моргах? Там — формальдегид, стерильность, отрицание, отчаяние или смирение, но всегда — потеря. Здесь — густая, томящая сладость, текущая по каждой улице и вливающаяся в воды священной реки.

Они говорили долго, переходя из зала в зал, и Гермиона впервые за несколько дней чувствовала, что её ум — этот вечно работающий механизм — находит опору в собеседнике. Кай был понятным. Он цитировал Сартра и Камю, спорил о феноменологии восприятия, и его запах — эвкалипт и мята — казался ей островком чего-то знакомого, такого близкого английского и рационального, в море чужого. Когда-то давно, в Хогвартсе, она пережила настоящий душевный переворот, когда осознала, что нельзя полагаться на одно лишь заучивание и законы логики в мышлении, и с тех пор всё искала лекарство, которое бы успокоило её непонятную, ни на что конкретно не направленную тоску. Кай мог бы стать таким лекарством.

Но когда вечером, после закрытия первого дня форума, они вышли на набережную, и Солнце начало уже клониться к закату, всё ускоряя свой бег, своё падение в вечерний сумрак, и окрашивая Ганг в цвет ржавчины, состарившегося и умирающего металла, она вдруг поймала себя на мысли, что аромат эвкалипта начал тяготить её, и она неосознанно искала какой-то иной ноты, пару раз померещившейся ей в закоулках Варанаси. Что-то, чего она ещё не знала и не понимала, уже звало её из глубин города, и срывалось на крик, вырываясь из горла города навстречу распахнутому жёлтому небу.

— Что вы ищете здесь, Гермиона? — спросил Кай, глядя на реку.

— Я ищу жизнь, настоящую, подлинную жизнь, — ответила она после долгой паузы. — После войны я думала, что знания спасут. Что если я пойму, как работает тело, как работает зелье или заклятие, я смогу контролировать смерть, я спасу тех, кто мне дорог, и верну близких, утративших память обо мне, перезапущу отнятую у них жизнь... Но здесь… я начинаю понимать, что контроль — это иллюзия. Что, возможно, нужно не спасать от утрат и смерти, а позволить им свершиться. Что нужно познать патологию, чтобы оценить норму, и пережить болезнь, чтобы понять здоровье.

Какое-то время Кай молчал. Его сосредоточенные, неожиданно серьёзные серо-голубые глаза смотрели на неё с чем-то, похожим на благоговение и понимание.

— Вы удивительная, — сказал он наконец. — Большинство людей бегут от этого вопроса. А вы идёте ему навстречу.

— Не иду, — она покачала головой. — Я просто не могу бежать. Я уже пробовала. Не получилось. Расскажите мне о Вашем опыте смерти.

— Уже поздно, и ночные разговоры о смерти нередко навевают леденящий ужас на юных леди. Я обязательно расскажу, но в другой раз, — ответил Кай, заботливо набрасывая палантин на плечи своей спутницы. Внутренне он ликовал от того, что смог увлечь и заинтриговать девушку. И пока они молча шли по ступеням вдоль реки, ему вдруг пришло на ум, что идти вот так они могли бы вдвоём, взявшись за руки, целую Вечность, словно боги, с лёгким интересом наблюдая, как одно поколение сменяется другим и как сквозь все эпохи проходит единый пламенный жизненный порыв, как растут дети и беспечально умирают старики, и как всё течёт и течёт по земле Ганга... Их пути не было бы конца, потому что бессмертие освещало бы каждый их общий шаг. В их жилах тёк бы сок блаженства, — тот самый, который в Индии звали Амритой, — и это была та самая расаяна, о которой ни слова не сказал первый из утренних докладчиков. А на их пути непременно распускались бы белоснежные звёзды жасмина.