Мораль в полутенях (джен)

Первый рабочий день с Фрэнсис прошёл без происшествий: Хейзел не сделала чего-то глупого или раздражающего, Оз, который лично довёз девушку до нужного дома, попутно рассказав о её обязанностях более подробно, практически ни разу не нагрубил, а сама его мать никуда не вышла без присмотра и, следовательно, не потерялась.

В половину десятого вечера Хейзел возвращается домой. Как и всегда, заходит в подъезд, поднимается на второй этаж, удивляясь тому, что лампочка на лестничной площадке работает и что её никто ещё не скрутил, запускает руку в карман плаща, чтобы достать ключи, и замирает: коврик возле входной двери сдвинут; едва заметно, меньше, чем на дюйм, но сдвинут. Она кидает опасливый взгляд на дверную ручку, не замечая ничего необычного, однако это не заставляет затихнуть зарождающуюся где-то глубоко в сердце тревогу.

Кто-то мог просто задеть коврик, проходя мимо; конечно, такую ситуацию сложно представить, ведь для этого нужно было бы значительно отойти от лестницы, но допустим, что человек… просто ошибся дверью. Может, перепутал этаж? Или искал квартиру друга? Могло случиться что угодно, из-за чего коврик чуть подвинули.

Хейзел обязательно бы поверила в такую случайность, если бы не тот факт, что теперь она работает на Пингвина, который занимает далеко не последнее место в преступном Готэме. Если прибавить ещё и то, что за девушкой следят (постоянно или время от времени — ей, увы, неизвестно), то можно сделать простой вывод, что недоброжелатели уже прознали о её новой деятельности. Ведь не просто же так Оз станет заходить в квартиру к какой-то девушке из бедного райончика?

Она так и не вытаскивает ключи из кармана; вместо этого продолжает смотреть на дверную ручку, словно ожидая, как кто-то выскочит из квартиры. На душе становится совсем неспокойно — они запросто могли вскрыть замок и проникнуть внутрь. А если они так поступили, то не просто так: стоит ожидать очередных угроз, неизвестно чем подкреплённых.

Делает шаг назад, едва заметно качая головой и наконец отворачиваясь от двери в сторону лестницы. Взгляд беспорядочно перепрыгивает с перилл на ступеньки, со ступенек — на пол, с пола — на пододвинутый коврик, и так по кругу. Конечности холодеют, и уже до боли знакомое чувство расползается по всему телу Хейзел — страх; как зыбучий песок: медленно утягивает в себя, не давая возможности выбраться. Ноги деревенеют, отказываясь подходить к лестнице.

Рваный вдох, и девушка, стиснув зубы и сжав руки в кулаки, сдвигается с места. Медленно, стараясь не издать ни звука: если в её квартире действительно кто-то есть, он может подслушивать. Невольно проносится мысль, что отсутствие дверного глазка прямо сейчас очень кстати — так Хейзел может остаться незамеченной. Но что она будет делать дальше?

Этот невинный вопрос настигает её на лестничном пролёте между этажами, заставляя остановиться и замереть. Испуганно переводит взгляд наверх, туда, где находится её квартира, и слышит какие-то доносящиеся оттуда звуки. Или ей это уже мерещится? Да нет же, это… звук открывающейся двери.

Сердцебиение вмиг учащается, и вот Хейзел уже сбегает по лестнице на первый этаж, с ужасом понимая, что шаги, раздающиеся пока что не так близко, сначала слышатся равномерными, а затем ускоряются. Сомнений в том, что это именно тот, о ком она думает, почти не осталось. Когда она толкает дверь подъезда, выбегая на улицу, шаги раздаются ближе, но всё ещё не за спиной.

— Чёрт… — выдыхает Хейзел, отдалившись от дома на несколько футов, и оборачивается: мужчина в чёрной одежде вырывается из подъезда и тут же поворачивает в её сторону. — Чёрт! — паникующим шёпотом вновь ругается она себе под нос, переходя на бег.

Долго играть в эту бессмысленную погоню не получится, нужен план. Что вообще от неё хотят? Снова напомнить об этих чёртовых деньгах, вокруг крутится их мир? Или выведать — а может и выбить — информацию о вчерашнем неожиданном госте и извлечь из этого хотя бы какую-то выгоду? В любом случае, с этим нужно что-то делать, причём, срочно, потому что она не привыкла к длительным вечерним пробежкам.

Едва ли пробежав квартал, она заворачивает за угол и резко переходит на шаг, часто дыша; ей кажется, что лёгкие сейчас сгорят, а икры ног нещадно сводит от такой непривычной активности. Хейзел вновь оборачивается, ожидая преследователя, и параллельно нащупывает в кармане электрошокер, судорожно делая наброски плана на ближайшие несколько секунд.

В свете фонаря показывается тень, а через секунду и сама фигура преследователя. Хейзел гордо приподнимает подбородок, стискивая зубы и всем своим видом показывая, что её нельзя испугать, хотя сердце колотится как бешеное, чуть сбивая дыхание. Мужчина делает шаг ей навстречу, и она видит лишь его глаза; все остальные части лица скрыты чёрной тканью, на голову вдобавок натянут капюшон.

Она никогда не видела его лица. Ни его, ни тех двух других. Они всегда маскируются. Имён она и подавно не знает.

Преследователь останавливается прямо перед ней, и тогда она крепче сжимает электрошокер в кармане плаща. Смотрит на него со страхом, хотя и старается спрятать его за стеной храбрости и спокойствия; получается плохо, и мужчина хитро прищуривается.

— Невежливо убегать от разговоров, Уэбстер, — подаёт голос, абсолютно лишённый злости. — Второй день подряд возле твоего дома останавливается машина фиолетового цвета, — он переходит сразу к делу, не церемонясь. Хейзел молча смотрит в его тёмные глаза, поджидая момент. — И сегодня утром ты в неё садилась. Не хочешь ничего рассказать?

Девушка пожимает плечом, словно не понимая, о чём идёт речь. Похититель окончательно сокращает расстояние между ними и с притворной заботой поправляет воротник её плаща, заставляя ту напрячься всем телом.

— В Готэме фиолетовая машина только у Пингвина, — недружелюбно продолжает он, не отнимая руки от её плаща. — Что вас связывает?

Вместо ответа Хейзел резко вытаскивает электрошокер из кармана и приставляет к шее преследователя, нажимая на кнопку. Чужие пальцы тут же отцепляются от неё, однако она не отпускает его ещё несколько секунд; когда видит, что мужчина начинает терять сознание, отталкивает его, и тот совсем неаккуратно падает на землю, лишённый сознания.

И всё-таки она ни разу не пожалела о потраченных на такой мощный электрошокер деньгах — это слишком полезная для Готэма вещь.

Совершенно не понимая, сколько времени преследователь проваляется без сознания, девушка быстро прячет электрошокер обратно и садится на корточки, начиная обыскивать чужие карманы на предмет хотя бы каких-то документов. В карманах куртки — ничего, однако в заднем кармане штанов она обнаруживает водительское удостоверение. Немного осмелев, Хейзел стаскивает с мужчины капюшон, а затем опускает ткань, прикрывавшую половину его лица, и сравнивает внешность, убеждаясь, что это его документы. Всё сходится. Теперь у неё есть хотя бы что-то.

Не желая больше здесь задерживаться и испытывать судьбу, она поднимается и уходит прочь; куда идти — сама не знает, однако становится совершенно понятно, что дома её будут ждать. Нужно какое-то безопасное место, где её не станут искать или куда просто побоятся сунуться. Но у неё совершенно нет вариантов, кроме как затеряться на людной улице, однако и там её через некоторое время найдут — это лишь вопрос времени.

Петляя между кварталами, Хейзел нервно закусывает внутреннюю сторону щеки. Сердцем снова овладевает тревога, из-за которой навязчивые мысли вертятся вихрем в голове: ей некуда идти, её найдут, из неё хотят вытянуть информацию любой ценой, за ней следят, её просто так не оставят в покое; от всего этого ей становится совсем плохо, и она вынуждена остановиться посреди одной улицы, по которой снуют люди, и отойти к стене неизвестного кирпичного здания. Опускает голову, чуть сгибаясь, и пытается восстановить сбившееся из-за смешанных чувств дыхание. Прикрывает глаза и сжимает руки в кулаки так сильно, чтобы короткие ногти впились в кожу; физическая боль должна отвлечь и хотя бы как-то облегчить душевное состояние.

Она мысленно перечисляет все варианты ещё раз. Друзей нет — переждать у них не получится. Если прятаться по метро и беднейшим районам Готэма, они рано или поздно её найдут. Домой возвращаться в ближайшее время смысла точно нет. Разве что…

Сделав глубокий вдох, Хейзел открывает глаза и выпрямляется. Достаёт из кармана телефон, открывает список контактов и сразу же натыкается взглядом на недавно добавленный; он прямо так и записан — Оз Кобб. Она колеблется, всё ещё обдумывая этот вариант, кажущийся ей единственным на данный момент выходом. Самое плохое, что может случиться — он её пристрелит; но поскольку это могут сделать и её преследователи, то страшно от такой перспективы не становится.

Наконец осмелившись, она нажимает на кнопку вызова и прикладывает телефон к уху. Проходит три гудка, прежде чем он отвечает на звонок.

— Я не отвлекаю? — начинает Хейзел издалека, стараясь звучать спокойно, хотя волнение с каждой секундой становится всё больше, и она понимает, что чем раньше она изложит суть сложившейся ситуации, тем лучше.

— Смотря зачем звонишь, — с лёгкой усмешкой отвечает он.

— Меня преследуют, — выпаливает девушка, сжимая пальцы свободной от телефона руки в кулак. — Мне некуда идти, и… — трясёт головой, отмахиваясь от беспорядочных мыслей. — Они видели, как я садилась к тебе в машину сегодня утром. Они что-то хотят и точно не…

— Ты сейчас серьёзно? — с явным недовольством уточняет он, и по телу Хейзел пробегают неприятные мурашки. — Боже, ну что за день… Где ты?

— Я… сейчас, — она оглядывается в поиске указателей и, увидев его, называет улицу и номер дома, возле которого стоит. — Это в нескольких кварталах от…

— Да знаю я! — отмахивается Оз, перебивая девушку. — Жди.

И завершает звонок. Хейзел ещё пару секунд стоит, приложив телефон к уху, а после заторможенно моргает и убирает его обратно в карман плаща. По интонации собеседника не совсем понятно, что он захочет с ней сделать по приезде — то ли убить, чтобы его эта вся ситуация не касалась, то ли помочь, чтобы… что? Здесь причин уже нет.

Она нервно озирается по сторонам, пытаясь высмотреть в толпе людей того самого преследовавшего её человека, хотя разумом понимает, что вряд ли это получится — в конце концов, никто не знает, что она убежала именно сюда. С другой стороны, пока один преследовал её, другой мог просто наблюдать. Так сказать, на всякий случай. И эта мысль уже не даёт покоя Хейзел.

Хочет уже сделать шаг в сторону, чтобы хотя бы немного пройтись, как тут же одёргивает себя: ей сказали ждать, следовательно, никуда не уходить. Теперь в голове крутится лишь один вопрос: как долго придётся здесь простоять? Впрочем, через несколько минут ответ приходит сам собой; вернее, приезжает на машине сливового цвета и отворяет переднюю дверцу, как бы намекая на то, что нужно немедленно сесть внутрь. Хейзел это и делает.

— Сейчас за тобой тоже следили? — сосредоточенно спрашивает Оз, когда она садится в машину.

— Нет, — отвечает она, замечая, как крепко он сжимает руль; напряжён.

— Уверена? — уточняет, отъезжая от тротуара.

— Нет…

— Ты издеваешься надо мной? — с возмущением спрашивает он, прибавляя скорость. — Говоришь, не следили, но не уверена в этом?

— Боже, хорошо! — раздражённо закатывает глаза Хейзел. — Мне кажется, что за мной не следили. Такой вариант ответа устроит?

— Ты ещё и язвишь, — злобно усмехается он. — Кто за тобой следил?

— А это, — Хейзел тянется к карману, — занимательный вопрос. Давай-ка узнаем вместе… — выуживает из кармана чужие водительские права и читает: — Джеймс Хортон. Тебе о чём-нибудь говорит это имя? — осведомляется она, и в следующее мгновение Освальд выхватывает удостоверение из её рук и бегло рассматривает. — Эй, следи за дорогой! — восклицает она.

— Понятия не имею, кто это, — он отдаёт ей документ, и она убирает его обратно в карман плаща. — Как они у тебя оказались?

— Вырубила этого Хортона шокером. Забрала водительские права. Убежала. Позвонила тебе, — сухо отвечает Хейзел, неотрывно наблюдая за неизменяющимся выражением лица Освальда: нахмуренные брови и изогнутые в недовольстве губы. — Куда мы едем? — между делом спрашивает она.

— Туда, где тебя не станут искать, — оставляет он её без прямого ответа. — Ты уверена, что он видел, как ты садилась ко мне в машину утром?

— Абсолютно. Он прямо спросил, что нас с тобой связывает. Опережая твои вопросы: я ничего ему не рассказала, — он оставляет её дополнение без ответа. — Повезло, что я поняла, что он пробрался ко мне в квартиру, ещё не заходя в неё. В противном случае он бы застал меня врасплох, и тогда уже не получилось бы смолчать, — поджимает она губы.

— Судя по тому, что ты сказала по телефону, тебя преследует не один человек. Сколько их?

— Насколько я знаю, трое. Иногда они приходят ко мне домой по одному, как сегодня. Иногда застают врасплох в безлюдном переулке втроём. Бывали ситуации, когда один заталкивал в машину, а другой сидел за рулём, — говоря это, Хейзел с пустотой смотрит прямо на дорогу, а потому не замечает, как Освальд кидает на неё мимолётный взгляд, который выражает подозрение и толику обеспокоенности. — Вот имя одного и внешность я знаю, — грустно усмехается она, продолжая, — а остальные остаются загадкой.

— Как так получилось, что ты не видела их лиц? Это вообще возможно? — с недоверием восклицает он.

— Они всегда ходят в капюшонах, а на лица натягивают что-то вроде шарфов, — пожимает плечом Хейзел, игнорируя тон собеседника. — Имён и подавно не называют.

— Что ты такого им сделала, что они к тебе так прицепились?

— Долги, — коротко отвечает девушка, удручённо вздыхая.

— И ты, зная, что тебя преследуют, согласилась работать на меня? — обвиняющим тоном спрашивает Освальд, и Хейзел поворачивает голову в его сторону, в изумлении приподнимая брови. — Они следят за тобой, и могут через тебя выйти на мою мать и начать шантажировать меня!

— А может надо было уточнять эти детали, прежде чем брать на работу первую встречную? — она предъявляет встречную претензию, не сводя с него возмущённого взгляда. — Спросил бы, нет ли за мной хвоста, так я бы ответила!

— То есть это я ещё виноват? — на повышенных тонах переспрашивает он.

— Ну не я же поставила перед фактом незнакомку, что она теперь будет приглядывать за кем-то за деньги! — она саркастично улыбается, даже и не думая сглаживать разгорающийся конфликт. — Я не обязана рассказывать каждому встречному о своих проблемах, ясно?

Он ничего не отвечает, со злобой стискивая зубы, и она отворачивает от него голову, скрещивая руки на груди. В воздухе повисает напряжение, однако никто не осмеливается продолжать разговор. Через какое-то время машина останавливается, и Освальд не без холода в голосе говорит девушке выходить, что та и делает.

Хейзел едва успевает осмотреть здание, возле которого они остановились, ведь ей сразу же говорят поторапливаться; райончик не бедный, но и не самый богатый в Готэме: многоквартирный дом, как и всё в этом городе, не отличается особой жизнерадостностью цветов или необычностью строения, и это касается не только внешнего вида, но и того, что девушка видит внутри. А вот квартира, до которой они быстро добираются, явно лучше всех тех, в которых она жила.

Минималистичный стиль нравится Хейзел намного больше, чем отклеенные в некоторых местах обои и потрескавшаяся плитка в её собственной квартире. Кухня объединена с гостиной, а дверь в, вероятнее всего, спальню закрыта. Девушка замечает ещё одну дверь, на этот раз приоткрытую, и уже видит уголок раковины, догадываясь, что это ванная комната, как Освальд бесцеремонно вклинивается в её созерцание обстановки.

— Сколько они тебя уже преследуют?

Хейзел проводит его взглядом до самого дивана, возле которого он останавливается и кидает на кофейный столик ключи.

— Пару лет, — равнодушно пожимает она плечами. — Точно не могу сказать, не считала.

— И за всё это время ты от них не избавилась? — с презрительным удивлением спрашивает он, на что Хейзел с претензией выгибает бровь.

— Тебе не кажется, что, если они до сих пор меня преследуют, у меня не получается от них избавиться?

— Как будто ты пробовала, — кидает он с сарказмом, направляясь к напольной вешалке у входа, провожаемый красноречивым взглядом девушки. — Наверняка запугали тебя, что ты и слова против сказать не могла.

— Как приятно, когда обвиняют, не разобравшись, — недовольно протягивает она, наблюдая, как Освальд снимает с себя пальто. — Как можно избавиться от тех, чьих имён и лиц я не знаю? Ты думаешь, я не ходила в полицию? А когда те просто развели руками, не пыталась сбежать из Готэма даже несмотря на то, что денег у меня практически нет? Ты считаешь, я просто кивнула, когда меня поставили перед фактом, что я должна отдать крупную сумму денег?

— Ой, да понял я уже, хватит! — раздражённо восклицает он и поворачивается к ней. — И что, у тебя совсем нет никаких связей, чтобы с ними разобраться?

— Представь себе.

— Ладно, чёрт с этим… Долги за что?

— Тебе-то какая разница? — в голосе Хейзел едва различается враждебность. Она совершенно не любит, когда нагло врываются в её жизнь и требуют каких-либо объяснений. Особенно если они никого, кроме неё, не касаются.

— Если ты не понимаешь, — он чуть отворачивается в сторону повешенного пальто и запускает руку в карман, — из-за тебя жизнь моей матери находится под угрозой, — достаёт пистолет и направляет на девушку дуло. — Рассказывай, иначе пристрелю.

Хейзел стоит, не двигаясь; лишь с интересом прищуривается, словно пытаясь найти на лице Освальда ответ на вопрос, почему он и правда её не убьёт прямо сейчас. Когда он снимает пистолет с предохранителя, она лишь скрещивает руки на груди, чуть склоняя голову набок и ехидно улыбаясь; в светлых глазах плескается беспричинное озорство, а карие глаза напротив выражают недовольное непонимание.

— Тебе что, вообще плевать на свою жизнь?

— Мне нечего терять, — несмотря на улыбку, полную насмешки, голос ровный и холодный.

— Серьёзно? — с толикой разочарования спрашивает Освальд, опуская пистолет. — Вместо того, чтобы воспользоваться шансом и избавиться от тех, кто портит тебе жизнь, ты предпочитаешь получить пулю в лоб, лишь бы всё это побыстрее закончилось? — негодует он, в то время как улыбка сползает с лица Хейзел. — Хочешь умереть? Так пожалуйста — иди! — рукой указывает на дверь. — Наткнёшься на преследователей, глядишь, и убьют. Но учти, — он делает шаг вперёд, приближаясь к девушке, и грозно выставляет указательный палец, — за смерть в трущобах награды не дают. Всем плевать на тебя, твою жизнь, твои проблемы, — повисает небольшая пауза, в которую никто из них не смеет прервать зрительный контакт: она ищет подвох в его речи, а он ждёт, когда до неё дойдёт смысл его слов. — Так что принять свою смерть, как последний трус, или бороться за свою жизнь, цепляясь за все имеющиеся возможности, — решать тебе.

— Спасибо за вдохновляющую речь, — выпрямляясь, начинает Хейзел, — но меня одолевают большие сомнения, что ты — моя возможность.

— Правда? — с сарказмом спрашивает он, вызывая у девушки лёгкое недоумение. — А позвонила ты мне, чтобы… — с вопросительной интонацией начинает он, подначивая её продолжить.

— Чтобы предупредить о возможной опасности, которая теперь касается и Фрэнсис, — твёрдо отвечает она, сжимая руки в кулаки.

— Ты знала, что я могу тебе помочь, — не соглашается он, — поэтому и позвонила. В противном случае могла бы просто сбежать и больше не появляться в доме моей матери.

— Так делают только те, кому плевать на остальных, — упрямо возражает Хейзел, и Освальд с насмешкой приподнимает брови. — Если я не прохожу мимо нуждающихся в помощи, то подавно и не оставлю тех, на кого смогла навлечь неприятности. Я не из тех, кто везде ищет выгоду, — качает она головой, и в её глазах читается твёрдое упрямство. — Если совсем не помогать никому, то этот мир окончательно сгниёт.

— Посмотрите-ка, мать Тереза нашлась! — едко усмехается он, однако этим не вызывает ответной реакции. — Делаешь добро, пока другие на этом наживаются.

— Кто-то же должен это делать, — с едва уловимым укором в голосе отвечает она и, не давая ему сказать что-то в ответ, продолжает: — Долги за наркотики, алкоголь и азартные игры. Ты спрашивал, — на всякий случай поясняет она.

— Боже, ну и наборчик… — коротко усмехается он и тут же его выражение лица сменяется на серьёзное. — От кого эти долги? Явно не твои.

— Родители оставили такой подарок после своей смерти, — без эмоций, с полностью расслабленным лицом, отвечает Хейзел. — Обычно родители оставляют в наследство жильё, а мои сочли хорошей идеей повесить на меня долги, — протягивает она, вызывая смешок со стороны Освальда. Вопросительно приподнимает бровь, с претензионной улыбкой.

— Ирония судьбы она такая, — поясняет он, а затем возвращается к теме разговора. — И какая сумма?

— Осталось примерно полмиллиона. Четыреста семьдесят одна тысяча, если быть совсем точной, — увидев, что её собеседник ничего не отвечает, видимо, ожидая, что это какая-то шутка, добавляет: — Они совсем не платили, вот и накопилась приличная сумма.

— И ты думала, что сможешь всё выплатить? Деточка, тебе бы поменьше самоуверенности…

— А что мне оставалось делать? — холодно осведомляется она. — Никаких друзей, которые могли бы разобраться с ними, у меня нет. Скрыться от них невозможно: пробовала сбежать из Готэма да не получилось — они поджидали прямо на платформе. В полицию сколько бы ни обращалась, всё без толку, ведь никаких доказательств в подтверждение всей этой истории у меня нет, я банально даже не знаю лиц и имён. Несколько раз пыталась записать их угрозы на диктофон, но они всегда об этом догадывались и очень доходчиво объясняли, что так делать не надо. Остаётся только выплачивать долг. Если этого не сделаю, то… — на миг она прерывается, цепляясь нерешительным взглядом за повешенное на крючок пальто, — они найдут применение моему телу, — она морщится от этой мерзкой фразы, которую услышала в самую первую встречу с ними.

Освальд ничего не отвечает, лишь смотрит с угрюмой настороженностью. Это длится около минуты, прежде чем он обходит Хейзел и направляется прямо к двустворчатой двери; девушка провожает его безэмоциональным взглядом, просто наблюдая, как он скрывается в, кажется, спальне. Проходит несколько секунд, и она уже начинает непонимающе хмуриться, однако по-прежнему не сдвигается с места, оставаясь у входа. Через какое-то время Освальд снова появляется в поле зрения и, подходя ближе к Хейзел, протягивает ей белоснежную рубашку.

— Переночуешь сегодня здесь, — в его голосе нет ничего приближенного к предложению, звучит это скорее как приказ. — Возьми, — кивает он на рубашку, которую ей протягивает.

— Я могу поспать и в своей одежде…

— А потом в мятой куда-то идти, — с сарказмом произносит он. — Возьми уже чёртову рубашку и не выделывайся!

Хейзел, не оборонив больше ни слова, берёт рубашку, в то время как Освальд вновь скрывается в спальне, на этот раз закрывая дверь. Неуверенно окинув взглядом помещение, она всё же снимает с себя пальто, после чего проходит к дивану, на который откладывает данную хозяином квартиры вещь. Быстро расстёгивает пуговицы на песочного цвета кофте, расстёгивает молнию джинс и раздевается, а затем аккуратно складывает свою одежду на кресле. Вновь берёт чужую рубашку и надевает на себя, кожей ощущая невообразимо мягкую ткань. Естественно, она оказывается большой для Хейзел: практически доходит до колена, а рукава приходится закатать на треть, чтобы стали видны кисти рук.

Хотя Хейзел и не привыкла носить чужую одежду даже если остаётся у кого-то на ночь, в этом случае соглашается с Освальдом: если ей и правда придётся скрываться ближайшие дни в его квартире, то будет лучше не мять одежду. С другой стороны, как будто она куда-то сунется, пока за ней в открытую охотятся!

Тряхнув головой, Хейзел коротко вздыхает, совершенно не понимая, к чему в итоге приведёт вся эта ситуация с долгами. То, что жизнь свела её с Пингвином, наверняка, плохой знак, однако сейчас получается думать лишь иначе — он действительно может помочь разобраться с этим дерьмом, преследующим её последние несколько лет.

— Вот одеяло и подушка, — прерывает её размышления Освальд, и она оборачивается, видя, как он приближается к дивану. — Сама здесь расположишься, мне некогда этим заниматься, — несколько нервно бормочет он, кладя принесённое на диван. — Ты не подумай, здесь безопасно… — предупреждающе начинает он, подходя к одному из шкафчиков, — но нужно всегда быть наготове, — достаёт оттуда пистолет и протягивает Хейзел. — Пока меня не будет, пистолет далеко не прячь.

— Пока тебя не будет? — уточняюще переспрашивает она, принимая пистолет. — А ты куда?

— Обсудим это утром, — отрезает он, не желая развивать эту тему. — Окна должны оставаться зашторены. Свет по возможности не включай. Не издавай громких звуков. Всё ясно?

Хейзел молча кивает, решая, что сейчас не самое лучшее время для каких-либо комментариев или отказов подчиняться; раз уж он сказал, что нужно так сделать, значит, надо послушаться, ведь особого выбора у неё нет. Освальд сам себе кивает и разворачивается, направляясь к выходу.

— Оз, — всё-таки начинает Хейзел, заставляя его остановиться и повернуться к ней в пол-оборота. — Спасибо, — серьёзно произносит она. — За… всё это, — разводит руками, имея в виду и квартиру, и одежду, и спальное место.

Освальд, нахмурившись, молча кивает, после чего выходит из квартиры, оставляя Хейзел одну.

* * *

На улице уже три часа как встало солнце, однако в квартире по-прежнему темно из-за зашторенных окон; солнечные лучи не пробиваются сквозь небольшие щели, потому что тех попросту нет, а свет везде выключен — словом, идеальные условия для крепкого сна Хейзел. Она не просыпается даже когда открывается входная дверь. Освальд кладёт ключи на кофейный столик, прямо рядом с пистолетом, который девушка здесь оставила, чтобы в случае опасности быстро воспользоваться, однако и это не заставляет её даже перевернуться на другой бок. Он останавливается прямо перед ней, рассматривая спокойное лицо, впрочем, черты которого не так уж и просто разглядеть в царящей полутьме.

Зато запросто можно увидеть безобразное пятно, покрывшее правую ногу Хейзел, которую та высунула из-под одеяла. Неровное, расползшееся чуть ли не на половину бедра, оно выглядывает из-под задравшейся белоснежной — в полумраке серой — рубашки; не нужно долго думать, чтобы понять, что это ожог. Освальд хмурится, так и не отрывая взгляда от пятна: кто его оставил? Этот вопрос вертится в его голове, однако остаётся без ответа, поэтому он склоняется над спящей девушкой, поддевает край одеяла и аккуратно накрывает её.

Никакой реакции в ответ — лишь ресницы дрогнули. Окинув её ещё раз внимательным взглядом, Освальд без лишнего шума скрывается в своей спальне.

Когда Хейзел просыпается, а происходит это через пару часов после возвращения Освальда, то сразу же разворачивается на спину и прислушивается к звукам, пытаясь понять, есть ли кто-нибудь ещё в квартире. Осторожно садится и кидает опасливый взгляд на входную дверь, а после — на напольную вешалку, на которой висит плащ хозяина дома; она с облегчением выдыхает — отчего-то его присутствие ассоциируется с безопасностью: пока он рядом, никто не может ей навредить. Кроме него, разумеется.

Дверь, ведущая в его спальню, распахивается, и Хейзел вмиг переводит туда взгляд.

— Смотрю, уже проснулась, — без особой радости или, наоборот, недовольства кидает Освальд, застёгивая запонки на чёрной рубашке. — Можешь быстро чем-нибудь позавтракать, а потом я отвезу тебя на работу.

— Так просто позволишь мне остаться с Фрэнсис? — вопросительно приподнимает бровь, по-прежнему не вставая с дивана. — Меня преследуют, помнишь?

— О, точно, а я и позабыл! — с сарказмом восклицает Оз, вызывая у Хейзел смешок. — Скоро всё будет улажено.

— Скоро? — цепляется она за слово и кладёт обе руки на спинку дивана, с растущим интересом глядя на Освальда. — Что ты с ними сделаешь? — прищуривается она. — Они ведь всё ещё живы, не так ли?

— Пожалуй, расскажу тебе историю, — посмотрев на наручные часы, кивает он. — Однажды я ужинал в одном итальянском ресторанчике, всё было хорошо. Ну знаешь… искусный интерьер, дорогое вино, вежливые официанты, — махает он рукой, обозначая всё это не важным в этом рассказе. — А вот шеф-повар оказался плохим. Мне не понравился.

— Что было дальше? — интересуется Хейзел, не отводя от него взгляд.

— Шеф-повара настигли неудачи, одна за другой, представляешь? Сначала у этого ресторанчика сменился владелец, который принудительно закрыл заведение и уволил всех сотрудников. На следующий день шеф-повар узнал, что его жену депортировали в другую страну, — Освальд приближается к кофейному столику, сопровождаемый настороженным взглядом Хейзел. — Потом его друга арестовали за распространение наркотиков. Появился новый сосед, громко слушающий музыку. Шеф-повар, конечно, хотел пожаловаться домовладельцу, да только тот не отвечал, — усмехается и берёт со стола пачку сигарет, доставая одну. — Церковь, в которую он ходил, закрыли, парк, в котором он читал книгу каждое утро, расчистили бульдозерами, — поджигает сигарету и делает затяжку, в то время как Хейзел молчит, ожидая продолжения рассказа. — Потом у него снова начались проблемы с алкоголем. Ну ещё бы, как тут сдержаться, когда у тебя прямо напротив дома открыли круглосуточный винный магазин, — злобно усмехается Освальд, зажимая зубами сигарету. — В итоге повесился на автобусной остановке, представляешь, как в жизни бывает?

— И все эти… неприятности, — выделяет она особой интонацией последнее слово, — начали происходить ровно после того дня, когда ты поужинал в том ресторане.

— Примерно, — равнодушно отвечает он, делая ещё затяжку.

— Это ты всё подстроил, — без обвинений или других неприятных эмоций констатирует факт, получая подтверждение кивком головы со стороны собеседника. — Чем он тебе не угодил?

— Не нужно было смеяться надо мной, — с расстановкой отвечает он, и у Хейзел по коже пробегают мурашки от того, насколько ледяным звучит его голос. — Так вот как ты думаешь, милая Хейзел, что я сделаю с теми, кто может угрожать жизни моей матери?

— С учётом, как ты разрушил жизнь шеф-повару? — задаёт риторический вопрос, качая головой. — Боюсь даже представить.

Ей и правда страшно представлять, какая участь может ожидать её преследователей. Жизнь повара была уничтожена с особой жестокостью, хотя дело обошлось даже без прямого вмешательства, а ведь он просто посмеялся над посетителем. Просто посмеялся. У Хейзел в голове не укладывается, почему в мире до сих пор существует зло. Почему просто нельзя относиться ко всем хорошо? Неужели это так сложно?

Но ведь сейчас это зло может быть оправдано. Преследователи не давали и не дадут ей спокойно жить. Они угрожают как минимум двум жизням. И, если уж перечислять их все грехи, они стали одной из причин смерти её родителей, пусть между ними никогда и не было тёплых отношений. Неужели они заслуживают чего-то кроме страданий? Неужели не бывает зла во благо?

— Тогда не представляй, — он растягивает губы в злобной улыбке. — Как позавтракаешь, постучи в спальню.

И, обойдя диван, уходит к себе в комнату, провожаемый опасливо-заинтересованным взглядом Хейзел. Эта история про шеф-повара наверняка должна была её оттолкнуть, вот только теперь ей становится любопытнее, что же за человек встретился в её жизни — Освальд Кобб. Человек, в тьме которого виднеется слабый просвет.