Вне протокола (джен)

Сегодня также пусто как вчера

И завтра вряд ли что-нибудь изменится.

Андрей Дементьев

Поздний вечер. Следственный отдел Министерства.

Кабинет Северуса Снейпа был похож на склеп, в котором он похоронил себя заживо. Запахи чернил и пергамента привычно сопровождали работу. Не было слышно ни звука, кроме слабого шороха пера. Снейп писал коротко и сухо, словно опасался, что лишнее слово может быть использовано против него самого.

Гермиона Джин Грейнджер.

Поведение сдержанное.

Признаки окклюментной защиты — есть.

Вероятность лояльности Ордену — высокая.

Прямых доказательств — нет.

Последняя фраза была проблемой. В следственном отделе не любили слово «нет». Оно выглядело, как недоработка. Он отложил перо и взял бокал. Огневиски был хорош — Люциус не умел дарить плохие подарки. Особенно в дни, когда кто-то праздновал назначение на новую должность, хороня остатки совести.

— Мой лорд, я лишь предполагаю, что буду более полезен в качестве директора школы, учитывая мой опыт и…

— Мне лучше знать, где применить твои таланты. Должность главного дознавателя — великий подарок. Ты должен быть благодарен, Северус.

Пламя лампы дернулось, бросив тень на его лицо. Взгляд упал на записи. Имя Грейнджер будто прожигало пергамент. Он откинулся на спинку кресла. Отпил из бокала. Закрыл глаза. В памяти всплыла юная девушка с поднятой вверх рукой, с вечным стремлением всё понять, исправить, доказать. А теперь — нелегальная торговка зельями с грязным статусом крови, но с той же упрямой складкой губ. Он не должен был чувствовать ничего. Чувства — роскошь, которую он давно себе запретил. Но внутри, за слоями привычного равнодушия, что-то дрогнуло.

«Если и существует переменная, способная изменить уравнение, то её фамилия — Грейнджер.»

Он поднялся, посмотрел в окно на пустую улицу. Фонарь, не работавший месяцами, внезапно зажёгся, словно ожил. Снейп не верил в знаки, но длительное общение с Дамблдором научило его тому, что иногда случайности не случайны.

Он заходил по комнате — в движении ему думалось лучше, а обдумать предстояло многое.

Неизвестное время суток. Одиночная камера в изолированном корпусе Министерства.

Самым тяжелым поначалу была не скудная еда, не одиночество и не жесткая койка, от которой болели суставы, — а писк и копошение крыс. Но вскоре и он стал лишь фоном, сливаясь с серыми стенами и пустотой вокруг. На второй день ей принесли документ. Признание. В нём подробно описывались все её преступления против режима. К её чести, надо сказать, половину из них Гермиона и правда совершила. Например, особенно её позабавила такая формулировка:

«Имея сомнительное происхождение, демонстрировала устойчивую и оскорбительную компетентность в Зельеварении, создавая ложное впечатление о доступности магии для всех, и достигла результатов, способных вызвать неловкость у лиц с безупречной родословной».

Главный дознаватель С. Снейп.

Гермиона даже прыснула со смеху. Неужели Снейп с его острым умом не понимал, как комично это звучит?

Признание вины было оформлено по всем правилам. От нее требовалась только подпись. Она не подписала.

Еда в камеру подавалась через узкое окошко, молча и бессистемно — то один раз в день, то три; то сытный суп, то корка хлеба. Свет зажигался и гас без предупреждения, без всякой логики. Он мог погаснуть во время приема пищи или похода в туалет. Он мог включиться во время сна. И тогда Гермиона лежала, свернувшись в позе эмбриона, натянув на голову пиджак, и ждала, пока снова станет темно. Свет мог прогореть минуту, а мог час — время здесь измерялось ощущениями, было зыбким и неопределённым, как всё остальное. Ей часто снились кошмары — сражения с пожирателями, убитые друзья. Она спала урывками, укрываясь пиджаком Снейпа. Это так же злило её, как спасало от холода. Снейп не мог «просто забыть», он оставил ей пиджак намеренно, зная, что она им воспользуется. Она ненавидела этот пиджак. И всё же не снимала его.

Снейп пришел на пятый или седьмой день — Гермиона потеряла счет времени. Увидев его, она испытала тревогу, но вместе с тем облегчение. Невыносимо было пребывать в давящей пустоте серых стен, когда ничего не происходит, когда не понятно, где кончается один день и начинается другой, когда собственные мысли становятся громкими и грозят свести с ума. Вот тогда ты и начинаешь молить о том, чтобы произошло хоть что-нибудь. Даже плохое. Даже Снейп.

Он выглядел так же безупречно, как в первую ночь. Серый костюм, аккуратная стрижка. Ни одной лишней складки. Он отвёл её в допросную молча. Тихо сел напротив, стал перебирать бумаги. Это был старый трюк. Заключенные ненавидят паузы. Паузы заставляют говорить. Особенно тех, кто пробыл в одиночестве слишком долго. Но Гермиона знала: если заговорит первой, это будет капитуляция. Как недавно вещал Волан-де-Морт в своей речи о врагах режима: «Молчание — это форма сопротивления».

И она сопротивлялась.

Снейп закрыл папку, сложил руки в замок и опёр на них голову. Теперь он смотрел на неё, без выражения, как смотрят на зелье, ожидая, когда произойдёт реакция.

Гермиона вдруг подумала о Невилле. Мысль возникла легко и естественно, как любая другая. Это и было страшно. Он ничего не сказал и не сделал — её сознание само двигалось в нужном направлении. Заметив «вторжение», Гермиона сконцентрировалась и усилила окклюментную защиту.

Снейп снова открыл папку и что-то записал. Наконец он заговорил, обращаясь не к ней, а скорее комментируя свои мысли.

— Обычно всё происходит быстрее.

Голос был ровным, почти усталым.

Быстрее — что? Признание? Слом? Ошибка?

Гермиона поймала себя на том, что хочет уточнить, и тут же поняла ловушку.

Он встал и прошёлся вдоль стола — лениво, выверяя шаг, — остановился рядом с ней, щелкнул пальцами. Верхний свет погас, погрузив комнату в плотную густую тьму — только тусклый свет коридора едва пробивался из-под полуприкрытой двери.

— Для атмосферы, — коротко пояснил Снейп. Потом добавил тише. — И конфиденциальности.

Гермиона не шелохнулась. Темнота не пугала её. Пугало то, что в ней голос Снейпа становился ближе. Вот его шепот уже звучал над самым ухом:

— В Министерстве много любопытных ушей. Они наблюдают не только за вами.

Гермиона решила, что это очередной старый трюк — создать впечатление, что дознаватель тоже подневольный человек, что он и допрашиваемый — товарищи по несчастью.

— Давайте я расскажу вам об одном из самых жестоких экспериментов в истории, — он говорил спокойно, как будто читал выдержку из научного журнала. — В шестидесятые годы двое учёных решили проверить, как долго живое существо способно бороться, если лишить его контроля.

Пауза.

— Собак заперли в клетки. Пол металлический — отличный проводник тока. Сигнал. Затем разряд. Снова и снова. Без возможности предсказать, без возможности избежать.

Он слегка наклонился к ней:

— Это важно.

Гермиона сжала пальцы под столом.

— Неотвратимый шок — так они это называли. Животные пытались грызть прутья, метались по клетке. Это продолжалось до тех пор, пока попытки спастись не прекратились.

Гермиона представила запах палёной шерсти, страха, озона. Снейп стоял позади неё, обхватив руками спинку стула. Его пальцы касались её спины. И от этого хотелось ещё больше сжаться, отстраниться, но она почему-то осталась недвижима.

— Затем клетки открыли. И снова пустили ток.

Он резко тряхнул стул, имитируя разряд тока. Гермиона ахнула и вцепилась в столешницу, чтобы не упасть.

— Совсем уже?!.. — вырывалось у неё.

Снейп, отступил на шаг назад и продолжил академическим тоном.

— Контрольная группа… — он сделал паузу. — Те, кого не били током, выбегали сразу. Остальные — нет. Они лежали там. Скулили. Гадили под себя. Возможность спасения больше не имела для них смысла.

Он замолчал и резко опустился перед ней на колено так, чтобы оказаться ниже её. Но Гермиона не повернулась к нему. Она смотрела перед собой, слегка опустив голову.

— Знаете, мисс Грейнджер, — продолжил Снейп, — открытая дверь не равна свободе. Свобода требует веры в то, что усилие имеет смысл.

Слово «вера» он особенно выделил, но Гермиона слишком устала, чтобы придавать значение интонациям. Сегодня она съела только бульон и половинку картофелины. Голод давал о себе знать болью в животе и раздражением. Гермиона сжала пальцы под столом. Ей уже хотелось, чтобы допрос поскорее кончился, хотелось оказаться в камере, лечь. Когда лежишь, голод ощущается не так сильно. А может и поесть принесут…

Снейп поднялся и произнес громко, будто обращаясь к стенам.

— Вывод: если индивид убеждён в бесполезности сопротивления, возможность освобождения не побуждает его продолжать бороться.

Гермиона посмотрела на него. В темноте его лицо было едва различимо.

— К чему эта лекция, господин главный дознаватель? — спросила она.

— Министерство считает, — сказал он, — что человек отличается от животного лишь степенью рационализации.

— Хотите сказать, я сломаюсь?

Снейп прошёлся вдоль стола. Шаги размеренные, почти демонстративные.

— Пять дней изоляции. Плохая еда. Отсутствие нормального сна. Непредсказуемые визиты. Никакой физической боли — заметьте. Это не наказание. Это метод.

Он остановился за её спиной.

— Скажите, — произнёс он ровно, — Вы всё ещё считаете сопротивление рациональным?

Гермиона ощутила, как её придавила усталость. Мир уже проигран. Дамблдор мёртв, Кингсли мёртв, Поттер мёртв. Большинство тех, кто верил в возможность перемен, исчезли. Осталась лишь жалкая горстка отчаянных безумцев, прячущихся по лесам и подвалам.

Снейп снова опустился на одно колено перед ней и заглянул в глаза.

Его лицо казалось застывшим монументом. Глаза смотрели внимательно, чёрные, неподвижные. Комната подернулась рябью, поплыла, мир стал рассыпаться. Гермиона вовремя очнулась и усилием воли вытолкнула Снейпа из сознания. Она знала, что ему не удалось ничего увидеть, но её охватил страх. Как незаметно однако он проскользнул… А всё слабость, недосып… Снейп прав. Её сломают. Не сейчас, так позже.

Он сел на край стола и заговорил тихо:

— В эксперименте был ещё один момент, о котором редко упоминают.

Гермиона напряглась.

— Иногда исследователи вмешивались до того, как животное окончательно переставало сопротивляться. Они брали его за ошейник… — Снейп потянулся к её шее, смял в кулаке ткань пиджака, — и буквально перетаскивали через порог. Несколько раз.

Он наклонился ближе. Гермиона сжалась.

— Чтобы показать: выход существует.

После этого часть животных начинала выходить самостоятельно. Не потому что верила в свободу. А потому что получила подтверждение.

Он ослабил хватку, поправил лацкан пиджака и почти прошептал:

— Вопрос один: позволите ли вы себя вывести.

— Я вам не собака, — зло сказала она.

В темноте его глаза едва заметно сверкнули.

— Нет, — ответил он. — Вы гораздо упрямее.

Спрыгнув со стола, Снейп щёлкнул пальцами. Свет вспыхнул резко, болезненно. Он добавил:

— И времени у вас меньше.