Вне протокола (джен)

И она не хуже,

В комнате, чем темнота снаружи

И. Бродский

— Пожалуйста, снимите с меня повязку и наручники, — не помня, в который раз, повторила Гермиона. И снова не получила ответа. Те, кто вытащили её из постели посреди ночи, действовали с безупречной вежливостью палачей, которые уверены, что спешить некуда. Босую её водили по бесконечному лабиринту коридоров, не давая ни малейшей подсказки: кто они, где она, и сколько это продлится.

— Судя по длине коридоров и акустике, здание большое, — рассуждала вслух Гермиона. Конвоиры не запрещали ей говорить. Им будто было всё равно, будто она не имела для них значения. Не человек — объект, который нужно доставить на место.

— Пол из камня, возможно мрамор. Значит, мы в Министерстве. А раз так, я хочу поговорить с тем, кто…

— Я и есть тот, кто, — прозвучал голос.

Гермиона умолкла. Этот тембр — низкий, с бархатным звучанием — был ей знаком. Настолько, что к горлу подкатила тошнота.

— Кто вы? — спросила она и с неудовольствием отметила, как дрогнул её голос.

Вместо ответа — короткий приказ, не ей:

— Свободен. Дальше я сам.

Гермиона почувствовала на спине чужие пальцы — её подтолкнули, без грубости, но с той деловой уверенностью, с какой передвигают мебель. Она услышала, как закрылась дверь, как ушёл второй. Тот, который остался, взял её за плечо и провёл вперёд. Он аккуратно усадил её на стул и неожиданно прикоснулся к виску — мягко заправил выбившуюся прядь за ухо. Этот жест не имел функционального смысла — а значит, был сделан намеренно. Пугающе интимный, неуместный — он выбил её из равновесия сильнее, чем если бы её схватили за волосы и толкнули на стул.

Тонкая хлопковая ткань сорочки не защищала от холода, он поднимался вверх по ногам и пронизывал позвоночник. Мужчина стоял близко. Гермиона слышала его ровное дыхание. Она инстинктивно свела колени и приподняла стопы, слишком ясно понимая всю безвыходность своего положения: связанная, в комнате без свидетелей, наедине с человеком, чьё имя страшно было произнести вслух.

— Снимите повязку, — попросила она тихо. — Вы же видите, я никуда не денусь.

— Все зависит от вашего поведения, — произнёс он вежливо, — никто не желает намеренно причинить вам дискомфорт.

Сомнений больше не осталось.

— Снейп… — вырвалось у неё.

— Мистер Снейп, — поправил он без раздражения, — следователь по особо опасным делам. Назовите ваше полное имя.

Перо зашуршало по бумаге.

— Вы знаете моё имя, — сказала она, не сумев скрыть презрение.

— Отвечайте по существу.

Его голос звучал ровно, как заученное заклинание. Ни угрозы. Ни усталости. Ни интереса. Просто работа.

— Гермиона Джин Грейнджер.

— Род занятий?

— Зельевар. Работаю на себя.

— Лицензия есть?

— Нет.

— Причина?

— Вы знаете.

— Отвечайте на вопрос.

Она помедлила.

— Лицензии не выдают грязнокровкам.

Слово слетело с языка легко, без сопротивления. За три года она слышала его столько раз, что оно утратило былую остроту.

— Вы говорите об этом без злости, — заметил он. — Значит приняли правила нового мира.

— Привыкла. Мистер Снейп, снимите повязку, вы же видите, я сотрудничаю.

Послышались шаги в её сторону. Гермиона смяла в пальцах ткань сорочки. Всё внутри неё сжалось, когда он оказался рядом. Снейп наклонил её голову к себе и развязал узел на затылке — черная повязка упала ей на колени.

Вспышка ослепила её, как только Гермиона приподняла веки. Постепенно глаза привыкли к яркому холодному свету, который излучали заколдованные круги на потолке. Зал из чёрного мрамора с массивными античными колоннами навевал ощущение безразличия и одиночества и казался огромным для них двоих. Гермиона сфокусировала взгляд на фигуре, стоящей перед ней. Северуса Снейпа она не видела с той самой ночи в Визжащей хижине, когда он передал Гарри воспоминания, содержание которых Гарри унес с собой в могилу. Снейп изменился. Вместо угрюмого, закутанного в чёрную мантию профессора с растрепанными слипшимися волосами, перед ней стоял чисто выбритый следователь с короткой стрижкой и аккуратным боковым пробором. Серый костюм сидел на нём безупречно, а белый цвет рубашки контрастировал с чёрным галстуком. Это был облик человека, больше не прячущегося в тени. Человека, нашедшего себя, занявшего свою нишу и довольного судьбой. Человека системы.

«Так вот кем ты хотел быть», — подумала она.

Северус Снейп тоже изучал её, не торопил.

Гермиона протянула к нему связанные запястья, и он перерезал верёвки ножом, который затем убрал в ящик на другом конце мраморного стола — не так уж далеко от неё. Заметив её взгляд он предупредил:

— Вы убедились, что со мной лучше сотрудничать. Не заставляйте меня пожалеть о том, что я был к вам добр.

И тогда Гермиона поняла: всё вокруг — декорации. Этот огромный зал с колоннами, этот геометрически нелепый стол: избыточность размеров, угловатость и выразительность форм и в дополнение ко всему он — «не заставляйте меня пожалеть», — на её глазах прячущий холодное оружие в ящик, до которого она могла добежать, представься ей удачная возможность. Всё это напоминало тревожный мучительный спектакль, где ей предложили роль — без текста, но с известным финалом.

Пока Гермиона размышляла, следователь сел за стол и сложил руки в замок. Когда он заговорил, Гермиона подумала, что от него прежнего остался, пожалуй, только голос.

— Отказ в лицензии не освобождает от ответственности за нелегальную торговлю.

— Я готова оплатить штраф.

Снова зашуршало перо по пергаменту, теперь Гермиона видела — это было прытко-пишущее перо. Оставалось надеяться, что оно записывало слово в слово, а не выдумывало свою истину.

— Среди ваших покупателей есть члены подпольных организаций?

— Насколько мне известно, нет.

— Любопытная формулировка…

— Я хотела сказать… я не знаю. Я всего лишь варю и торгую. Продаю тем, кто готов платить и не спрашиваю про политические взгляды. Честно говоря, я вообще мало понимаю в политике.

— Значит, всего лишь торговка без лицензии.

Торговка… Сложные зелья, которые Гермиона варила, как минимум соответствовали статусу Мастера зельеварения. Снейп явно пытался унизить её этим словом. Всего лишь торговка. Пусть так. В её положении быть торговкой безопаснее.

— Да.

— И с врагом режима Невиллом Лонгботтомом вы не встречались? И зелья ему не передавали?

— Нет.

Снейп смотрел прямо на неё. Окклюменционный барьер держался, как неприступная крепость, но он не ломился внутрь. Ходил вдоль стен, будто искал лазейку.

Он цокнул языком и уставился в пергамент, внимательно изучая записи.

— Тогда вы свободны.

— Что? — в голосе Гермионы звучало удивление и недоверие.

— Вероятно, имела место ошибка. Это нечасто бывает, но всё же случается. Бюрократическая путаница.

Гермиона несколько мгновений сидела с раскрытым ртом, тупо уставившись на Снейпа.

— Меня схватили ночью, связали и приволокли сюда, как какую-то преступницу. Вы называете это бюрократической путаницей?

Прытко пишущее перо продолжало записывать. Снейп пригвоздил его ладонью к столу, отчего Гермиона вздрогнула. Он поднял на неё взгляд и виновато улыбнулся. Эта улыбка не была искренней.

— Я приношу извинения. Вы можете идти.

Гермиона продолжила сидеть на месте, уставившись на Снейпа. Улыбка медленно сползала с его лица, уступая место недоумению.

— Почему вы ещё здесь?

Она не верила: ни его словам, ни его улыбке, ни его недоумению.

— Вы задавали вопросы о Лонгботтоме.

— В рамках проверки.

— А штраф?

— Оплатите позже.

— Моя палочка…

— Заберёте у дежурного.

— И это всё? Я правда могу идти?

— Можете. Если, конечно, не хотите провести здесь со мной ночь, — он иронично склонил голову, — я то тут точно застряну до утра, заполняя гору отчетов.

Она робко улыбнулась его несмешной шутке и оглянулась на дверь, очертания которой были едва видны в темноте. Затем снова посмотрела на Снейпа.

— Ах да, простите, — он снова одарил её извиняющей улыбкой, взмахнул рукой, и тяжелая железная дверь медленно со скрежетом отворилась.

Гермиона встала из-за стола и медленно побрела к выходу. Один шаг, второй, третий… Вера в спасение возрастала с приближением к заветному проему, из которого светил неяркий голубоватый свет. Вот она взялась за ручку, чтобы распахнуть дверь шире, скоро переступит порог, вот уже виднеется коридор с факелами.

— Быть может, вы хотите дождаться официального извинения? — раздался за спиной его голос, и Гермиона ощутила, как невидимая удавка стягивает шею.

— Извинения?

— Стандартная процедура. Вручается лично.

— Я тороплюсь.

— Понимаю. Но если бы я был невиновен, я бы дождался. То, как с вами поступили… несправедливо.

Шурх! Удавка крепче затянулась, сдавив горло.

Гермиона последний раз посмотрела вглубь коридора, на стенах которого танцевал голубой свет, и вернулась на место.

— Вы дрожите, — заметил Снейп. — Вот, возьмите.

Он снял пиджак и, перегнувшись через стол, подал ей. Гермиона взяла его — медленно, неуверенно — накинула на плечи. Пиджак был из шерстяной ткани, внутри — тонкий шелковый подклад, ещё хранивший тепло его тела. Под мышками ткань была чуть влажной. Он вспотел. От волнения? Пиджак пах одеколоном, смешанным с мускусом его тела. Казалось, этот запах теперь будет преследовать её. От такой близости стало дурно. Захотелось сбросить с себя его пиджак, освободиться от чужого присутствия, но холод был сильнее отвращения.

Снейп достал из ящика стола термос, открутил крышку-пиалу и налил в него тёмный горячий напиток.

— Вот, выпейте, — подвинул он к ней пиалу. — Это чай с ромом.

Гермиона недоверчиво уставилась на пиалу, от которой поднимался пар с пряным ароматом. К напитку она не притронулась. Снейп не настаивал. Так они сидели. Минута, другая… Он что-то отмечал в отчёте, проставлял галочки, прямо как в Хогвартсе. Только теперь от этих галочек зависели не баллы факультетов, а человеческие судьбы.

— Долго ещё ждать? — спросила Гермиона.

— Простите? — он поднял на неё растерянный взгляд, словно вообще забыл, что она здесь.

— Извинение. Долго мне ждать?

— Ах да.

Снейп открыл верхний ящик стола, тот самый, где всё ещё лежал нож, и неторопливо извлёк конверт из плотной кремовой бумаги с тиснёным гербом Министерства.

— Вот, — сказал он, протягивая его через стол. — Официальное извинение.

Гермиона медленно взяла конверт и с подозрением уставилась на Снейпа.

— Так письмо всё время было у вас?

— Да. Мы оформляем их задним числом.

— В какую игру вы играете?

— Я не играю ни в какую игру.

— Но вы удерживали меня здесь, чтобы я ждала письмо, которое…

— Нет, мисс Грейнджер, вы что-то напутали. Вы сами решили подождать.

Гермиона в ярости разорвала конверт и прочла единственную короткую строчку на тонкой бумаге:

«Приносим извинения за неудобства».

— Неудобства?! Это просто какое-то безумие! Силком вытащили меня из кровати, отобрали палочку, связали, допрашивали, а теперь вручили это дурацкое письмо, как ни в чем ни бывало! Я словно в ожившем кошмаре или дурдоме!

Снейп вдруг приподнялся и наклонился к ней через стол.

— Вы лучше думайте, что говорите, — произнёс он вкрадчиво, и лёгким движением глаз указал в сторону, — у стен есть уши.

Когда его лицо оказалось так близко, что между ними осталось не более полушага, Гермиону охватила внезапная, против воли поднявшаяся дрожь.

— Хватит, — она вскочила, сминая письмо в руке, бросила его на стол; пиджак соскользнул с плеч; она почти побежала к двери. Ещё шаг — и свобода. Рука легла на холодную ручку, но та вырвалась, не поддавшись, и в ту же секунду дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом, отдавшимся эхом под сводами зала.

Гермиона замерла. Медленно обернулась.

Снейп вальяжно стоял у стола, скрестив ноги.

— Вы сами выбрали остаться, — сказал он.

Она рассмеялась — коротко и нервно.

— Я осталась, потому что невиновна.

— Невиновные уходят, — ответил он. — Вы остались. Значит чувствуете вину.

— Это нелепо. Вы сами… вы говорили, вы намекали…

— Мало ли, что я говорил, говорю или ещё скажу. У вас своя голова на плечах, чтобы думать.

— Я хочу поговорить с адвокатом! Вы не имеете права удерживать меня без объяснения причин! Я требую написать письмо! Дайте мне перо и…

Гермиона замолчала, потому что в неё летело что-то черное. Это был пиджак, который Снейп взял со стула и бесцеремонно бросил в неё.

— А мёрзнуть вам зачем? — произнес он строго. — Неизвестно, сколько времени вы здесь проведете.

— Мне нужно написать письмо! Дайте мне написать письмо!

Послышались странные звуки, словно за стенами скрежетали цепи и отчаянно выли.

— Что это? — испуганно спросила Гермиона. Но Снейп не реагировал на звуки, он пристально смотрел на неё.

— Почему вы не ушли, когда могли?

Вопрос повис в воздухе. Гермиона стояла, обняв себя руками, втянув голову в плечи, и смотрела на него исподлобья, как загнанный зверёк. Снейп видел этот взгляд сотни раз. Он означал, что жертва дезориентирована, а значит, уязвима для внушения.

Снейп оттолкнулся рукой от стола и медленно двинулся в её сторону. Он заговорил вполголоса, с той усыпляющей интонацией, которая поневоле заставляет вслушиваться.

— Вы не можете никому написать. Единственный, с кем вам позволено говорить, — это я. Вам придётся мне довериться. Я всего лишь малый винтик большого механизма. Вы — тоже. И вместе мы должны найти истину. Я помогу вам. Но всё зависит от вас.

Он на мгновение умолк и продолжил строже:

— Наглая ложь не будет прощена. В ваших интересах рассказать мне всю правду. И прошу вас, не воображайте меня тираном, а себя — жертвой. Относитесь ко мне… как к союзнику.

Снейп помолчал ещё секунду, словно проверяя, не всплывёт ли у неё что-нибудь лишнее на лице, затем вернулся к столу. Гермиона уловила главное: всё, что было до этого, — не допрос. Так, разминка. Всё только начинается.

— Садитесь, в ногах правды нет, — сказал Снейп буднично. — И поднимите мой пиджак с пола. Нечего ему там валяться.

Она снова надела его пиджак. В том, чтобы пользоваться его «подачками», которые он называл «добротой», было что-то унизительное и противное, как липкая грязь, от которой не отмыться.

— Орден Феникса, — произнёс Снейп, когда Гермиона села напротив, — держится исключительно на нездоровом энтузиазме самых недалёких своих членов. Его дни сочтены.

Она сразу поняла: он ждёт реакции — любой. Согласие, возмущение, раздражение. Эмоция — это крючок.

— Наверное, это так, — сказала она бесцветным голосом. — Как уже говорила, я не лезу в политику.

— По данным наших источников, вы снабжаете зельями группу контрабандистов в Ист-Энде. Довольно прибыльное дело. Особенно если учитывать, что часть зелий относятся к категории запрещённых.

Гермиона сглотнула, стараясь удержать голос.

— Я варю, что заказывают. Людям нужно лечиться, есть… жить.

— Так вы гуманистка! — отозвался он с издёвкой. — И всё же странно, что ваши рецепты совпадают с формулами, которые использовал Орден Феникса для маскировки перемещений.

Она прикусила губу, чувствуя, как окклюментная защита истончается под его взглядом.

Снейп откинулся на спинку стула.

— Не утруждайте себя ложью. Мне нужно лишь подтверждение того, что я и так знаю.

— Тогда зачем допрос? — её голос прозвучал чуть острее, чем она рассчитывала.

— Для протокола, — ответил он. — Вы не представляете, какая это монотонная работа и сколько бумаг требуется заполнять ежедневно.

Учитывая всю ситуацию, его жалобы на работу выглядели издевательством. Гермиона фыркнула.

Он встал. Тень от его фигуры закрыла половину стола.

— Вы можете упростить себе жизнь, мисс Грейнджер. Скажите мне, где вы встречались с Лонгботтомом до его исчезновения.

— Я не встречалась с ним.

— Ваш выбор, — сказал он без эмоций. — У вас будет время подумать. А потом я задам тот же вопрос.

Он резко задвинул стул, отчего Гермиона вздрогнула, взял отчёт, развернулся и быстро пошёл к выходу. Дверь открылась и закрылась. Шаги. Тишина.

Гермиона сидела неподвижно, чувствуя, как слипшаяся комом тревога бьется в груди. Пиджак всё ещё был накинут на плечи — всё ещё был пропитан его запахом. Стол, стул, пиала с остывшим чаем — всё осталось на своих местах. Она медленно выдохнула и опустила взгляд на стол. На место, где находился ящик, в котором лежал нож. Простой рабочий нож. Он убрал его туда сам. Не прятал. Не запирал. Гермиона сжала пальцы.

Она могла бы встать. Подойти. Открыть ящик.

Она осталась сидеть.

Сегодня также пусто как вчера

И завтра вряд ли что-нибудь изменится.

Андрей Дементьев

Поздний вечер. Следственный отдел Министерства.

Кабинет Северуса Снейпа был похож на склеп, в котором он похоронил себя заживо. Запахи чернил и пергамента привычно сопровождали работу. Не было слышно ни звука, кроме слабого шороха пера. Снейп писал коротко и сухо, словно опасался, что лишнее слово может быть использовано против него самого.

Гермиона Джин Грейнджер.

Поведение сдержанное.

Признаки окклюментной защиты — есть.

Вероятность лояльности Ордену — высокая.

Прямых доказательств — нет.

Последняя фраза была проблемой. В следственном отделе не любили слово «нет». Оно выглядело, как недоработка. Он отложил перо и взял бокал. Огневиски был хорош — Люциус не умел дарить плохие подарки. Особенно в дни, когда кто-то праздновал назначение на новую должность, хороня остатки совести.

— Мой лорд, я лишь предполагаю, что буду более полезен в качестве директора школы, учитывая мой опыт и…

— Мне лучше знать, где применить твои таланты. Должность главного дознавателя — великий подарок. Ты должен быть благодарен, Северус.

Пламя лампы дернулось, бросив тень на его лицо. Взгляд упал на записи. Имя Грейнджер будто прожигало пергамент. Он откинулся на спинку кресла. Отпил из бокала. Закрыл глаза. В памяти всплыла юная девушка с поднятой вверх рукой, с вечным стремлением всё понять, исправить, доказать. А теперь — нелегальная торговка зельями с грязным статусом крови, но с той же упрямой складкой губ. Он не должен был чувствовать ничего. Чувства — роскошь, которую он давно себе запретил. Но внутри, за слоями привычного равнодушия, что-то дрогнуло.

«Если и существует переменная, способная изменить уравнение, то её фамилия — Грейнджер.»

Он поднялся, посмотрел в окно на пустую улицу. Фонарь, не работавший месяцами, внезапно зажёгся, словно ожил. Снейп не верил в знаки, но длительное общение с Дамблдором научило его тому, что иногда случайности не случайны.

Он заходил по комнате — в движении ему думалось лучше, а обдумать предстояло многое.

Неизвестное время суток. Одиночная камера в изолированном корпусе Министерства.

Самым тяжелым поначалу была не скудная еда, не одиночество и не жесткая койка, от которой болели суставы, — а писк и копошение крыс. Но вскоре и он стал лишь фоном, сливаясь с серыми стенами и пустотой вокруг. На второй день ей принесли документ. Признание. В нём подробно описывались все её преступления против режима. К её чести, надо сказать, половину из них Гермиона и правда совершила. Например, особенно её позабавила такая формулировка:

«Имея сомнительное происхождение, демонстрировала устойчивую и оскорбительную компетентность в Зельеварении, создавая ложное впечатление о доступности магии для всех, и достигла результатов, способных вызвать неловкость у лиц с безупречной родословной».

Главный дознаватель С. Снейп.

Гермиона даже прыснула со смеху. Неужели Снейп с его острым умом не понимал, как комично это звучит?

Признание вины было оформлено по всем правилам. От нее требовалась только подпись. Она не подписала.

Еда в камеру подавалась через узкое окошко, молча и бессистемно — то один раз в день, то три; то сытный суп, то корка хлеба. Свет зажигался и гас без предупреждения, без всякой логики. Он мог погаснуть во время приема пищи или похода в туалет. Он мог включиться во время сна. И тогда Гермиона лежала, свернувшись в позе эмбриона, натянув на голову пиджак, и ждала, пока снова станет темно. Свет мог прогореть минуту, а мог час — время здесь измерялось ощущениями, было зыбким и неопределённым, как всё остальное. Ей часто снились кошмары — сражения с пожирателями, убитые друзья. Она спала урывками, укрываясь пиджаком Снейпа. Это так же злило её, как спасало от холода. Снейп не мог «просто забыть», он оставил ей пиджак намеренно, зная, что она им воспользуется. Она ненавидела этот пиджак. И всё же не снимала его.

Снейп пришел на пятый или седьмой день — Гермиона потеряла счет времени. Увидев его, она испытала тревогу, но вместе с тем облегчение. Невыносимо было пребывать в давящей пустоте серых стен, когда ничего не происходит, когда не понятно, где кончается один день и начинается другой, когда собственные мысли становятся громкими и грозят свести с ума. Вот тогда ты и начинаешь молить о том, чтобы произошло хоть что-нибудь. Даже плохое. Даже Снейп.

Он выглядел так же безупречно, как в первую ночь. Серый костюм, аккуратная стрижка. Ни одной лишней складки. Он отвёл её в допросную молча. Тихо сел напротив, стал перебирать бумаги. Это был старый трюк. Заключенные ненавидят паузы. Паузы заставляют говорить. Особенно тех, кто пробыл в одиночестве слишком долго. Но Гермиона знала: если заговорит первой, это будет капитуляция. Как недавно вещал Волан-де-Морт в своей речи о врагах режима: «Молчание — это форма сопротивления».

И она сопротивлялась.

Снейп закрыл папку, сложил руки в замок и опёр на них голову. Теперь он смотрел на неё, без выражения, как смотрят на зелье, ожидая, когда произойдёт реакция.

Гермиона вдруг подумала о Невилле. Мысль возникла легко и естественно, как любая другая. Это и было страшно. Он ничего не сказал и не сделал — её сознание само двигалось в нужном направлении. Заметив «вторжение», Гермиона сконцентрировалась и усилила окклюментную защиту.

Снейп снова открыл папку и что-то записал. Наконец он заговорил, обращаясь не к ней, а скорее комментируя свои мысли.

— Обычно всё происходит быстрее.

Голос был ровным, почти усталым.

Быстрее — что? Признание? Слом? Ошибка?

Гермиона поймала себя на том, что хочет уточнить, и тут же поняла ловушку.

Он встал и прошёлся вдоль стола — лениво, выверяя шаг, — остановился рядом с ней, щелкнул пальцами. Верхний свет погас, погрузив комнату в плотную густую тьму — только тусклый свет коридора едва пробивался из-под полуприкрытой двери.

— Для атмосферы, — коротко пояснил Снейп. Потом добавил тише. — И конфиденциальности.

Гермиона не шелохнулась. Темнота не пугала её. Пугало то, что в ней голос Снейпа становился ближе. Вот его шепот уже звучал над самым ухом:

— В Министерстве много любопытных ушей. Они наблюдают не только за вами.

Гермиона решила, что это очередной старый трюк — создать впечатление, что дознаватель тоже подневольный человек, что он и допрашиваемый — товарищи по несчастью.

— Давайте я расскажу вам об одном из самых жестоких экспериментов в истории, — он говорил спокойно, как будто читал выдержку из научного журнала. — В шестидесятые годы двое учёных решили проверить, как долго живое существо способно бороться, если лишить его контроля.

Пауза.

— Собак заперли в клетки. Пол металлический — отличный проводник тока. Сигнал. Затем разряд. Снова и снова. Без возможности предсказать, без возможности избежать.

Он слегка наклонился к ней:

— Это важно.

Гермиона сжала пальцы под столом.

— Неотвратимый шок — так они это называли. Животные пытались грызть прутья, метались по клетке. Это продолжалось до тех пор, пока попытки спастись не прекратились.

Гермиона представила запах палёной шерсти, страха, озона. Снейп стоял позади неё, обхватив руками спинку стула. Его пальцы касались её спины. И от этого хотелось ещё больше сжаться, отстраниться, но она почему-то осталась недвижима.

— Затем клетки открыли. И снова пустили ток.

Он резко тряхнул стул, имитируя разряд тока. Гермиона ахнула и вцепилась в столешницу, чтобы не упасть.

— Совсем уже?!.. — вырывалось у неё.

Снейп, отступил на шаг назад и продолжил академическим тоном.

— Контрольная группа… — он сделал паузу. — Те, кого не били током, выбегали сразу. Остальные — нет. Они лежали там. Скулили. Гадили под себя. Возможность спасения больше не имела для них смысла.

Он замолчал и резко опустился перед ней на колено так, чтобы оказаться ниже её. Но Гермиона не повернулась к нему. Она смотрела перед собой, слегка опустив голову.

— Знаете, мисс Грейнджер, — продолжил Снейп, — открытая дверь не равна свободе. Свобода требует веры в то, что усилие имеет смысл.

Слово «вера» он особенно выделил, но Гермиона слишком устала, чтобы придавать значение интонациям. Сегодня она съела только бульон и половинку картофелины. Голод давал о себе знать болью в животе и раздражением. Гермиона сжала пальцы под столом. Ей уже хотелось, чтобы допрос поскорее кончился, хотелось оказаться в камере, лечь. Когда лежишь, голод ощущается не так сильно. А может и поесть принесут…

Снейп поднялся и произнес громко, будто обращаясь к стенам.

— Вывод: если индивид убеждён в бесполезности сопротивления, возможность освобождения не побуждает его продолжать бороться.

Гермиона посмотрела на него. В темноте его лицо было едва различимо.

— К чему эта лекция, господин главный дознаватель? — спросила она.

— Министерство считает, — сказал он, — что человек отличается от животного лишь степенью рационализации.

— Хотите сказать, я сломаюсь?

Снейп прошёлся вдоль стола. Шаги размеренные, почти демонстративные.

— Пять дней изоляции. Плохая еда. Отсутствие нормального сна. Непредсказуемые визиты. Никакой физической боли — заметьте. Это не наказание. Это метод.

Он остановился за её спиной.

— Скажите, — произнёс он ровно, — Вы всё ещё считаете сопротивление рациональным?

Гермиона ощутила, как её придавила усталость. Мир уже проигран. Дамблдор мёртв, Кингсли мёртв, Поттер мёртв. Большинство тех, кто верил в возможность перемен, исчезли. Осталась лишь жалкая горстка отчаянных безумцев, прячущихся по лесам и подвалам.

Снейп снова опустился на одно колено перед ней и заглянул в глаза.

Его лицо казалось застывшим монументом. Глаза смотрели внимательно, чёрные, неподвижные. Комната подернулась рябью, поплыла, мир стал рассыпаться. Гермиона вовремя очнулась и усилием воли вытолкнула Снейпа из сознания. Она знала, что ему не удалось ничего увидеть, но её охватил страх. Как незаметно однако он проскользнул… А всё слабость, недосып… Снейп прав. Её сломают. Не сейчас, так позже.

Он сел на край стола и заговорил тихо:

— В эксперименте был ещё один момент, о котором редко упоминают.

Гермиона напряглась.

— Иногда исследователи вмешивались до того, как животное окончательно переставало сопротивляться. Они брали его за ошейник… — Снейп потянулся к её шее, смял в кулаке ткань пиджака, — и буквально перетаскивали через порог. Несколько раз.

Он наклонился ближе. Гермиона сжалась.

— Чтобы показать: выход существует.

После этого часть животных начинала выходить самостоятельно. Не потому что верила в свободу. А потому что получила подтверждение.

Он ослабил хватку, поправил лацкан пиджака и почти прошептал:

— Вопрос один: позволите ли вы себя вывести.

— Я вам не собака, — зло сказала она.

В темноте его глаза едва заметно сверкнули.

— Нет, — ответил он. — Вы гораздо упрямее.

Спрыгнув со стола, Снейп щёлкнул пальцами. Свет вспыхнул резко, болезненно. Он добавил:

— И времени у вас меньше.

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Н. Некрасов

Гермиона возвращалась из допросной в одной сорочке. Перед уходом Снейп попросил назад пиджак.

«На вас надето кое-что моё. Верните»

Дрожа от холода, прикидывая, как проведёт эту ночь, она замерла на пороге камеры. На койке лежало одеяло. Без сомнений — распорядился Снейп. Резко, почти с ожесточением, она схватила его и закуталась, стиснув зубы. В груди нарастала глухая ярость. Среди зыбкой неопределённости, что окружала её со дня ареста, ненависть к нему — предателю и убийце — оставалась единственным твёрдым чувством. Его подачки не были заботой.

«Я могу дать вам одеяло. Могу забрать».

«Могу оставить в клетке. Могу вывести».

«Если позволите себя вывести».

Что он имел в виду? Она должна подписать признание? Или сотрудничать? Сдать своих товарищей? Чего он хочет от неё? Эта встреча, похожая больше на лекцию, чем на допрос, не давала покоя. Он не задал ни одного вопроса. Кроме…

«…позволите ли вы себя вывести»

Что-то не сходилось. Во всём этом было какое-то едва уловимое противоречие, которое она не могла объяснить. Гермиона плотнее укуталась в одеяло. Мысли, запекшиеся, как сгустки крови, тяжело проворачивались в голове, пока она не уснула от изнеможения.

Кабинет министра магии.

Тёмный Лорд слушал молча, стоя спиной к окну. Его присутствие искажало пространство. Воздух был плотным, густым, тяжело проникал в легкие. Снейп стоял, слегка согнув колени. Они с Волан-де-Мортом были одного роста, но хозяин не терпел равенства ни в чем.

— Она всё отрицает, — доложил Снейп. — Прибегает к рационализации, думает, что контролирует происходящее. Но…

Рука Тёмного Лорда едва шевельнулась. Движение не было резким, но Снейп замолчал мгновенно.

— Ты сломал её?

— Нет, милорд.

Темный Лорд не двигался и не моргал, что придавало его образу монументальность и бескровность. Снейп почувствовал во рту собственный язык — тяжёлый и сухой. Он попытался сделать глубокий вдох, но лёгкие будто что-то сдавило. Пауза становилась опасной — из тех, в которые человек успевает представить несколько вариантов своей смерти.

— Тогда зачем ты здесь?

Снейп склонил голову.

— Её сопротивляемость — выше средней.

— Ты слишком мягок.

— Грубость не приведёт к цели. Сломанная она будет бесполезна. Важно, чтобы она могла ясно мыслить и точно говорить.

Красные глаза внимательно изучали его лицо. Это было похоже на вскрытие без ножа, словно что-то холодное и бесконечно терпеливое перебирало его мысли одну за другой, ожидая найти что-то человеческое — например, жалость.

— С другими ты так не церемонился, — произнес Темный Лорд.

— Другие были пешками. Она — мозговой центр Ордена феникса. Когда я добьюсь её доверия, она сообщит больше, чем мы рассчитывали. Но доверие требует времени.

Красные глаза сузились.

— Сколько времени? — спросил Темный Лорд.

— Сложно предположить. Важно, чтобы она начала говорить добровольно. Тогда информация будет надёжной.

Темный Лорд ничего не ответил. Он сел за стол, открыл папку с отчётами и начал читать. В гнетущем молчании слышно было только шорох листов, и этот звук ощущался как приговор, который ещё не произнесен вслух. Темный Лорд закончил читать и снова посмотрел на своего слугу.

— У тебя одна попытка, — сказал он. — Потом я проведу допрос сам.

Снейп почувствовал, как слова придавили его, словно что-то тяжелое опустилось на плечи. Он поклонился и вышел.

Неопределенное время суток. Одиночная камера в изолированном корпусе Министерства.

Следующие несколько дней Гермионе приносили только хлеб и воду. Последнюю не всегда — и тогда приходилось есть всухомятку. Голод пробивал изнутри. Отчаяние стягивало тело всё туже и туже. Всё чаще её мысли вращались вокруг еды. Покормят ли её сегодня? Будет ли свежий хлеб? Или снова принесут корки? Стоит ли съесть всё сразу или приберечь на случай, если завтра её решат не кормить? Крысы всё также копошились за стеной. Она поймала себя на том, что оценивает их вес.

Гермиона почти целыми днями лежала, уставившись в стену. Иногда ей казалось, что она уже умерла или лежит на поле боя контуженная, а всё вокруг — затянувшаяся галлюцинация. Ей часто вспоминалось прошлое: Хогвартс, уроки Зельеварения, сытные обеды в большом зале, сливочное пиво в «Трех метлах». Жизнь в подполье: игра в шахматы с Роном, лимонные кексы миссис Уизли.

Изоляция и неограниченность срока ареста делали мир по ту сторону настолько далеким и недоступным, что он расплывался и терял свою реальность. Нормальная жизнь её товарищей за пределами этих стен выглядела призрачной и недосягаемой. Смотря на прежнюю жизнь, Гермиона испытывала чувство, что тот нормальный мир утрачен для неё.

В какой-то день её, спящую, грубо растолкали и отвели в допросную, где ждал Снейп. Гермиона заметила, как в его лице что-то изменилось, когда он взглянул на неё. Она осталась стоять там, где её оставили конвоиры. Снейп взял её под руку и помог сесть. Он накинул ей на плечи свой пиджак, достал термос, налил чай с ромом в пиалу и подвинул её. В этот раз Гермиона приняла напиток.

Снейп открыл отчёт. В этом действии не было ничего пугающего, наоборот, его привычность, процедурность успокаивала. Значит на этом допросе не будет ничего нового. Гермиона сделала глоток чая с ромом и откинулась на спинку стула. Напиток приятно обжигал горло и согревал грудь, напряжение покидало тело.

Он заметил это.

Пальцы Снейпа едва ощутимо постучали по столу. Ритм был медленным, выверенным. Он слегка наклонил голову, будто изучая её — то ли как врага, то ли как задачу.

— Вы ели что-нибудь? — спросил он вдруг.

Она моргнула.

— Простите?

— Еда. Люди обычно нуждаются в ней.

Она помолчала. Потом тихо сказала:

— Нет, не ела.

Он кивнул.

— Ваши зелья. Те, что вы варили в последнее время. Покажите мне формулы.

— У меня нет при себе.

— Не врите, Грейнджер. Вы всегда всё держали в голове.

Она сжала губы.

— Даже если так, зачем они вам?

— Вы ведёте себя слишком вольно для пленницы, — сказал он, — особенно для той, которая толком не ела семь дней.

— Семь дней? — Гермиона нахмурилась. — Не может быть. Прошло больше времени.

— Время для заключенных течёт иначе, — пояснил он.

— Нет, — она схватилась за виски, голос дрогнул, — не может быть, чтобы прошло семь дней. Вы врёте! Вы специально запутываете меня!

Снейп терпеливо наблюдал за ней, словно за булькающим котлом. Потом спокойно сказал:

— Может и так, мисс Грейнджер. Но вру здесь не только я.

Он выдвинул ящик стола, достал тарелку и снял с неё запотевшую стеклянную крышку. По комнате распространился аромат жаркого. Гермиона невольно сглотнула. Боль под рёбрами стала сильнее. Снейп снова полез в ящик и извлёк оттуда салфетку, столовый нож и вилку. Всё это он мановением руки левитировал ближе к ней.

— Мне нужны формулы. А вам — поесть.

Аромат ударил в ноздри, желудок задергался, издав утробные звуки. Рука сама потянулась к вилке, но Гермиона остановила себя.

— Это шантаж? — спросила она.

— Сделка.

— Значит, от меня нужны только формулы?

Он кивнул.

— Какие именно? Я много варю. Зелье от угрей? Зелье сна без сновидений?

— Меня это не интересует. — Снейп мановением руки отодвинул жаркое в сторону, а перед ней на стол опустился лист пергамента, перо и чернила. — Напишите формулы Зелья маскировки и Оборотного зелья.

Гермиона замерла. Сердце бешено стучало, а в висках пульсировала кровь. Это были два запрещённых зелья, благодаря которым Орден феникса ещё мог скрываться от вездесущих хантеров — так называемых авроров, выслеживающих врагов режима. Гермиона понимала, что как только она напишет формулы этих зелий — она подпишет себе смертный приговор.

— Я не варила эти зелья, — произнесла она, стараясь звучать отчетливо.

— Но формулы вы знаете.

— Я их не помню.

Он поднялся и медленно направился к ней.

— Мисс Грейнджер, я лично принимал у вас Зелье маскировки на пятом курсе. Вы приготовили его превосходно. А уж Оборотное, которое вы сварили в туалете школы… — такое не забывается.

В эту самую минуту, когда решалась её судьба, когда от её выбора зависела её собственная жизнь, жизнь товарищей, исход всей борьбы, Гермиона вдруг подумала совсем не о том, о чем следовало бы. В ней вспыхнула злость, затмившая собой всё остальное. Даже голод. Она посмотрела Снейпу прямо в глаза и произнесла ледяным тоном:

— Если я сварила зелье превосходно, почему вы поставили мне Выше ожидаемого?

Снейп даже остановился. Он прищурился, будто разглядел нечто любопытное.

— Старые обиды не забываются, да, мисс Грейнджер? — сказал он с иронией.

— Это было несправедливо.

— Может, вы ещё не заметили, но жизнь вообще несправедлива.

— Это была не жизнь. Это были вы. Вы принимали решение. И сейчас решение о моей судьбе тоже принимаете вы.

— Не драматизируйте, Грейнджер. Ваша судьба зависит только от вас. От вашей способности думать критически, слышать между строк и замечать мелочи, которые не являются мелочами…

Он быстрым движением приманил стул и сел на него задом наперёд обхватив спинку; приблизил к ней своё лицо, оставив между ними расстояние не более семи дюймов.

— Что вы видите в моих глазах?

Гермиона смотрела на собственное отражение в его зрачках, чувствуя, как проваливается в черную бездну.

Тьма рассеялась, и вместо холодной комнаты появилась зеленая листва, сквозь которую пробивались лучи солнца. Листья дрожали на легком ветру. Воздух пах свежестью и свободой. Её любимый парк — тот, где она часто гуляла с родителями в детстве, и куда неизменно возвращалась взрослой. Маленькое озерцо, кряканье диких уток, старая лавочка на берегу. Её место. Её убежище. Гермиона присела, но тут же вскочила, заметив тень справа.

— Нет, — прошептала она. — Нет, сюда нельзя!

Северус Снейп остановился. Он был другой, не такой, как в министерстве, без лоска, без маски равнодушия — только джинсы, потрепанный синий свитер и усталость на лице.

— Вон отсюда! — сказала она резко. — Убирайтесь из моей головы! Это место не для вас!

— Прошу, выслушайте меня, — его голос был тихим и странно непохожим на его обычный тон. — Только здесь я могу говорить открыто.

Несоответствие его облика и поведения тому, что она о нём знала, заставило Гермиону замолчать.

— Вас убьют. Это решено.

Он ненадолго умолк, давая ей переварить услышанное. Гермиона хлопала глазами и смотрела куда-то сквозь него. Она предполагала такой исход. Конечно, она думала о том, чем всё закончится, ещё тогда, когда её схватили, и потом, на первом допросе, когда узнала его голос, и после, сидя в пустой камере, и даже несколько минут тому назад, когда собиралась писать формулы. Но это были такие мимолётные, шаткие, как-будто несерьёзные мысли, которые лишь пробегали, не задерживаясь надолго. Снейп обрушил на неё правду со всей тяжестью и неотвратимостью.

— Вас убьют, как только посчитают бесполезной. Я пытаюсь отсрочить неизбежное, — продолжил он. — Времени у нас мало, поэтому буду краток. Я знаю про крестражи.

Очевидно что-то в лице Гермионы её выдало, потому что Снейп кивнул:

— Их было больше шести. Один из них был к вам ближе всех. Ваш друг принес себя в жертву.

Гермиона побледнела. Она конечно не верила в то, что Гарри погиб при попытке к бегству, как утверждал Волан-де-Морт. Но крестраж? Добровольная смерть?

— Я вам не верю, — заявила она.

— Разумно, — согласился он. — На вашем месте я бы тоже мне не верил. И всё-таки, если вы сможете унять ненависть, которая застит вам глаза, и включите мозги, вы увидите, что я вам не враг. Вам известно, что за время правления Темный Лорд создал ещё один крестраж?

Снейп внимательно следил за её реакцией, но Гермиона по-прежнему молчала, стараясь ничем себя не выдать.

— У меня к нему прямой доступ. Итак, мисс Грейнджер, я поделился информацией, теперь ваша очередь. Скажите мне, сколько из шести крестражей вы успели уничтожить?

Вот оно! Гермиона словно очнулась от транса. Ему нужна информация, о крестражах. Вот зачем её схватили. Вот к чему он вёл всё это время. Возможно, после убийства Дамблдора Волан-де-Морт настолько стал доверять Снейпу, что открыл ему свою тайну. Или Снейп сам догадался. И теперь пытается выяснить, сколько жизней осталось у его господина. Или правда намеревается убить его, чтобы занять его кресло.

— С чего вы решили, что я знаю? — ответила она. — А даже если бы знала, зачем бы сказала вам?

— Потому что я единственный, кто может его уничтожить. Мы на одной стороне, мисс Грейнджер.

Она усмехнулась. Сухо, недоверчиво.

— Каждый дознаватель так говорит, прежде, чем сломать подозреваемого.

Снейп глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Его начинало одолевать чувство раздражения и бессилия. Он посмотрел на озеро, подернутое рябью, на блики солнца в воде. Свет вспыхивал и искрился на поверхности. Он вдруг резко повернулся к Гермионе.

— Вероятно Поттер рассказывал вам о лани, которая привела его к мечу Гриффиндора. Как думаете, чей это был патронус?

Гермиона не нашлась, что ответить. Вся эта информация не увязывалась в её голове. Снейп им помогал? Снейп — слуга Темного Лорда и «палач» нового режима. Снейп — предатель и убийца Дамблдора.

— Вы убили его! — обвиняющим тоном сказала она.

— Да.

— Почему?

— Он попросил.

— Это абсурд.

— Альбус умирал. Он не хотел, чтобы Драко стал убийцей. Поэтому попросил меня.

— То есть вы не хотели его убивать? Но он попросил вас ради Драко?

— Ему было жаль душу мальчика.

— А вашу душу ему было не жаль?

Снейп понизил голос.

— Это не обсуждалось…

— Почему Дамблдор так поступил с вами? Почему не рассказал нам?

— Вы умная. Но задаёте глупые вопросы.

— Этого не может быть, — Гермиона помотала головой. — Вы не можете быть союзником.

Снейп устало поднял руки в жесте «сдаюсь».

— Я больше не буду спорить. Это наша последняя встреча. Следующий допрос проведёт он.

Имя не прозвучало, но Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось от ужаса. Снейп продолжил:

— Сейчас, когда мы вернемся в комнату, вы напишете формулы и поедите. Можете написать их с ошибками.

— Зачем?

— Суть не в формулах, а в том, что вы пошли на сделку. Волан-де-Морт должен верить, что я вас сломал.

— И тогда он наградит вас медалью? — язвительно спросила она.

— Тогда он утратит бдительность.

— Я вам не верю.

Снейп смотрел без злости, устало и как-то даже понимающе.

— Правильно делаете. Доверие здесь может стоить жизни. Я хотел знать про остальные крестражи, потому что, если расчёт неверен — меня убьют.

Он произнёс это так, будто говорил о погоде. Ветер. Снег. Смерть. Просто факты.

Гермиона смотрела на него, пытаясь найти в его лице следы лжи. Но не находила ничего, кроме усталости. Он продолжил:

— Во внутреннем кармане пиджака, который я надел на вас, лежит нож — достаточно острый, чтобы разрезать плоть. Например — яремную вену.

Снейп подошел ближе, аккуратно взял её руку и прижал к своей шее. Под горячей кожей бился пульс. Он заговорил тише.

— Чувствуете? Вот здесь. Одно точное движение — и смерть наступит за секунды.

Тишина стала почти осязаемой. Солнце ушло за облака, кряканье уток стихло. Откуда-то подул сильный ветер, растрепав идеальный пробор дознавателя. Он смотрел на неё неотрывно, и Гермиона вдруг осознала, что не стремится убрать руку с его шеи. Желание выгнать его угасло. Ей пришла мысль, что они разговаривают возможно последний раз.

Она высвободила свою руку и сунула её в карман.

— Они все уничтожены.

Снейп кивнул — почти незаметно — и сделал шаг назад. Мир дрогнул. Он сделал ещё шаг.

— В нужный момент — действуйте, — сказал он и сделал ещё шаг.

Зелень исчезла. Озеро растворилось. Она снова сидела в холодной комнате. Пергамент всё также лежал перед ней. Жаркое остывало на тарелке. Гермиона потянулась за пером, и в этот момент ощутила, что одна сторона пиджака явно тяжелее. Это заставило её на мгновение замереть. Она посмотрела на Снейпа, и в этот раз увидела не маску, не функцию, не винтика системы, а человека. Открытие было поразительным и странно неловким. Гермиона спешно отвела глаза, взяла перо, обмакнула в чернила и начала писать формулы.

Кровь текла

Струею дымной по каменьям,

Ее тяжелым испареньем

Был полон воздух.

М. Ю. Лермонтов

Кормили её теперь сытно, по графику, словно пациентку хорошей лечебницы, хотя и с хамоватым персоналом. Слушая мерный стук ложки о жестяную миску, Гермиона думала о мотивах Снейпа. В её представлении этот человек едва ли был способен на проявления бескорыстной заботы. А значит, сухой расчет: поддержать в ней жизнь, чтобы у неё хватило сил сделать то, что нужно.

Ночью ей приснился парк.

На сей раз не было ни ветра, ни чужого присутствия. Только весеннее небо синело над головой, да в озере крякали сонные утки. Одуванчики белели в траве. Засмотревшись на их невесомые шары, Гермиона почувствовала прикосновение — что-то живое ткнулось в тыльную сторону её ладони, и мягко лизнуло.

Она обернулась. Перед ней стояла лань — невысокая, тонкая, с тёмными, влажными глазами. Пару секунд она изучала Гермиону, затем принялась щипать траву.

— Откуда ты здесь, красавица?

Гермиона присела на корточки и провела рукой по пятнистому боку. Лань навострила уши, замерла, её тело завибрировало, словно через него прошел слабый разряд тока. Гермиона поспешно убрала руку.

— Ну прости. Больше не буду.

Лань снова посмотрела на Гермиону — проникновенно и мудро, и как-то слишком осмысленно для животного.

Гермиона открыла глаза. Всё было привычным: сырость, низкий давящий потолок, тяжесть одеяла. И всё же что-то изменилось. Голубоватое сияние слева, там, куда не доставал взгляд, струилось и расползалось по камере. Вскочив на колени, она переместилась на середину койки. Лань, похожая на ту, что была во сне, но сотканная из мерцающей пыли, стояла у изголовья и подрагивала ушами. Первой мыслью было: «кто-то из Ордена нашёл способ передать патронус», но затем она вспомнила слова Снейпа и её радость потускнела, сменилась вынужденным признанием: Снейп действительно им помогал, там, в лесу. Может быть, не врал и насчёт остального.

Лань, невесомо ступая по полу, приблизилась к Гермионе и ткнулась мордой ей в руку. Гермиона ощутила приятную прохладу. Она почесала лань за ухом, как порой делала это с любимым котом, и тут же почувствовала легкое покалывание, будто пузырьки газировки лопались на пальцах. Лань довольно кивнула головой, подошла ближе и осторожно коснулась носом щеки Гермионы. Жест был удивительно неловкий, почти человеческий.

— Щекотно, — хихикнула Гермиона.

Лань выпрямилась.

— Какая нежная, — прошептала Гермиона. — Кто бы подумал…

Лань решила, что доверие установлено, и резво прыгнула на койку Гермионы.

— Эй! Ты что творишь?! — шепотом возмутилась Гермиона, нисколько не препятствуя тому, чтобы лань улеглась подле неё и положила голову ей на колени.

Гермиона не чувствовала тяжести животного, только невесомое покалывание, расходящееся по телу мурашками. Пальцы рассеянно скользили по загривку, на душе было легко и радостно. Будущая жизнь вдруг предоставилась ей твердо и ясно: лекционный зал, просторный и тёплый; на мягких стульях сидят слушатели; она за кафедрой на сцене читает доклад: «Слом личности: о способах ведения допроса при режиме Волан-де-Морта».

Это было будущее без обысков и доносов, без ночных шагов за дверью. Будущее, где её слушают потому, что она умна, а не потому, что её боятся.

В Гермионе пробудилось то, что казалось утраченным навсегда. Все горести, тревожные и мрачные мысли померкли от избытка счастья и восторга, переполнявших её грудь. Клетка не заперта. Выход есть. Она гладила патронус с мечтательным выражением на лице и размышляла о том, какое введение она напишет к своему докладу.

Вдалеке раздались шаги охранников. Лань встрепенулась, прянула ушами. Затем спрыгнула с койки, ухватила зубами край пиджака Снейпа, висевший на спинке стула, и подволокла его к Гермионе. Та взяла пиджак, и накинула на себя.

Лань кивнула, в её груди что-то заискрилось, и оттуда донёсся приглушенный голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим:

— Когда он ослабеет, действуй, — слова растворились в воздухе, а с ними свет патронуса.

Гермиона снова осталась в камере одна. Шаги конвоиров приближались, и с каждым шагом страх сильнее вжимал её в койку. Она обхватила себя за плечи, сердце бешено стучало, локти будто приросли к рёбрам. Слева, сквозь подклад пиджака холодила кожу тонкая сталь.

В допросную её вели босиком, с накинутым поверх сорочки пиджаком, теми же лабиринтами — направо, направо, налево, направо… Толком не досмотрели. Один из конвоиров лениво провёл руками по бокам, будто выполнял скучную формальность.

Иногда людям просто лень.

Иногда из-за лени кто-то умирает.

Каменный пол обжигал холодом ступни, сквозняки бродили по коридорам, пронзали тело насквозь. Последний отрезок пути дался ей особенно тяжело. Мышцы сковало, шаги стали нетвердыми и медленными.

— Поторапливайся! — прикрикнул на неё конвоир.

В допросной её ждал Волан-де-Морт. Он сидел на месте дознавателя и смотрел на неё немигающим взглядом, а на столе перед ним лежала раскрытая папка. Комната била в глаза жестким больничным светом.

За спиной захлопнулась железная дверь. Гермиона вздрогнула. Волан-де-Морт, лениво шевельнув пальцем, указал на место напротив себя. Она послушно села, увидела перед собой чернильницу с пером и три листа пергамента: на двух её собственным почерком были написаны рецепты, один был пустой.

— Мне нужны имена, — холодно произнёс он.

Гермиона напряглась.

— К-какие имена?

Наступила тишина, та самая, в которой угроза слышится громче всяких слов.

— Кому вы передавали эти зелья.

Во фразе прозвучало раздражение. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Играть дурочку дальше — плохая идея. Очень плохая. Да, рецепты были написаны с ошибками. Намеренно. Но либо Снейп об этом не сказал… либо тот, кто сидел напротив, прекрасно знал правду.

— Я не говорила, что варила зелья, — голос дрожал. — Мне велели написать рецепты. В-ваш дознаватель…

Волдеморт сделал легкое движение рукой.

— Круцио.

Боль вцепилась ей в живот, будто кто-то тупым лезвием вспорол брюхо и стал медленно перекручивать кишки. Острая пульсация прошила бедро и ударила в колено. Одно мгновение Гермиона была уверена, что коленная чашечка раздроблена — всё горело и распухало.

Крик вырвался из неё, хриплый и дикий, как у раненого животного. Она кричала без стыда, без попытки быть храброй. Странным образом это помогало, будто с криком частично высвобождалась боль. Но её всё равно было слишком много.

В какой-то момент Гермиона поверила: это никогда не кончится.

И вдруг — так же внезапно, как началось, — всё оборвалось.

Гермиона нашла себя на полу, скрюченной в позе эмбриона, в слезах и соплях. Волосы налипли на лицо. Во рту стоял густой металлический вкус, как будто она прикусила язык и проглотила слишком много крови. Тень высокой фигуры нависала над ней.

— Мой дознаватель был слишком мягок с вами. Он предпочитал разговоры. — Волдеморт наклонился и прошептал. — Я предпочитаю страх. Он делает людей честнее.

На секунду — короткую, мерзкую секунду — Гермионе показалось, что он вдохнул с наслаждением. Как человек, который остановился у пекарни и втягивает запах свежего хлеба.

Только пахло здесь не хлебом.

Она сама чувствовала его — кислый, тяжёлый — запах боли и страха, пропитавший её одежду. Особенно пиджак в области подмышек. Пиджак. Мысль ударила в голову, как вспышка спички в темноте. Гермиона осторожно прижала плечо к телу и нащупала сквозь ткань нож. Он по-прежнему был надёжно спрятан.

Волдеморт не подал ей руки. Сел за стол на другом конце и стал ждать. Гермиона поднялась, аккуратно, но не слишком медленно, чтобы не вызывать раздражения, и на ослабевших ногах поплелась к своему месту. Рухнув на стул, она поняла: нельзя больше этого допускать. Ни одного раза. Иначе может не хватить сил сделать то, что задумано. Она взяла перо и начала писать. Выдуманные имена переплетались с настоящими; не потому, что она хотела его запутать, а потому, что время играло против неё; иногда она хмурилась, бралась за голову, как-будто припоминая; один раз уронила на пергамент чернильницу; виновато попросила чистый и начала заново.

Когда же, Снейп… Когда…

— Я закончила, — не смея поднять взгляд, произнесла Гермиона, и положила перо на стол.

Волан-де-Морт мановением руки притянул пергамент с не обсохшими ещё чернилами и, изучив его, констатировал:

— Здесь нет имени Невилла Лонгботтома.

— Да, — Гермиона потерла лоб, — он покупал не напрямую, через посредника. Джексон Лэмли — я его вписала.

Она осторожно подняла взгляд. Волан-де-Морт выглядел задумчивым. Лицо его было похоже на бледную маску из воска, оставленную возле огня, но не успевшую расплавиться полностью. Узкие по-змеиному неподвижные глаза медленно следили за ней.

— Где он скрывается?

— Он не говорит никому. Я слышала, что за пределами Лондона, на севере. Но слухи… менялись.

— Вы лжёте.

Он поднял палочку.

— Нет, пожалуйста! — вскрикнула Гермиона. — Я знаю, кто может знать. Джексон Лэмли. Он передавал ему зелья.

Волдеморт не опустил палочку.

— Раз вы не можете больше ничего сообщить, вы бесполезны.

Гермиона понимала, что он блефует. Северус наверняка рассказал ему, какую роль она играет в сопротивлении. А значит, Волдеморт не мог игнорировать её ценность — не только как источника информации, но и как будущего объекта для шантажа и других манипуляций. Но ей всё равно стало страшно. Чувство приближающегося конца охватило её. Что-то было не так. Допрос длился слишком долго. Неужели у Снейпа что-то пошло не по плану?

— Я могу назвать всех, кто в Ордене!

— Моя служба разведки и так осведомлена, — сказал он равнодушно.

— Я могу… могу сказать, как они уходят от хантеров.

— Я и так знаю — с помощью ваших зелий, — тот же скучающий тон.

Она поняла, что пора остановиться: чем больше она доказывала, что заслуживает жить, тем сильнее загоняла себя в ловушку. Тогда она взяла паузу, глубоко вздохнула, посмотрела ему прямо в глаза:

— Если бы вы хотели, вы бы давно меня убили. Вам нужна не информация, вам нужна я — живая. Потому что, если я умру сегодня, Орден исчезнет. Они сменят пароли, маршруты, убежища. Но если я вернусь — я приведу вас к ним.

Лицо Волан-де-Морта искривилось в самодовольной ухмылке. Он убрал палочку, поднялся с места и обогнул стол. Шаги были медленные и тихие, словно он не шел, а плыл по воздуху.

— Ах, мисс Грейнджер… Вы всё ещё верите, что находитесь за столом переговоров. Что вы способны диктовать условия.

Он остановился у её плеча и наклонился. Голос стал тише и холоднее.

— Скажите мне… где же ваша хваленая гриффиндорская храбрость? Где та легендарная готовность умереть за идею?

Гермиона молчала. От неё и не ждали ответа. Волдеморт выпрямился, медленно прошелся по комнате.

— Я помню, как о вас говорили. Самая умная ведьма поколения. Верная подруга Гарри Поттера. И вот вы здесь. Не героиня. Не мученица. Обыкновенная заключенная, готовая предать своих.

Он остановился напротив неё.

— Вы предлагаете мне сделку, думая, что понимаете, как устроена власть. Но вы всё ещё мыслите, как школьница Хогвартса.

Волан-де-Морт тихо усмехнулся.

— Власть не торгуется. Власть решает. Сила — это не знание рецептов зелий. Не подпольные сети. Не кучка испуганных детей, называющих себя Орденом.

Он сделал шаг ближе.

— Сила — это воля. Воля изменить мир и уничтожить тех, кто мешает. Вы думаете, что, если умрёте, — ваш Орден исчезнет.

Он медленно начал обходить её.

— Ваш Орден уже исчезает. Мои люди находят ваши убежища. Мои законы переписывают историю. Ученики растут в мире, где вашего сопротивления никогда не существовало.

Волан-де-Морт чуть отошёл и посмотрел на неё так, словно изучал редкое насекомое.

— Вы говорите, что нужны мне живой. Возможно. Но не потому, что вы ценны.

Его пальцы тихо постукивали по столу.

— А потому, что вы — символ. Самая умная ведьма поколения. Лидер сопротивления. Сломленная. Сотрудничающая с врагом. Представьте, какое это произведёт впечатление на тех, кто всё ещё прячется в подвалах Лондона. Кто всё ещё верит…

Он резко замолк. Дробь пальцев оборвалась. Лицо Волан-де-Морта приняло страшную гримасу. Послышался сиплый вдох, будто воздух с трудом входил в его горло. В глазах осознание потери. Он схватился за живот и сжался.

Гермиона поняла: сейчас.

Рука скользнула под пиджак. Нож лёг в ладонь легко и пугающе естественно, как прирос. Гермиона быстро приблизилась к скрючившемуся, словно от боли, Волдеморту. Движение было расчетливое и точное. Лезвие с трудом вошло в жилистую плоть и прочертило разрез в шее. Кровь хлынула из раны. Она была на ноже, на пиджаке, стекала на пол, как доказательство: он такой же как все. Он — смертен.

Реакция Волдеморта была мгновенной. Лицо его, ещё секунду назад искажённое неверием, вспыхнуло бешенством. Окровавленная рука метнулась к палочке.

В коридорах уже слышались шаги.

Защищаясь, Гермиона сделала выпад вперёд — бесцельный, грубый, как первобытный инстинкт — острие ножа вошло в живот. Волдеморт согнулся вдвое, из его горла вырвался хриплый звук, и он рухнул на пол.

Суета за дверью стала громче. Голоса ворвались в комнату шумной бесформенной какофонией.

— Медика сюда! Быстро!

Её связали, выбили из рук оружие.

— Откуда у неё нож?!

— Он живой вообще?

— Заткнись и вызывай медика!

Кто-то бормотал заклинания, слышались хлопки аппарации, фигуры в белых мантиях толпились над телом.

Гермиона не смотрела на них. Она смотрела на свои руки. Кровь собиралась в складках кожи, медленно остывала.

Она осторожно сжала-разжала пальцы — и почувствовала, как липкость стягивает их. Это было первое, что она ощутила ясно. Кровь — густая и вязкая — распускалась бордовыми пятнами на её пальцах.

Свобода —

это когда забываешь отчество у тирана.

И. Бродский

Режим рухнул быстро и грязно. Борьба за власть. Аврорские рейды. Судебные процессы. Вчерашние жертвы стали обвинителями. Вчерашние палачи — подсудимыми.

Северус Снейп был идеальной фигурой для показательной казни. Толпа требовала крови. Гермиона на своем опыте знала, что кровь не приносит облегчения. Она приходила на каждое его заседание. Сначала как свидетель, потом по привычке. Иногда ей казалось, что он не замечает её. В другие моменты она ловила на себе его взгляды, но не могла разгадать их. Снейп вел себя стоически. Внимательно, и в то же время, с какой-то отрешённостью наблюдал за процессом, будто всё это касалось не его. Выступая, не пытался себя обелить, говорил кратко, перечислял факты, избегал моральных оценок. Как-то в один из дней обвинитель захотела вытянуть из него больше.

— Вы раскаиваетесь в том, что совершили? — спросила она с трибуны.

Снейп сидел внизу, в центре амфитеатра. Кисти свободно свисали с подлокотников кресла, взгляд был направлен в одну точку. Зрительские ряды смолкли, и в глухой тишине его низкий тембр звучал особенно проникновенно.

— Ваш вопрос подразумевает, что у меня был выбор между добром и злом. Уверяю, реальность не так однозначна.

— Выбор есть всегда, — обвинитель слегка повысила голос.

Снейп смерил её взглядом, каким иногда одаривал своих ленящихся думать студентов.

— То есть, мне следовало поступить иначе? — сухо переспросил он. — Будьте любезны уточнить, как именно я должен был действовать, чтобы заслужить доверие Тёмного Лорда и при этом быть непричастным к его делам?

Зал слушал с затаенным дыханием. Обвинитель на мгновение замолчала. В её взгляде мелькнуло раздражение.

— Вы уклоняетесь, — сказала она. — Я спрашиваю о вашей нравственной позиции, а не о тактических трудностях.

Снейп перевёл взгляд на обвинителя.

— Вы хотите услышать раскаяние. Признание, что всё можно было сделать иначе, не заплатив ту цену, которая была заплачена. Я не располагаю подобной роскошью воображения.

Гермиона невольно сжала край скамьи. В его словах не было вызова или холодного превосходства — только усталое неприятное знание. Обвинитель понизила голос.

— Вы говорите «цена», но за этим словом — жизни людей: Мартенсон, Клируотер, Стэндиш, и много других, — она обвела взглядом зал и остановилась на рядах, где сидели семьи и близкие казнённых по политическим делам. Потом снова посмотрела на Снейпа. — Вы считаете это та цена, которую стоило заплатить?

— Люди гибли, — сказал он, не отводя взгляда. — В том числе из-за решений, к которым я был причастен. Но если вы ждете, что я назову мои действия ошибкой, вам придётся сначала доказать, что существовал иной путь, при котором итог остался бы тем же. — Он слегка наклонил голову. — До тех пор, боюсь, ваши рассуждения остаются… умозрительными.

Тишина в зале стала плотной, почти вязкой.

Гермиона Грейнджер почувствовала, как в груди неприятно сжалось. Она прикрыла глаза и покачала головой:. «Ну почему он не может просто сказать то, что они от него ждут».

Благодаря её протекции Снейп остался жив. И даже свободен. Она защищала его с методичностью поезда, неизменно прибывающего по расписанию, что бы ни случилось — ходила на каждое заседание, выступала с речью. Но лично никогда не навещала его.

В дни, когда не была занята судебным разбирательством, Гермиона училась, работала и пыталась просто жить. Она экстерном закончила образование, а после небольшой стажировки была назначена на пост главы департамента внутренней безопастности. Решение было политическим. Гермиона ничего не смыслила во внутренней безопасности и с трудом совмещала работу и научные изыскания. Надо ли говорить, что помимо нехватки времени и опыта она столкнулась с тихой ненавистью и завистью тех, кто метил на её место и кто, проработав в Министерстве добрую половину жизни, уж точно понимал больше её.

Иногда, проходя по коридорам, Гермиона ловила себя на том, что без надобности считает повороты. Направо. Направо. Налево. Направо. Иногда — что прислушивается к шагам за дверью кабинета. И всегда на собраниях выбирает место так, чтобы видеть выход.

Лекционный зал был просторный и светлый. Люди рассаживались, переговаривались, доставали из сумок пергаменты. Гермиона стояла за кафедрой и смотрела на это шевеление.

В первом ряду она заметила миссис Макгонагалл, открывавшую футляр с самопишущим пером. Подождав, пока нынешний директор школы, обратит на неё внимание, Гермиона кивнула ей и получила в ответ теплую улыбку. На соседнее кресло запрыгнул Флитвик и в жесте поддержки сжал кулачки. Чуть дальше расположились Уизли, всё их шумное семейство. Рядом другие члены бывшего Ордена Феникса.

Свет мягко ложился на лица зрителей, знакомых и незнакомых. Они ещё прибывали, и, неловко извиняясь, протискивались между рядами.

Гермиона опустила взгляд на пергамент, лежавший перед ней, и пробежалась по тезисам. Когда гул голосов стал тише, она взмахнула палочкой и в помещении раздался сигнал, возвестивший о начале выступления. Всё внимание слушателей устремилось к ней, этой хрупкой фигуре, чьё аккуратное лицо выражало сосредоточенность.

— Тема сегодняшнего доклада: «Слом личности: о способах ведения допроса при режиме Волан-де-Морта»

Гермиона репетировала это вступление много раз, но голос её всё равно дрогнул при упоминании имени. Она сделала глоток воды и продолжила:

— Я не буду говорить о заклинаниях. Они вторичны. Основной инструмент — это страх.

Слова текли свободно и просто, как у человека, который не только построил теорию, а пережил её на собственном опыте.

— Страх подавляет волю и самостоятельность субъекта. Он создаёт убеждение в собственной беспомощности. Это происходит не через единичную боль, а через повторение, через контроль среды, через незаметное стирание ориентиров. Первая стадия — дезориентация…

Кто-то записывал, скрипя пером. Кто-то неподвижно слушал, как если бы боялся пропустить хоть слово. Рассказывая, Гермиона смотрела на противоположную стену, на дверь, которую она попросила оставить нараспашку. В закрытых помещениях ей всегда было важно видеть выход.

— Вторая стадия — формирование зависимости. В ситуации неопределенности и изоляции источник угрозы становится единственным источником смысла. Субъект постепенно начинает доверять обладателю контроля. Это подкрепляется маленькими действиями: чашкой чая, поданной вовремя, пиджаком, наброшенным на плечи.

В зале прозвучало хмыканье, слишком отчётливое, чтобы быть случайным. Гермиона подняла взгляд — и увидела его.

Он сидел в последнем ряду, в стороне ото всех. Темный свитер почти сливался со спинкой стула, волосы, теперь более длинные, были уложены как прежде в пробор. Свет падал на его скулы, на морщины, прорезавшие нахмуренный лоб, а лёгкая небритость придавала лицу усталый вид. Снейп ничего не записывал. Его взгляд, устремлённый к ней, был неподвижным и фиксировал каждую деталь.

Гермиона сделала три жадных глотка воды — не столько для утоления жажды, сколько для того, чтобы выиграть время и унять внутреннее колебание, о котором никто, кроме неё не должен был знать. Она уставилась в пергамент, будто потеряла нить рассуждения, и после короткой паузы продолжила:

— Третья стадия — предложение. Всегда рационально оформленное и своевременное…

Публика оказалась благодарной и внимательной. Гермиона читала доклад уверенно и спокойно, хотя где-то на краю её сознания тлела мысль: он тоже слушает. Она не смотрела на него прямо, но время от времени взгляд её скользил по залу, чтобы убедиться — место в углу всё ещё занято.

—…Таким образом, важно понимать: слом не означает уничтожение личности. Напротив, личность сохраняется. Но её векторы перестраиваются. Человек продолжает действовать — но уже не в свою пользу.

Она сделала паузу, давая слушателям обдумать мысль.

— И последнее. Часто предполагают, что личность ломается тогда, когда её лишают свободы. Это не верно. Личность ломается тогда, когда перестаёт верить, что свобода осуществима, что возможность выхода есть, что для неё ещё ничего не потеряно. Вера — вот, что пытался убить в людях режим Волан-де-Морта. У меня всё. Спасибо.

Аплодисменты были вежливыми и сдержанными — такими, какие и подобают серьёзной научной работе.

Во внутреннем дворике уже собирались люди. На тонких ножках на расстоянии друг от друга высились столики с холодным шампанским и закусками, к которым тянулись гости. Пространство заполнял легкий шум голосов и смех.

Было тепло. Весна уверенно заявляла о себе: набухали почки серебристой вербы, в ветвях носились дрозды, а воздух дышал свежестью и предчувствием чего-то нового, неясного, но обещающего перемены.

Не успела Гермиона сойти с крыльца, как её закружил рой голосов:

— Мисс Грейнджер, ваш тезис о выученной беспомощности…

— А как вы считаете, можно ли это использовать в профилактике?..

— Вы планируете публикацию?..

Она отвечала коротко, вежливо кивала, а сама смотрела по сторонам.

Гермиона искала его. И в этом было нечто противоречивое, почти мучительное. Разум убеждал её, что было бы лучше, проще, если бы он ушел сразу после выступления. Тогда не пришлось бы с ним говорить или ждать, не заговорит ли он. Тогда не пришлось бы встретиться с тем, что уже нельзя было назвать ни страхом, ни прежней неприязнью.

Сердце замерло, когда её взгляд наткнулся на него. Снейп стоял чуть в стороне ото всех, как человек, добровольно отказавшийся от участия в шумных компаниях. Бокал шампанского в его руке казался лишним. Он заметил её сразу и слабо кивнул. Гермиона растерялась и только безмолвно смотрела на него, пока её не позвал чей-то голос.

Этот небольшой банкет в честь первого выступления Гермионе помогли организовать Джинни и миссис Уизли. Последняя, оторвавшись от беседы с Минервой Макгонагалл, как раз и позвала Гермиону за их столик. Когда Гермиона подошла к ним, тут же возникли и другие члены семьи Уизли. Джинни подметила, что сегодня, с этими янтарными серьгами и высокой прической Гермиона особенно хороша. Рон и Джордж начали спорить о том, сколько дней человек может прожить без пищи.

За столом было оживлённо и весело — и, быть может, в другой день она бы с лёгкостью растворилась в этом близком кругу, посмеялась бы шуткам, поддержала бы разговор. Но теперь всё это казалось ей внешним шумом. Она говорила, улыбалась, кивала — но всё это происходило как бы без неё самой. Мысли её, упрямо и неотступно, возвращались к нему.

Он всё так же стоял один.

Одиночество, казалось, не тяготило его, а являлось естественным состоянием, и даже правом. Он был в черном плаще, ветер трепал его волосы, бросая пряди на бледный лоб. В этой небрежности было что-то глубоко человеческое и беззащитное. Этот Северус Снейп больше походил на человека из парка в её голове, чем на дознавателя. Он тоже посматривал на Гермиону. И если сперва она отводила глаза, то потом осмелела и задерживала на нём взгляд надолго.

Она решилась подойти — и в тот же миг тело предало её. Страх, не имеющий ясной причины, сковал её так внезапно, что она едва удержалась на ногах. Сердце билось в ушах, дыхание сбилось — и всё же она пошла. Потому что отступить теперь значило бы признать нечто гораздо более страшное, чем сильное волнение.

— Неожиданно видеть вас здесь, — сказала она, стараясь придать голосу легкость, которой сама не чувствовала.

— Вы ходили на каждое моё заседание, —ответил он. — Было бы невежливо пропустить ваше выступление.

Голос его остался прежним — вкрадчивым, весомым, с лёгкой тенью иронии. А вот в теле кое-что изменилось. Снейп странным образом занимал меньше места. Он не стал суше или сгорбленнее, но в нём больше не было той подавляющей силы, которая заполняет пространство, заставляя дышать тише.

Молчание повисло между ними. Но не пустое — нет, — а тяжёлое, насыщенное молчание, какое бывает между людьми, которых связывает слишком многое, чтобы говорить об этом прямо.

Он держал пальцами ножку уже пустого бокала, по внутренней стенке которого стекала капля, и скучающе смотрел на протекавшую за оградой дворика жизнь.

Голоса гостей смешивались с пением птиц и звуками улицы. Запахи талого снега, закусок и шампанского… и вдруг… пахнуло чем-то знакомым. До боли. Она знала его. Она вдыхала этот запах раньше. Там — в камере, укрываясь его пиджаком…

Вместе с этим запахом вернулись воспоминания — холод, теснота, страх, и невыносимое чувство незащищённости…

Кто-то из гостей прощался. Хлопнула железная дверь калитки.

Этого звука оказалось достаточно.

Гермиона вздрогнула. Плечи напряглись, в ушах застучала кровь. Мир вокруг исчез. Всё, что было — разговоры, смех, весна — всё это отступило, растворилось, оставив после себя только серую беззвучную пустоту. На какую-то долю секунды, она была не здесь.

А потом вернулась.

Всегда возвращалась.

Вернулись очертания этого мира: щебет птиц, шелест листьев. Вернулся Снейп.

Он смотрел на неё внимательно и настороженно.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да. Просто… звук.

Он кивнул, будто понял больше того, что она произнесла вслух.

— Странно… — сказала она, глядя в сторону. — Там… нам было о чём говорить. А сейчас — как-будто не о чем.

— Там у нас были роли, — ответил он. — А теперь их нет.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Болезненная их краснота выдавала бессонные ночи.

— Как вы?

Он усмехнулся — беззлобно и устало.

— Понятия не имею. Я свободен… Как выяснилось, это не профессия. И не источник дохода.

— Вам не хватает работы?

— Мне не хватает структуры, — поправил он. — Когда каждый день похож на предыдущий, начинаешь подозревать, что тебя уже нет.

Она медленно кивнула. Раздался слабый звон, а затем шипение — Снейп трижды постучал пальцем по стеклу бокала, и тот наполнился шампанским. Гермиона сделала то же самое, поймав себя на том, что испытывает тихое облегчение от того, что он не торопится уйти.

— Я как раз хотела… я могу предложить вам работу.

Он приподнял бровь.

— В качестве?

— Помощника.

Пауза.

— Вашего?

— Моего.

Снейп прищурился, слегка наклонил голову, и посмотрел на неё так пристально, что это уже граничило с дискомфортом.

— Вы уверены, что это хорошая идея?

— Нет, — быстро сказала она. — Но мне нужен человек, который понимает, как устроена система.

— И вы решили, что это я.

— Я знаю, что это вы.

Он нахмурился, будто составлял в уме сложную формулу. Вопрос прозвучал едва слышно, почти про себя:

— Почему…

— Я вам доверяю.

Он чуть вздрогнул. Метнул на неё колкий взгляд из-под бровей.

— После всего, что я сделал?

— Именно благодаря этому, — ответила она.

Черные глаза блеснули. Он отвернулся на секунду, слегка усмехнулся.

— Быть вашим подчинённым…

— Помощником, — уточнила она. — Мне нужен человек, который меня разгрузит. Я бы хотела уделять больше времени науке. Я, если честно, во всей этой бюрократии и подковерных интригах… не смыслю. Гораздо легче было варить зелья и вести полевую работу.

— Да, — сказал он тихо. — Революционерка из вас куда лучше, чем чиновница.

Она позволила себе едва заметную улыбку. Где-то за спиной раскатисто захохотали. Этот смех — бесцеремонный, чужой — ворвался в их беседу как нечто раздражающее и ненужное.

— Обсудим? — спросила она. — В более уединенном месте.

Он посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло нечто озорное, почти мальчишеское.

— Это свидание?

— Собеседование.

Он чуть наклонил голову.

— И где же вы предпочитаете проводить собеседования?

— В парке.

— Разумеется, — сказал он. — Где же ещё.

Они ушли. А два бокала остались стоять на столике — полные, нетронутые, как молчаливое свидетельство того, что некоторые вещи являются лишь предлогами для чего-то такого, о чем не говорят вслух.