Безликая (джен)

Глава 2

В которой старый ослик встречает рассвет.

-

Кренки Дудл Донки терпеть не мог просыпаться рано. Он терпеть не мог просыпаться поздно. По правде говоря, старый ослик терпеть не мог просыпаться вообще — это занятие отрывало его от единственного по-настоящему стоящего дела, которым он овладел в совершенстве за долгие годы скитаний: от лежания с закрытыми глазами и размышлений о том, какая же всё-таки кругом бестолковщина.

Однако солнце, это наглое, самодовольное, выпестованное лично принцессой Селестией светило, имело на этот счет иное мнение. И мнение это выражалось в настойчивом золотистом луче, который, словно специально наточенный с утра, пробивался сквозь щель в занавесках и тыкался ослику прямо в веко.

— Да чтоб у этой Селестии грива в репейнике свалялась... — просипел Кренки в подушку, накрывая голову вторым одеялом. — ...а солнце всходить забыло, когда мне спать охота...

Слова упали в тишину спальни, растворились в складках старого пледа и, казалось бы, потерялись навеки. Кренки уже проваливался обратно в блаженное небытие, где не существовало ни рассветов, ни закатов, ни дурацких лучей, тычущихся в глаза...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Кренки подскочил на кровати так, словно ему под хвост подложили раскаленный утюг. Сердце колотилось где-то в глотке. Он огляделся.

Комната была... странной.

Она была его комнатой. Вот его любимое кресло-качалка. Вот его коллекция париков на стене. Вот портрет Матильды, его ненаглядной ослицы, ради которой он когда-то обошел полсвета. Но всё было каким-то слишком правильным. Слишком чистым. Слишком аккуратным.

Кренки принюхался. Пахло не пылью и старыми носками, как обычно, а лавандой и утренней росой. От этого запаха его ослиная душа перевернулась.

Он глянул на стену, где висела гордость его коллекции — роскошный напудренный парик, который он отвоевал на аукционе у самого Фенси Пентса (тот до сих пор присылал письма с предложениями выкупить обратно).

Парик был на месте. Но из его искусно завитых локонов теперь торчали... колючки. Мелкие, цепкие, наглые репейные шарики облепили каждый завиток, делая драгоценный экспонат похожим на запущенный газон после драки с кактусом.

— Мать честная... — выдохнул Кренки.

— Кренки? — раздался голос за спиной.

Он обернулся так резко, что хрустнуло в пояснице.

В дверях спальни стояла Матильда. Его Матильда. С идеально уложенной седой гривой, в своем любимом клетчатом платье, с ласковым выражением морды лица. Но глаза... глаза были пустыми. Абсолютно пустыми, как два блюдца, в которых вместо зрачков плескалось утреннее небо.

— Дорогая, — осторожно начал Кренки, делая шаг к ней. — Ты как? Всё в порядке?

Матильда улыбнулась. Улыбка была правильной. Доброй. И совершенно безжизненной, словно её нарисовали по трафарету.

— Завтрак готов, милый, — произнесла она голосом, в котором не было ни одной интонации. — Овсяная каша с изюмом. Твоя любимая. Принцесса Селестия велела передать, что сегодня отличный денек, чтобы начать новую жизнь.

Кренки замер. Копыто, уже протянутое к любимой, остановилось в воздухе.

— Что ты сказала? — переспросил он, чувствуя, как холодеет между ушами.

— Овсяная каша с изюмом, — ровно повторила Матильда. — Твоя любимая. Принцесса Селес—

— Да слышал я про кашу! — рявкнул Кренки. — Ты чего несешь, Матильда? Какая еще принцесса? С каких пор ты о принцессах говоришь?

Матильда продолжала смотреть на него пустыми глазами и улыбаться трафаретной улыбкой. Из её рта больше не вылетало ни звука. Она просто стояла в дверях, загораживая проход, и улыбалась.

Кренки рванул к выходу. Он попытался обойти её, но стоило ему сделать шаг в сторону, как пол под копытами дрогнул и поплыл. Нет, это не пол поплыл — это его самого потащило назад, к кровати, с неумолимостью приливной волны.

Копыта заскребли по половицам, оставляя глубокие борозды, но сила, тянувшая его, была сильнее. Его швырнуло на кровать, одеяло само взлетело и укрыло его до подбородка, подушка сама взбилась под головой.

— Да что за чертовщина?! — заорал Кренки, пытаясь скинуть одеяло. Но одеяло, словно живое, придавило его крепче.

В окно ударил новый луч солнца. На этот раз он не просто тыкался — он бил наотмашь, золотистым кнутом.

И тут раздался звук.

Где-то за окном, на всю округу, заорал петух.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки вздрогнул. Петух замолк. Повисла тишина, тягучая, как патока.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У! — повторилось снова. Кренки начал считать секунды.

Петух заорал в третий раз ровно через пять секунд.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

А потом снова через пять.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Это было похоже на сломанный будильник, который заклинило на одной ноте.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки зажал уши копытами, но звук проникал сквозь шерсть, сквозь кости, прямо в мозг.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

— Да замолчи ты, окаянный! — заорал Кренки в потолок.

Петух замолк.

И тогда заговорило солнце.

Тот самый наглый луч, что мучил его веко, вдруг расширился, распух, занял полкомнаты, и из него, как из театральной ложи, высунулась огромная морда. Лошадиная морда. Белая, сияющая, с длинной разноцветной гривой, струящейся по воздуху, и с короной на голове, от которой в разные стороны разбегались маленькие радужные зайчики.

— До-оброе утро-о, Кренки-и-и! — пропела морда голосом, который состоял из тысячи колокольчиков и одной фальшивой ноты где-то в середине. — Встава-ай, мой хоро-о-оший! СОЛНЦЕ УЖЕ ВЗОШЛО-О!

Кренки заорал. Он орал так громко, как не орал никогда в жизни, даже когда в него вцепилась та сумасшедшая курица в Доджтауне. Он зажмурился, сжался в комок, вжался в подушку...

А когда открыл глаза, морда исчезла. Луч снова стал просто лучом. В комнате стояла тишина, и только на стене, среди колючек, его любимый парик мелко-мелко трясся, издавая едва слышный скрипучий смех.

Кренки перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в районе копыт. Он снова посмотрел на дверь. Матильды там не было.

Он осторожно спустил копыта с кровати. Пол был твердым. На этот раз его никуда не тащило.

Он сделал шаг. Потом другой. Подошел к двери, выглянул в коридор. Пусто. Тишина. Только где-то на кухне мерно тикают часы.

Кренки на ватных ногах поплелся в гостиную, где стояло его любимое кресло и висел портрет Матильды. Он просто хотел сесть. Просто хотел понять, что это был дурацкий сон и сейчас всё кончится.

Он вошел в гостиную и остановился.

Парик, тот самый, с колючками, висел на стене. Но теперь под ним стояла Матильда. Она смотрела на портрет самой себя. Потом медленно повернула голову к Кренки.

— Кренки, — сказала она всё тем же ровным, безжизненным голосом. — Ты не представляешь, как я рада, что ты наконец-то встал. Принцесса Селестия велела передать, что сегодня будет прекрасный день, чтобы ты наконец-то научился просыпаться вовремя и радоваться каждому рассвету.

— Матильда... — прошептал Кренки.

— А ещё она сказала, — продолжила Матильда, и на её губах заиграла та самая трафаретная улыбка, — что если ты будешь плохо себя вести и ругаться по утрам, она будет приходить к тебе каждый день. Лично. Петух уже согласился работать сверхурочно.

В углу гостиной что-то зашуршало. Кренки повернул голову.

В кресле-качалке сидел... он сам. То есть не он сам, а его точная копия, только старая, сморщенная, с длинной седой бородой, которая свисала до пола. Двойник сидел в кресле, медленно раскачивался и смотрел на Кренки пустыми глазами Матильды.

— Садись, — проскрипел двойник голосом, похожим на скрип несмазанной телеги. — Жди. Солнце всё равно не уйдет. А очередь за пособием уже заняли. Хафф впереди тебя, он в шесть утра пришел.

Кренки попятился. Нащупал копытами дверной косяк. Вылетел в коридор, влетел обратно в спальню, запер дверь, прижался к ней спиной и сполз на пол.

За окном снова вставало солнце. Луч снова тыкался в стекло.

Где-то за стеной, на кухне, Матильда ровным голосом раскладывала кашу по тарелкам и бормотала: «Принцесса Селестия велела передать... Принцесса Селестия велела передать... Принцесса Селестия велела передать...»

В углу спальни, на стене, его любимый парик тихонько покачивался в такт несуществующему ветру и шелестел колючками.

А петух за окном, выдержав паузу ровно в пять секунд, снова заорал:

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки Дудл Донки закрыл глаза и понял две вещи. Первое: он больше никогда в жизни не скажет ничего плохого ни про солнце, ни про принцессу, ни про её гриву, даже если её реально репейником облепит. И второе: если он сейчас проснется по-настоящему, он первым делом купит самые толстые шторы, какие только найдутся в Понивилле, и заколотит окна досками.

Он открыл глаза.

И уставился в потолок.

Взмокший, с колотящимся сердцем, тяжело дыша.

Рядом, посапывая во сне, лежала Матильда. Живая. Теплая. С нормальной мордой.

За окном только начинал разгораться рассвет, и солнечный луч еще не успел найти щель в занавесках.

Кренки перевел дух, осторожно, стараясь не разбудить ослицу, сполз с кровати, проковылял к окну, задернул шторы поплотнее, проверил, нет ли щелей, и только после этого рухнул обратно в постель, прижимаясь к теплому боку Матильды и тихонько бормоча в подушку:

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, за то, что ты есть... за то, что ты светишь... за то, что ты... ну, в общем, спасибо... я ничего такого не имел в виду... правда...

Где-то в темноте, в самом дальнем углу сознания, ему послышался тихий, ехидный смешок, но Кренки решил, что это просто скрипнула половица.