Безликая (джен)

Глава 1

В которой финансист терпит крах.

-

Фенси Пентс обожал считать деньги. Он спал и видел блеск монет, слышал их звон, вдыхал запах, пробовал на зуб и наслаждался ощущением веса битов на копытах. С величайшим удовольствием богач скрупулезно укладывал каждую посчитанную монету в столбик

Внезапно неподалеку глухо ухнуло, и любовно выстроенная финансовая пирамида рухнула, звеня и сверкая, сметенная порывом ураганного ветра перемен.

В сердцах помянув светлейшей правительницы великий солнценосный круп, подмявший экономику Эквестрии, бизнеспони смахнул деньги в огромный сундук, сунул оный в карман делового костюма и припустил со всех ног за единственным резво укатившимся битом.

Бит катился, тренькая, подскакивая, рассыпая искры и накату стремительно теряя в размере и весе. А за ним, сломя голову, хрипя и задыхаясь, по крышам, карнизам, пролетам, порогам, булыжным мостовым и галечным набережным несся прославленный тщательно просчитанными сделками пони, владелец заводов, газет, пароходов.

В последнем броске он настиг крохотный кусочек золота, прекративший бегство благодаря вставшей на пути его огромной беломраморной колонне. Счастливо смеясь, златоловитель накрыл добычу передними копытами.

— Я тебя никому не отдам!.. — Горячо прошептал трейдер, обнимая свое богатство. Заметив огромную тень, он вскинул голову и увидел, как на него падает нечто необъятное, величественное и безразмерное. Краем глаза узрев сияние, пони осознал — его сейчас насмерть раздавит упомянутый недавно круп Ее Величества.

Дико взоржав от ужаса, Фенси Пентс подскочил на кровати. Взмокший, с колотящимся сердцем, тяжело дыша, он уставился в потолок.

— Кошмары? — Сочувственно вздохнула Флер-де-Лис, оборачиваясь к нему и чуя тяжелый запах пота.

— Аг-кха… — Прохрипел Фенси, рухнув на подушку.

Грациозно соскользнув с кровати, кобылица ушла на кухню за успокоительным, чуть слышно цокая по дорогому паркету.

Глава 2

В которой старый ослик встречает рассвет.

-

Кренки Дудл Донки терпеть не мог просыпаться рано. Он терпеть не мог просыпаться поздно. По правде говоря, старый ослик терпеть не мог просыпаться вообще — это занятие отрывало его от единственного по-настоящему стоящего дела, которым он овладел в совершенстве за долгие годы скитаний: от лежания с закрытыми глазами и размышлений о том, какая же всё-таки кругом бестолковщина.

Однако солнце, это наглое, самодовольное, выпестованное лично принцессой Селестией светило, имело на этот счет иное мнение. И мнение это выражалось в настойчивом золотистом луче, который, словно специально наточенный с утра, пробивался сквозь щель в занавесках и тыкался ослику прямо в веко.

— Да чтоб у этой Селестии грива в репейнике свалялась... — просипел Кренки в подушку, накрывая голову вторым одеялом. — ...а солнце всходить забыло, когда мне спать охота...

Слова упали в тишину спальни, растворились в складках старого пледа и, казалось бы, потерялись навеки. Кренки уже проваливался обратно в блаженное небытие, где не существовало ни рассветов, ни закатов, ни дурацких лучей, тычущихся в глаза...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Кренки подскочил на кровати так, словно ему под хвост подложили раскаленный утюг. Сердце колотилось где-то в глотке. Он огляделся.

Комната была... странной.

Она была его комнатой. Вот его любимое кресло-качалка. Вот его коллекция париков на стене. Вот портрет Матильды, его ненаглядной ослицы, ради которой он когда-то обошел полсвета. Но всё было каким-то слишком правильным. Слишком чистым. Слишком аккуратным.

Кренки принюхался. Пахло не пылью и старыми носками, как обычно, а лавандой и утренней росой. От этого запаха его ослиная душа перевернулась.

Он глянул на стену, где висела гордость его коллекции — роскошный напудренный парик, который он отвоевал на аукционе у самого Фенси Пентса (тот до сих пор присылал письма с предложениями выкупить обратно).

Парик был на месте. Но из его искусно завитых локонов теперь торчали... колючки. Мелкие, цепкие, наглые репейные шарики облепили каждый завиток, делая драгоценный экспонат похожим на запущенный газон после драки с кактусом.

— Мать честная... — выдохнул Кренки.

— Кренки? — раздался голос за спиной.

Он обернулся так резко, что хрустнуло в пояснице.

В дверях спальни стояла Матильда. Его Матильда. С идеально уложенной седой гривой, в своем любимом клетчатом платье, с ласковым выражением морды лица. Но глаза... глаза были пустыми. Абсолютно пустыми, как два блюдца, в которых вместо зрачков плескалось утреннее небо.

— Дорогая, — осторожно начал Кренки, делая шаг к ней. — Ты как? Всё в порядке?

Матильда улыбнулась. Улыбка была правильной. Доброй. И совершенно безжизненной, словно её нарисовали по трафарету.

— Завтрак готов, милый, — произнесла она голосом, в котором не было ни одной интонации. — Овсяная каша с изюмом. Твоя любимая. Принцесса Селестия велела передать, что сегодня отличный денек, чтобы начать новую жизнь.

Кренки замер. Копыто, уже протянутое к любимой, остановилось в воздухе.

— Что ты сказала? — переспросил он, чувствуя, как холодеет между ушами.

— Овсяная каша с изюмом, — ровно повторила Матильда. — Твоя любимая. Принцесса Селес—

— Да слышал я про кашу! — рявкнул Кренки. — Ты чего несешь, Матильда? Какая еще принцесса? С каких пор ты о принцессах говоришь?

Матильда продолжала смотреть на него пустыми глазами и улыбаться трафаретной улыбкой. Из её рта больше не вылетало ни звука. Она просто стояла в дверях, загораживая проход, и улыбалась.

Кренки рванул к выходу. Он попытался обойти её, но стоило ему сделать шаг в сторону, как пол под копытами дрогнул и поплыл. Нет, это не пол поплыл — это его самого потащило назад, к кровати, с неумолимостью приливной волны.

Копыта заскребли по половицам, оставляя глубокие борозды, но сила, тянувшая его, была сильнее. Его швырнуло на кровать, одеяло само взлетело и укрыло его до подбородка, подушка сама взбилась под головой.

— Да что за чертовщина?! — заорал Кренки, пытаясь скинуть одеяло. Но одеяло, словно живое, придавило его крепче.

В окно ударил новый луч солнца. На этот раз он не просто тыкался — он бил наотмашь, золотистым кнутом.

И тут раздался звук.

Где-то за окном, на всю округу, заорал петух.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки вздрогнул. Петух замолк. Повисла тишина, тягучая, как патока.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У! — повторилось снова. Кренки начал считать секунды.

Петух заорал в третий раз ровно через пять секунд.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

А потом снова через пять.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Это было похоже на сломанный будильник, который заклинило на одной ноте.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки зажал уши копытами, но звук проникал сквозь шерсть, сквозь кости, прямо в мозг.

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

— Да замолчи ты, окаянный! — заорал Кренки в потолок.

Петух замолк.

И тогда заговорило солнце.

Тот самый наглый луч, что мучил его веко, вдруг расширился, распух, занял полкомнаты, и из него, как из театральной ложи, высунулась огромная морда. Лошадиная морда. Белая, сияющая, с длинной разноцветной гривой, струящейся по воздуху, и с короной на голове, от которой в разные стороны разбегались маленькие радужные зайчики.

— До-оброе утро-о, Кренки-и-и! — пропела морда голосом, который состоял из тысячи колокольчиков и одной фальшивой ноты где-то в середине. — Встава-ай, мой хоро-о-оший! СОЛНЦЕ УЖЕ ВЗОШЛО-О!

Кренки заорал. Он орал так громко, как не орал никогда в жизни, даже когда в него вцепилась та сумасшедшая курица в Доджтауне. Он зажмурился, сжался в комок, вжался в подушку...

А когда открыл глаза, морда исчезла. Луч снова стал просто лучом. В комнате стояла тишина, и только на стене, среди колючек, его любимый парик мелко-мелко трясся, издавая едва слышный скрипучий смех.

Кренки перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в районе копыт. Он снова посмотрел на дверь. Матильды там не было.

Он осторожно спустил копыта с кровати. Пол был твердым. На этот раз его никуда не тащило.

Он сделал шаг. Потом другой. Подошел к двери, выглянул в коридор. Пусто. Тишина. Только где-то на кухне мерно тикают часы.

Кренки на ватных ногах поплелся в гостиную, где стояло его любимое кресло и висел портрет Матильды. Он просто хотел сесть. Просто хотел понять, что это был дурацкий сон и сейчас всё кончится.

Он вошел в гостиную и остановился.

Парик, тот самый, с колючками, висел на стене. Но теперь под ним стояла Матильда. Она смотрела на портрет самой себя. Потом медленно повернула голову к Кренки.

— Кренки, — сказала она всё тем же ровным, безжизненным голосом. — Ты не представляешь, как я рада, что ты наконец-то встал. Принцесса Селестия велела передать, что сегодня будет прекрасный день, чтобы ты наконец-то научился просыпаться вовремя и радоваться каждому рассвету.

— Матильда... — прошептал Кренки.

— А ещё она сказала, — продолжила Матильда, и на её губах заиграла та самая трафаретная улыбка, — что если ты будешь плохо себя вести и ругаться по утрам, она будет приходить к тебе каждый день. Лично. Петух уже согласился работать сверхурочно.

В углу гостиной что-то зашуршало. Кренки повернул голову.

В кресле-качалке сидел... он сам. То есть не он сам, а его точная копия, только старая, сморщенная, с длинной седой бородой, которая свисала до пола. Двойник сидел в кресле, медленно раскачивался и смотрел на Кренки пустыми глазами Матильды.

— Садись, — проскрипел двойник голосом, похожим на скрип несмазанной телеги. — Жди. Солнце всё равно не уйдет. А очередь за пособием уже заняли. Хафф впереди тебя, он в шесть утра пришел.

Кренки попятился. Нащупал копытами дверной косяк. Вылетел в коридор, влетел обратно в спальню, запер дверь, прижался к ней спиной и сполз на пол.

За окном снова вставало солнце. Луч снова тыкался в стекло.

Где-то за стеной, на кухне, Матильда ровным голосом раскладывала кашу по тарелкам и бормотала: «Принцесса Селестия велела передать... Принцесса Селестия велела передать... Принцесса Селестия велела передать...»

В углу спальни, на стене, его любимый парик тихонько покачивался в такт несуществующему ветру и шелестел колючками.

А петух за окном, выдержав паузу ровно в пять секунд, снова заорал:

— КУ-КА-РЕ-КУ-У-У!

Кренки Дудл Донки закрыл глаза и понял две вещи. Первое: он больше никогда в жизни не скажет ничего плохого ни про солнце, ни про принцессу, ни про её гриву, даже если её реально репейником облепит. И второе: если он сейчас проснется по-настоящему, он первым делом купит самые толстые шторы, какие только найдутся в Понивилле, и заколотит окна досками.

Он открыл глаза.

И уставился в потолок.

Взмокший, с колотящимся сердцем, тяжело дыша.

Рядом, посапывая во сне, лежала Матильда. Живая. Теплая. С нормальной мордой.

За окном только начинал разгораться рассвет, и солнечный луч еще не успел найти щель в занавесках.

Кренки перевел дух, осторожно, стараясь не разбудить ослицу, сполз с кровати, проковылял к окну, задернул шторы поплотнее, проверил, нет ли щелей, и только после этого рухнул обратно в постель, прижимаясь к теплому боку Матильды и тихонько бормоча в подушку:

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, за то, что ты есть... за то, что ты светишь... за то, что ты... ну, в общем, спасибо... я ничего такого не имел в виду... правда...

Где-то в темноте, в самом дальнем углу сознания, ему послышался тихий, ехидный смешок, но Кренки решил, что это просто скрипнула половица.

Глава 3

В которой дракон знакомится с понятием «паршивая стрижка» и познает тщету всего прекрасного

-

Стивен Магнет обожал свои усы. Он холил их, лелеял, укладывал, подкручивал, напылял и вощил. Он разговаривал с ними по утрам, поверял им самые сокровенные тайны и, ложась спать, неизменно укутывал каждый ус в отдельный шелковый чехольчик, сшитый на заказ мастерицами из самого Кантерлота.

Его усы были произведением искусства. Его усы были его визитной карточкой. Его усы были единственной причиной, по которой он, Стивен Магнет, дракон голубых кровей, снисходил до общения с теми, у кого чешуя росла в беспорядке, а хвосты не знали, что такое кондиционер.

И этим утром Стивену предстояло важное событие. В Кантерлот с неофициальным визитом прибывала принцесса Ми Аморе Каденца, и местная диаспора водоплавающих существ устраивала в ее честь небольшую вечеринку с фуршетом: планктон высшего сорта, маринованные водоросли пятилетней выдержки и живой оркестр из лягушек-квакушек, обученных петь исключительно сопрано.

Стивен собирался тщательно. Он уже нанес на усы первый слой защитного лака, когда в дверь его подводной пещеры постучали.

— Войдите! — пропел Стивен, не оборачиваясь. — Только вытирайте ноги, у меня тут ковер из морского мха, между прочим, ручная работа!

Дверь открылась. Вошедших Стивен не увидел, но услышал характерное цоканье копыт по каменному полу. Он как раз заканчивал с третьим усиком.

— Дорогой мой, вы не представляете, какой ужас! — раздался голос, принадлежащий, судя по интонациям, какой-то паникующей кобылке. — Там эти... эти искательницы приключений! Они опять что-то не поделили у водопада! Из-за них вся церемония под угрозой!

Стивен замер с флакончиком лака в когтях.

— Что-о-о? — протянул он, медленно поворачиваясь. — Какая еще церемония? Вы про прием в честь принцессы Каденцы?

— Про него, про него! — закивала вошедшая — ею оказалась мисс Пони, секретарша местного джазового общества. — Там эти... эти шестеро... ну, вы знаете! Эпплджек, Рейнбоу Дэш... они сцепились с какими-то козлами у самого водопада, и теперь вся дорога в Кантерлот перекрыта! Принцесса застряла в кристальном замке, а прием переносится на неопределенный срок!

Стивен Магнет выдохнул. Выдох получился таким горячим, что вода вокруг него закипела и пошла небольшими пузырями.

— То есть... — начал он ледяным тоном, — я тут с шести утра накручиваю усы, использую свой эксклюзивный бальзам из ламинарии, который мне доставили с другого конца света, а они, эти... эти пони... эти грызуны копытные... они берут и сливают мне все мероприятие?

— Боюсь, что да, — пискнула мисс Пони и выскользнула за дверь, не желая присутствовать при драконьем гневе.

Стивен постоял минуту. Потом еще минуту. Потом аккуратно отставил флакончик с лаком, посмотрел на свое отражение в полированной стене пещеры и произнес вслух то, что вертелось на языке последние полчаса:

— Селестия, чтоб у тебя чешуя полиняла! Я из-за твоей драной экскурсии для принцессы Миаморе Каденцы полдня на водопаде прождал, пока эти идиотки ссорились, и усы пересушил!

Слова упали в воду, растворились в ней, смешались с мелкими пузырьками и, казалось бы, ушли в никуда.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Вода вокруг дракона задрожала, пошла рябью, а потом вдруг стала... густой. Стивен пошевелил когтями — движение давалось с трудом, словно он плавал не в воде, а в киселе.

Он огляделся.

Пещера была на месте. Его коллекция ракушек — вот она, на полочке. Его любимое кресло из кораллов — стоит в углу. Но все вокруг было каким-то... липким. Тягучим. Медленным.

Стивен поднес когти к усам, чтобы проверить, все ли в порядке, и обомлел.

Его усы... росли.

Они росли прямо на глазах, удлиняясь с каждой секундой, вылезая из-под когтей и свисая вниз тяжелыми, мокрыми прядями.

— Что за... — прошептал Стивен, но договорить не успел.

Усы поползли дальше. Они удлинялись, утолщались, набирали массу и... начинали блестеть. Да как блестеть! Они переливались всеми цветами радуги, отбрасывали блики на стены пещеры, сверкали и искрились, словно каждый волосок покрыли слоем жидкого золота.

— О-о-о... — выдохнул Стивен, забыв про страх. — Какая прелесть...

Но радость его была преждевременной.

Усы росли. И росли. И росли.

Они уже доставали до пола. Они уже начали стелиться по дну. Они уже заполнили половину пещеры, вытесняя воду и ракушки. Они закручивались в немыслимые спирали, заплетались в узлы, образовывали банты и кренделя, и каждый новый завиток сверкал ярче предыдущего.

Стивен попытался встать, но усы оплели его лапы, привязали к месту. Он дернул мордой — усы натянулись, но не поддались. Он замотал головой — усы закрутились вокруг шеи удавкой.

— Ай! Больно! — взвизгнул дракон, но голос его потонул в шелесте растущих волос.

И тут вода вокруг него окончательно загустела, превратившись в идеально прозрачный, но абсолютно неподвижный лак. Стивен застыл в нем, как муха в янтаре, и только усы продолжали расти, пробивая себе дорогу сквозь застывшую субстанцию, удлиняясь, ветвясь, переплетаясь...

Он посмотрел вверх.

Там, над поверхностью этого кошмарного озера из лака, сквозь толщу геля, он увидел чье-то лицо. Оно было расплывчатым, нечетким, но вполне узнаваемым. Белая морда. Разноцветная грива. Корона.

— Как жаль... — донеслось сверху, голос плыл сквозь лак медленно, растянуто, как старая граммофонная пластинка. — Такой стиль... и никуда не годится...

Стивен дернулся. Бесполезно.

— Такая фактура... — продолжал голос, — а ты ее пересушил. Такая длина... а ты ее не сочетал. Такой объем... а ты его не удержал.

Каждое слово отдавалось эхом в застывшей воде, и каждое эхо било по самолюбию больнее, чем пощечина.

— Кто ты?! — проорал Стивен, насколько позволяла застывшая глотка.

— Я? — Голос засмеялся. Смех был похож на перезвон тысяч маленьких колокольчиков, каждый из которых фальшивил. — Я та, кого ты звал. Та, чья чешуя должна была полинять. Та, чья экскурсия тебя подвела. Я здесь, Стивен. Я пришла посмотреть на твои... достижения.

Усы продолжали расти. Они уже заполнили всю пещеру под завязку. Стивен висел в центре этого волосяного кокона, как жалкая гусеница, которая так и не стала бабочкой.

— Знаешь, — задумчиво произнес голос, — а ведь усы могли бы быть красивыми. Если бы не одно "но".

— Что? — прохрипел Стивен, теряя последние силы.

— Ты, — просто ответил голос. — Ты думал, что усы — это ты. А усы — это просто усы. А ты... ты пустой внутри. Как этот лак. Красивый снаружи, а внутри — одна липкость и никакой души.

В тот же миг застывшая вода пошла трещинами. Лак раскололся на тысячи осколков, и каждый осколок был идеально отполирован и сиял, как зеркало. И в каждом осколке Стивен видел свое отражение.

Но отражение было лысым.

Абсолютно, тотально, девственно лысым. Ни одного волоска. Ни одной щетинки. Гладкая, розовая, беззащитная драконья морда смотрела на него из тысяч осколков, и в каждом ее глазу застыл немой ужас.

— Не-е-е-ет! — заорал Стивен, забился, задергался, рванулся изо всех сил...

...и проснулся.

Он лежал на дне своей пещеры. Вода была обычной — жидкой, прозрачной, привычной. Рядом мирно покачивались водоросли. На полочке стояла коллекция ракушек.

Стивен поднес дрожащий коготь к лицу и осторожно потрогал усы.

Они были на месте. Мокрые, растрепанные, но на месте.

Дракон перевел дух. Потом еще раз. Потом еще.

И вдруг краем глаза заметил движение в углу пещеры. Он резко обернулся.

Там, на его любимом коралловом кресле, сидел маленький, ссохшийся, лысый дракончик. Точная копия Стивена, только размером с котенка и абсолютно плешивый. Дракончик сидел, раскачивался и пристально смотрел на Стивена пустыми глазами.

— Доброе утро, — пискнул дракончик голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Принцесса Селестия велела передать, что сегодня ты будешь сушить усы феном на минимальной скорости. Чтобы не пересушить. И без лондонского акцента.

Стивен зажмурился, потряс головой, открыл глаза — дракончик исчез. Кресло было пустым.

— Приснится же такое... — пробормотал дракон, пытаясь унять дрожь в лапах.

Он осторожно поднялся, подплыл к стене, где висело полированное зеркало из панциря гигантской черепахи, и всмотрелся в свое отражение.

Усы были на месте. Но где-то в самой глубине зрачков ему померещился на миг тот самый лысый дракончик, сидящий в кресле и раскачивающийся в такт несуществующей музыке.

Стивен Магнет медленно, очень медленно, отплыл от зеркала, забился в самый дальний угол пещеры, накрыл голову хвостом и тихо-тихо, чтобы никто не слышал, прошептал в темноту:

— Я больше никогда... никогда в жизни... не скажу ничего плохого про принцессу Селестию... даже если она сама ко мне придет и попросит покритиковать ее прическу... я буду молчать... как рыба... как самая тихая рыба на свете...

Где-то в толще воды, над самой головой дракона, проплыла маленькая рыбка. Она была золотистой, с длинным разноцветным хвостом, и на миг Стивену показалось, что рыбка ему подмигнула.

Он зажмурился и решил больше не открывать глаза до самого вечера.

Глава 4

В которой зебра пытается пройти таможню и познает силу канцелярита.

-

Зекора любила свои зелья. Она любила все, что с ними связано: запах сушеной крапивы, шипение пузырьков в пробирке, густой пар, поднимающийся над котлом, и даже тот противный, но такой родной вкус микстуры от кашля, которую никто в Эквестрии, кроме нее, варить не умел.

Она любила свои коренья, собранные в полнолуние. Любила свои травы, высушенные особым способом. Любила свои ягоды, растущие только в Зебрыке и нигде больше.

Поэтому, когда из Кантерлота пришло с курьером уведомление, что очередная партия редких ингредиентов застряла на таможне, Зекора не выдержала.

— Чтоб у этой Селестии копыта в ядовитую жижу наступили! — воскликнула она, топая ногой в своей хижине. — Раз мои травы на таможне третий месяц морят! Там же корень мандрагоры! Ему влажность нужна особая! А они его в сухом складе держат!

Слова прозвучали, отскочили от стен, заваленных склянками, и улетучились в приоткрытое окно, затерявшись в непролазных зарослях Вечнодикого Леса.

Зекора вздохнула, поправила свои золотые кольца и уже собралась продолжить настаивать очередную настойку...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Зекора подняла голову. В хижине что-то изменилось. Воздух стал каким-то... официальным. Сухим. Пахло теперь не травами, а бумагой и старыми папками.

Она огляделась.

Ее хижина была на месте. Вот ее котел, вот ее полки с ингредиентами, вот ее любимое кресло из лиан. Но все стало каким-то... бледным. Серая гамма, никаких красок. И на каждой баночке, на каждом пузырьке висел маленький ярлычок.

Зекора подошла к полке, вчиталась.

На баночке с сушеными светлячками висел ярлык: *«Люминесцирующие насекомые. Код 417-Б. Срок годности истек. Утилизировать»*.

На пучке редкой зебриканской полыни: «Растение семейства сложноцветных. Ввоз из-за пределов Эквестрии запрещен без разрешения министерства сельского хозяйства. Подлежит возврату».

На склянке с драконьей кровью (три капли, собранные с величайшим трудом): «Биологический материал. Требуется сертификат происхождения. Временно изъято».

— Что за чушь здесь происходит? — возмутилась Зекора. — Все мое добро ярлыками обвешано, словно здесь не дом, а склад ненужных вещей!

Она попыталась открыть баночку со светлячками. Баночка не открывалась. Она была опечатана сургучной печатью, на которой красовалось изображение солнца.

— Ах так? — Зекора дернула сильнее. Бесполезно.

И тут она заметила, что ее котел... пуст. Совершенно пуст. Ни пара, ни бульканья, ни даже намека на зелье. Она заглянула внутрь и обмерла.

В котле сидели маленькие пегасы. Штук пять. В крошечных очках, сдвинутых на нос, и с перьевыми ручками за ухом. Они деловито перебирали бумажки, ставили печати и что-то бормотали себе под нос.

— Эй! — крикнула Зекора в котел. — Вы что там делаете?! Это мой котел! Мое рабочее место!

Маленький пегас, самый упитанный, поднял голову, поправил очки и строго произнес:

— Гражданка Зекора? Мы проводим инвентаризацию вашего оборудования. Данный котел не соответствует стандартам таможенного хранения. В нем обнаружены следы посторонних веществ. Заполните форму 33-Г, в двух экземплярах, с приложением справки о происхождении каждого ингредиента, использованного за последние пять лет.

— Каких пять лет?! — взвизгнула Зекора. — Я здесь живу! Я здесь зелья варю! Какая интервентизация?!

— Инвентаризация, — сухо ответил пегас и снова уткнулся в бумажки.

Зекора попыталась произнести заклинание. Она открыла рот, набрала воздуха и...

Изо рта вылетела не рифма. Изо рта вылетел канцелярский штамп. Маленький, круглый, с деревянной ручкой. Штамп шлепнулся на пол, отпечатав на нем: «Отказано».

— Что? — не поверила своим глазам Зекора.

Она попробовала снова.

— Соберитесь, силы природы... — начала она.

Изо рта вылетел еще один штамп. «Возврату не подлежит».

— Да что же это такое?!

— Требуется подпись Селестии, — механически произнес штамп, валяясь на полу.

Зекора в ужасе отступила к двери. Распахнула ее, чтобы выбежать наружу, и замерла.

За дверью был не лес. За дверью была бесконечная очередь. Пони, зебры, грифоны, даже пара драконов стояли в длиннющей веренице, уходящей за горизонт, и каждый держал в зубах, в лапах, под крыльями папки с бумагами.

Прямо перед дверью, на табуретке, восседал огромный таможенник. Он был белый, сияющий, с длинной разноцветной гривой, заплетенной в строгую косичку, и с короной, на которой вместо драгоценных камней красовались канцелярские кнопки.

— Здравствуйте, — пропел таможенник голосом, от которого у Зекоры зашевелились кольца на шее. — Ваши документы.

— Какие документы? — прошептала Зекора.

— На ввоз рифмы в Эквестрию, — ласково пояснил таможенник с лицом Селестии. — Вы же понимаете, гражданочка Зекора, рифма — это сложный лингвистический конструкт. Без разрешения министерства поэзии, поданного за 90 лунных циклов до предполагаемого использования, использование рифмы на территории Эквестрии карается штрафом в размере ста битов за каждую рифмованную строфу.

— Но я всегда рифмой говорю! — возразила Зекора. — Это моя особенность! Моя культура!

— Культура, — задумчиво протянул таможенник, — должна быть сертифицирована. У вас есть сертификат соответствия культурным нормам Эквестрии? Подписанный лично принцессой Селестией? Заверенный тремя независимыми экспертами? С апостилем?

Зекора открыла рот. Изо рта снова вылетел штамп. На этот раз с надписью: «Бланк строгой отчетности».

— Вот видите, — удовлетворенно кивнул таможенник. — Ваша рифма дает сбой. Это естественно. Неподтвержденная рифма не может существовать в правовом поле. Заполните форму 666-Ц, «Заявление на легализацию устной речи», приложите справку о несудимости, характеристику с места жительства, заверенную у нотариуса копию свидетельства о рождении, и, возможно, через полгода мы рассмотрим ваше обращение.

— Через полгода?! — заорала Зекора, забыв про рифму. — Мне зелье варить надо сегодня! У Флаттершай звери кашляют!

— Звери, — таможенник назидательно поднял копыто, — не являются субъектами медицинского страхования. Лечение животных без соответствующей лицензии — административное правонарушение. Выпишите штраф.

Из воздуха материализовалась квитанция и прилепилась Зекоре на лоб.

Зекора сорвала ее, скомкала, швырнула на пол. Квитанция распрямилась сама собой, отряхнулась и прилепилась обратно.

— Это не сон, — прошептала Зекора, чувствуя, как к горлу подкатывает истерика. — Это ад. Ад для зебры. Бюрократический ад.

— Ад, — поправил таможенник, — это понятие религиозное. Для использования данного термина в устной речи требуется заключение теологической комиссии. Заполните форму...

— Нет! — закричала Зекора и проснулась.

Она лежала на полу своей хижины. Настоящей. Живой. Рядом мирно булькал котел, и из него поднимался ароматный пар — ее ночное зелье как раз доходило до кондиции.

На полках стояли баночки. Без ярлыков. Со светлячками, с травами, с кореньями. Все на месте.

Зекора перевела дух, с трудом поднялась на дрожащие ноги, подошла к котлу, заглянула внутрь.

Там была просто жидкость. Зеленая, пузырящаяся, пахнущая мятой и эвкалиптом. Никаких пегасов. Никаких бумажек.

— Приснится же такое... — выдохнула зебра, вытирая холодный пот со лба. — Будто рифма отказала, а канцелярия всюду, как лиана, заползала...

Она осеклась. Рифма работала. Рифма была на месте.

Зекора осторожно, с опаской, подошла к окну, выглянула наружу. Там были джунгли. Шумели лианы, кричали попугаи, где-то вдалеке ухал таинственный зверь.

И ни одной очереди.

Ни одного таможенника.

— Слава предкам... — прошептала Зекора.

И тут из-за ближайшего куста донеслось:

— Доброе утро, гражданочка Зекора! Ваша декларация о намерении дышать воздухом Эквестрии еще не подписана! Ждем вас на повторную регистрацию!

Зекора резко захлопнула ставни. Заперла их на засов. Завесила тряпкой. Села в угол, обхватила голову копытами и тихо, очень тихо, одними губами произнесла:

— Великая принцесса Селестия... я ничего плохого не имела в виду... правда... копыта ее... то есть ваши... самые прекрасные копыта во всей Эквестрии... и солнце ее... то есть ваше... просто замечательное солнце... и травы мои... то есть не мои, а ваши... они все для вас... для блага Эквестрии... только, пожалуйста, пусть этот кошмар больше не возвращается...

Где-то в углу хижины тихо скрипнула половица. Зекора покосилась в ту сторону, но ничего не увидела. Только на мгновение ей померещилась маленькая сургучная печать, лежащая на полу и ехидно поблескивающая в лунном свете.

Она зажмурилась и решила, что утро вечера мудренее. Особенно если это утро наступит без всяких таможен.

Глава 5

В которой пегас пытается найти выходной и теряется в лучах заката.

-

Тандерлейн обожал лежать на облаках. Это было его призвание, его талант, его смысл жизни. Он мог лежать на пушистом кучевом облаке часами, наблюдая, как внизу суетятся пони, как плывут редкие перистые тучки, как солнце медленно ползет по небу, отмечая время до заветного момента, когда можно будет лечь спать.

Работа метеоролога была, по его глубокому убеждению, досадной помехой между двумя сеансами лежания. Ну подумаешь, разогнать пару туч, согнать облака в кучу для дождя, подровнять края у перистых — ерунда, минутное дело. Главное — успеть вернуться на лежанку до того, как начальница хватится.

Но сегодня все пошло наперекосяк.

— Тандерлейн! — заорала Клаудкикер, его начальница, влетая в облачный ангар с таким видом, будто за ней гналась стая разъяренных грифонов. — Бросай все! У нас аврал!

Тандерлейн как раз пристраивал пятую точку поудобнее на свежевзбитом кучевом облачке. Он лениво приоткрыл один глаз.

— Аврал? — переспросил он с надеждой в голосе. — Это который «все срочно на работу» или который «опять кого-то сокращают»?

— Работа! — рявкнула Клаудкикер. — Селестия устраивает внеплановое солнечное затмение! Через час! А у нас все облака не на тех местах!

Тандерлейн сел. Сесть пришлось быстро, потому что облако под ним начало таять от страха.

— Какое еще затмение? — простонал он. — Я только что разложил перистые по схеме «воскресный полдень»! Их теперь перекладывать — полдня возни!

— Вот и перекладывай! — Клаудкикер ткнула копытом в направлении выхода. — Бегом! Чтобы через час небо было идеально чистым в секторе А, полупрозрачным в секторе Б и с легкой дымкой на горизонте! Селестия лично будет наблюдать!

Тандерлейн сполз с облака, поплелся к выходу, волоча крылья по полу, и тихо, одними губами, произнес то, что вертелось на языке последние полчаса:

— Да чтоб эту Селестию молния в задницу ударила! Опять аврал на облачной фабрике из-за ее внепланового солнечного затмения!

Слова упали в облачную пыль, смешались с ней и, казалось, рассеялись без следа.

Тандерлейн вышел на улицу и...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Небо вокруг него изменилось. Оно стало каким-то... слишком ярким. Солнце висело прямо над головой, и от него исходило не просто тепло, а какое-то навязчивое внимание.

Тандерлейн огляделся.

Облака были на месте. Вот знакомые кучевые гряды, вот перистые ленты, вот высокие слоистые массивы. Но все они двигались с бешеной скоростью, мелькали, перестраивались, словно их гонял невидимый дирижер.

И тут он заметил, что облака... тают. Да, они таяли прямо на глазах, испарялись, превращались в пар, и все это под палящими лучами солнца, которое, кажется, решило устроить личную проверку каждому кусочку неба.

— А ну стоять! — заорал Тандерлейн, бросаясь к ближайшему облаку. — Это моя работа! Мои облака!

Облако не послушалось. Оно растаяло, оставив после себя только маленькую лужицу, которая тут же испарилась.

Тандерлейн заметался. Он пытался сбить облака в кучу, но они разлетались. Он пытался утрамбовать перистые, но они рассыпались. Он пытался затенить солнце собственным крылом, но крыло начало греться, и ему пришлось его убрать.

— Так, спокойно, — сказал он себе. — Надо просто лечь и переждать. Солнце не может светить вечно.

Он поискал глазами, куда бы прилечь. Рядом как раз проплывало симпатичное кучевое облачко, мягкое, пушистое, идеальное для лежания.

Тандерлейн разбежался, прыгнул...

...и провалился насквозь. Облако было жидким. Оно не держало, оно текло сквозь копыта, как вода.

— Да что за день! — взвыл пегас, барахтаясь в облачной жиже.

— Тандерлейн! — раздался знакомый голос. — Ты почему не на рабочем месте?!

Из-за солнечного диска вылетела Клаудкикер. Но это была не просто Клаудкикер. Это была Клаудкикер, увеличенная в размерах раза в три, с горящими глазами и с кнутом, сплетенным из солнечных лучей. Кнут хлестал по воздуху, оставляя за собой до боли яркие следы.

— Я... я тут! — залепетал Тандерлейн, пытаясь выбраться из облачной жижи. — Я работаю! Вон, облака собираю!

— Собираешь? — Клаудкикер расхохоталась. Громыхнуло так, что с соседних туч посыпалась мелкая изморось. — Ты их разгоняешь, бездельник! Смотри, что ты наделал!

Она ткнула кнутом в сторону горизонта. Тандерлейн посмотрел и обмер.

Все облака, какие только были в небе, выстроились в идеальную линию и несли на себе огромные буквы, складывающиеся в надпись:

«ТАНДЕРЛЕЙН — НЕУДАЧНИК !»

— Это не я! — закричал Тандерлейн. — Это солнце! Оно их растопило!

— Солнце, — ласково произнес голос откуда-то сверху, — делает свою работу. А ты — нет.

Тандерлейн поднял голову.

Солнце спустилось ниже. Гораздо ниже. Оно висело прямо над ним, и в его центре проступило лицо. Белая морда, разноцветная грива, корона.

— Ты же не против поработать сверхурочно? — пропело Солнце голосом Селестии. — Ради всеобщего блага?

— Я... я... — заикаясь, пробормотал Тандерлейн.

— Ради гармонии? — продолжало Солнце, приближаясь. — Ради порядка? Ради того, чтобы все пони внизу могли радоваться идеальному небу?

— Я уже работал сегодня! — нашелся Тандерлейн. — У меня был выходной!

— Выходной? — Солнце удивилось. — В Эквестрии нет выходных. Есть дни с пониженной солнечной активностью. И сегодня как раз не такой день.

Кнут Клаудкикер хлестнул по воздуху прямо над ухом Тандерлейна.

— Давай, шевелись! — заорала она. — У тебя три секунды, чтобы собрать все облака обратно!

Тандерлейн заметался. Он летал от одной тучи к другой, пытаясь сбить их в кучу, но облака рассыпались при первом прикосновении. Солнце пекло нещадно, пот заливал глаза, крылья начинали болеть от напряжения.

— Не успеваю! — закричал он. — Я не успеваю!

— Успеваешь, — успокоило Солнце. — У тебя есть целая вечность.

Тандерлейн замер. Оглянулся.

За горизонтом, там, где должно было наступить спасение, висел его выходной. Большой, красивый, выходной день, нарисованный на календаре. Но он медленно тлел, сгорал в лучах заката, обугливался по краям и превращался в пепел.

— Нет! — заорал Тандерлейн, бросаясь к нему. — Не смей! Это мой выходной!

Он летел изо всех сил, но расстояние не сокращалось. Выходной тлел, горел, рассыпался, и с каждым сгоревшим кусочком Тандерлейн чувствовал, как силы покидают его.

— Еще немного, — шептало Солнце за спиной. — Еще чуть-чуть. Всего одна тучка. Потом еще одна. И еще. Ради гармонии. Ради всеобщего блага.

Тандерлейн зарыдал. Он рыдал в голос, навзрыд, размазывая слезы по морде, и продолжал лететь к догорающему выходному, понимая, что не успеет, никогда не успеет, что выходной сгорел, что за ним будет следующий, и тот сгорит, и так до бесконечности, пока он будет носиться по небу, собирая облака для чьего-то там всеобщего блага...

— НЕТ!

Тандерлейн проснулся.

Он лежал на своем любимом облаке. Настоящем, пушистом, прохладном. Рядом никого не было. Клаудкикер не орала. Солнце висело там, где ему положено — высоко и безразлично.

Тандерлейн судорожно вздохнул, проверил, на месте ли крылья, пощупал, цело ли облако под ним, и только после этого позволил себе выдохнуть.

— Фу-у-ух... — выдохнул он.

Где-то внизу, в Понивилле, заорал петух. Тандерлейн вздрогнул, но быстро успокоился — петух проорал один раз и заткнулся. Нормальный петух. Не зацикленный.

— Приснится же такое... — пробормотал пегас, переворачиваясь на другой бок и прикрывая глаза крылом от солнца.

Крыло нагрелось. Он убрал его. Солнце светило прямо в морду.

Тандерлейн повозился, пытаясь устроиться поудобнее, но луч упорно лез в глаза. Он подвинулся — луч подвинулся за ним. Он перевернулся на живот — луч нашел щель между копытами и продолжил тыкаться в веко.

— Да что ж ты такое... — простонал Тандерлейн, садясь.

Он оглядел небо. Оно было чистым. Ни облачка. Ни тучки. Никакой тени, чтобы спрятаться.

— Идеальное небо, — прошептал Тандерлейн с ужасом в голосе. — Полностью идеальное небо. Ни одного облака. Ни одной тучки. Вообще ничего.

Он посмотрел вниз. Там, далеко-далеко, на облачной фабрике, суетились пегасы. Они гоняли туда-сюда последние остатки облачных масс, подравнивали, подкрашивали, утрамбовывали.

— Аврал, — понял Тандерлейн. — У них там аврал.

Он снова посмотрел на солнце. Оно сияло. Ярко. Радостно. Приветливо.

— Я ничего такого не имел в виду, — быстро зашептал Тандерлейн, обращаясь к светилу. — Великая принцесса Селестия, твое солнце — самое прекрасное солнце в мире. Твои затмения — самые распрекрасные затмения. Твоя... ну, в общем, все твое — самое лучшее. А я пойду, пожалуй, поработаю. Да. Прямо сейчас пойду.

Он встал, отряхнулся и полетел к облачной фабрике.

Лететь было трудно. Крылья болели, глаза слипались, копыта ныли. Но Тандерлейн летел. Потому что где-то на периферии зрения, в самом дальнем уголке, ему все время казалось, что солнце слегка подмигивает. Одним краешком. Многообещающе так.

— Лечу, — бормотал он на лету. — Лечу, работаю, стараюсь. Ради гармонии. Ради всеобщего блага. Ради того, чтобы выходной когда-нибудь наступил. Настоящий. Несгоревший.

И летел дальше.

А солнце плыло по небу, и в его лучах, если очень долго вглядываться, можно было разглядеть едва заметную улыбку.

Глава 6

В которой главный вечеринщик Эквестрии познает вкус докладов и тишины

-

Чиз Сэндвич обожал вечеринки. Он обожал все, что с ними связано: воздушные шарики, конфетти, торт, громкую музыку, визг радости, топот копыт в танце и тот особенный момент, когда самая занудная пони в компании вдруг начинает отплясывать джигу, потому что удержаться невозможно.

Он просыпался с улыбкой, засыпал с улыбкой и даже во сне улыбался, потому что знал: сон — это тоже своего рода вечеринка, только бесплатная и без торта (хотя иногда и с тортом, если повезет).

И этим утром ему предстояло великое дело. В Кантерлоте намечался ежегодный фестиваль веселья, и Чиза пригласили быть главным организатором. Тысячи пони, тонны конфетти, километры серпантина и музыка, от которой уши завяжутся в узел от удовольствия.

Чиз уже загрузил в тележку пушки с конфетти, проверил динамики, подкрутил пружину в своем знаменитом хвосте-пружинке и собирался выезжать, когда в дверь его фургончика постучали.

— Входите, открыто! — крикнул Чиз, надувая очередной шарик.

Вошел гвардеец. Солнечный. Золотые доспехи, суровая морда лица, в телекинезе — свиток с огромной печатью.

— Чиз Сэндвич? — официальным тоном осведомился гвардеец.

— Он самый! — Чиз расплылся в улыбке и запустил в гвардейца шариком. Шарик отскочил от доспехов и улетел в угол.

Гвардеец даже не моргнул.

— Вам предписано сворачивать мероприятие ровно в 18:00, — зачитал он со свитка. — В связи с ежегодным докладом принцессы Селестии «О состоянии гармонии в Эквестрии». Охрана выключит музыку в 17:45 для подготовки к трансляции. Благодарим за понимание.

— В смысле — выключит? — Чиз перестал надувать шарик. Щеки у него опали, шарик жалобно пискнул и улетел вслед за первым. — В 17:45? У меня же как раз хэдлайнеры выходят! Группа «Веселые кобылки»! Они специально из Мэйнхэттена приехали!

— В 17:45 музыка будет отключена, — ровно повторил гвардеец. — Приносим извинения за доставленные неудобства.

Он развернулся и вышел, прежде чем Чиз успел сказать хоть слово.

Чиз постоял минуту. Потом еще минуту. Потом посмотрел на свои пушки с конфетти, на динамики, на груду разноцветных шариков и произнес в пространство то, что вертелось на языке:

— Селестия, да чтоб твой рог в узел завязался! Я из-за твоего ежегодного доклада должен вечеринку сворачивать на полчаса раньше! Да кто так делает?!

Слова упали в пустоту фургончика, покатились по полу, забились под кровать и, казалось, растворились в ворохе серпантина.

Чиз вздохнул, тряхнул гривой и решил, что полчаса — это не так страшно. Главное — успеть выдать максимум веселья за отведенное время. Он выкатил тележку на улицу и...

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Чиз огляделся. Вокруг было... тихо. Слишком тихо. В Кантерлоте никогда не бывает тихо, особенно утром, когда пони спешат по делам, птицы поют, фонтаны журчат.

А тут — ни звука.

Чиз потряс головой. Тишина не исчезла. Он хлопнул копытами — звук вышел глухой, ватный, словно кто-то накрыл весь город огромным одеялом.

— Странно, — сказал Чиз сам себе. Голос прозвучал как из бочки.

Он пошел к площади, где должна была проходить вечеринка. Город стоял пустой. Дома на месте, лавки закрыты, фонтаны работают, но ни души. Ни одной пони. Ни одной птицы. Даже мухи не летали.

— Эй! — крикнул Чиз. — Есть кто живой?

Тишина.

Он вышел на площадь и замер.

Площадь была украшена. Все было готово к празднику: висели гирлянды, стояла сцена, столики с угощениями, даже его пушки с конфетти уже были установлены по периметру. Но все это было... черно-белым. Гирлянды не мигали, флажки не развевались, а на столиках вместо тортов лежали стопки серых бумаг.

Чиз подошел поближе. На бумагах было написано: «Акт списания праздничного настроения в связи с отсутствием оного».

— Чего? — не понял Чиз.

Он оглянулся на сцену. Там стояли музыканты. «Веселые кобылки», собственными понисонами. Но они не играли. Они сидели с инструментами на изготовку и застыли, как статуи. Глаза у них были открыты, но абсолютно пустые.

— Девчонки? — позвал Чиз, подходя ближе. — Вы чего? Давайте, врубайте музыку!

Одна из кобылок медленно, очень медленно повернула голову. Посмотрела на Чиза пустыми глазами и раскрыла рот.

Изо рта вылетела не музыка. Изо рта вылетел листок бумаги, на котором было напечатано: «В связи с проведением ежегодного доклада принцессы Селестии "О состоянии гармонии", музыкальное сопровождение отменяется. Приносим извинения».

Чиз попятился.

Он налетел на столик, столик опрокинулся, и с него вместо угощений посыпались канцелярские скрепки, степлеры и дыроколы. Огромная гора канцелярии росла на глазах, заваливая площадь серыми железными трупиками былого веселья.

— Это не вечеринка, — прошептал Чиз. — Это... это...

— Это мероприятие, — раздался голос откуда-то сверху.

Чиз поднял голову.

На сцене, вместо его любимых «Веселых кобылок», сидела ОНА. Огромная, белая, сияющая, с разноцветной гривой, аккуратно уложенной в строгую прическу, и с короной на голове. Несомненно, это была Селестия, но какая-то неправильная, плоская, словно ее нарисовали на листе бумаги. В сияющей магии она держала указку и тыкала ею в огромную картонную диаграмму, на которой были нарисованы графики и циферки.

— Итак, — начала Селестия, — перейдем к докладу. Пункт первый: динамика роста праздничного настроения за третий квартал. Как вы можете видеть на графике...

— Стойте! — закричал Чиз, выбегая на сцену. — Какие графики?! Тут вечеринка должна быть! Тысячи пони ждут!

— Пони, — Селестия перевела на него пустой взгляд, — ожидают не вечеринки. Они ожидают отчета. Согласно опросу общественного мнения, 87% пони предпочитают слушать доклад о состоянии гармонии, а не участвовать в сомнительных увеселительных мероприятиях.

— Это ложь! — заорал Чиз. — Мои вечеринки всегда собирают полные площади!

— Ваши вечеринки, — поправила Селестия, — создают избыточный шум, загрязняют окружающую среду конфетти и отвлекают трудящихся пони от продуктивной деятельности. В связи с чем, согласно указу номер 33-17/В, все несанкционированные сборища подлежат трансформации в официальные мероприятия с обязательным прослушиванием доклада.

Селестия цокнула передними копытами.

И в тот же миг все декорации на площади изменились. Гирлянды превратились в канцелярские линейки. Воздушные шарики лопнули, и из каждого вывалилась стопка бумаг. Пушки с конфетти выстрелили, но вместо разноцветных кружочков из них вылетели тысячи маленьких канцелярских кнопок, которые с противным стуком посыпались на брусчатку.

Чиз стоял посреди этого серого, бумажного, абсолютно тихого кошмара и чувствовал, как его знаменитая пружина в хвосте перестает пружинить. Хвост обвис, как тряпка, и безжизненно волочился по земле.

— А теперь, — продолжала Селестия, — прошу всех занять свои места для прослушивания доклада. Места обозначены табличками.

Чиз оглянулся. На площади, откуда ни возьмись, появились пони. Тысячи пони. Они сидели на стульях — ровными рядами, как в театре — и смотрели перед собой пустыми глазами. На каждом стуле висела табличка: «Место для созерцания».

И среди этих пони Чиз увидел знакомые лица. Вот Флаттершай с пустыми глазами. Вот Радуга Дэш, которая сидит ровно, хотя обычно минуты не может усидеть на месте. Вот Пинки Пай — его Пинки, его подруга по веселью — сидит в первом ряду и смотрит на сцену, не моргая.

— Пинки! — закричал Чиз, бросаясь к ней. — Пинки, это я, Чиз! Вставай, пошли отсюда!

Он схватил ее за копыто. Пинки медленно повернула к нему голову. Посмотрела. Улыбнулась трафаретной улыбкой.

— Здравствуйте, — сказала она голосом, в котором не было ни одной нотки радости. — Присаживайтесь, пожалуйста. Доклад начнется с минуты на минуту. Не забудьте выключить убрать хлопушки и воздержаться от употребления пищи во время выступления.

Чиз отшатнулся.

— Пинки, это же я! Чиз Сэндвич! Мы вместе вечеринки устраивали! Помнишь, как в Понивилле мы торт на голову мэру опрокинули? Помнишь?

— Присаживайтесь, пожалуйста, — ровно повторила Пинки. — Доклад начнется с минуты на минуту.

Чиз обвел взглядом площадь. Тысячи пони. Тысячи пустых глаз. Тишина, нарушаемая только шелестом бумаги.

Он рванул к выходу. Копыта заскребли по брусчатке, усыпанной канцелярскими кнопками. Он добежал до края площади, где стояли его пушки с конфетти, и замер.

Одна из пушек шевельнулась. Из жерла высунулась маленькая голова с короной. Потом ожила вторая пушка. Третья. Из всех высунулись головы, повернулись к Чизу и заговорили хором голосами Селестии:

— Пункт второй: анализ эффективности увеселительных мероприятий. За последние пять лет уровень радости в Эквестрии вырос на 0,3%, что находится в пределах статистической погрешности. Рекомендуется заменить все вечеринки на коллективные чтения докладов.

— Нет! — заорал Чиз.

— Пункт третий: оптимизация расходов на конфетти. Конфетти признано неэффективным способом поднятия настроения. Рекомендуется заменить конфетти на информационные листовки с основными тезисами доклада.

— НЕТ!

— Пункт четвертый: трансформация личности главного организатора. В связи с профессиональной непригодностью, Чиз Сэндвич подлежит переквалификации в...

Чиз не дослушал. Он рванул со всех ног, перепрыгивая через стулья, через застывших пони, через груды канцелярии. Он бежал к выходу с площади, к спасительной арке, за которой виднелись нормальные, цветные, живые улицы Кантерлота...

Он выбежал за арку и остановился.

Там была точно такая же площадь. С пони, стульями и Селестией на сцене.

— Пункт первый: динамика роста праздничного настроения... — донеслось до него.

Чиз побежал дальше. Еще одна арка. Еще одна площадь. И еще. И еще. Бесконечные ряды стульев, бесконечные пустые глаза, бесконечный монотонный голос, читающий доклад.

Он бежал, пока не выдохся. Рухнул на колени посреди очередной площади, уткнулся мордой в холодную брусчатку и зарыдал.

— Пожалуйста... — прошептал он. — Только не это... только не доклад... только не тишина... я все отдам... я все сделаю...

— Все сделаете? — раздался голос прямо над ухом.

Чиз поднял голову.

Перед ним стояла маленькая пони. Крошечная, ростом с жука. Но это была Селестия. Миниатюрная копия, с короной набекрень и с папкой в копытцах.

— Есть вариант, — сказала микро-Селестия, поправляя очки. — Вы можете прослушать доклад добровольно. Всего один раз. От начала до конца. Без перерыва на кофе. И тогда, возможно, мы вернем вам вашу вечеринку. Возможно.

Чиз сглотнул.

— И долго... долго его слушать? — спросил он дрожащим голосом.

— Обычно три часа, — ответила мини-Селестия. — Но с учетом ваших предыдущих прегрешений — лет пятьсот. Садитесь, Чиз Сэндвич. Доклад начинается.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!

Чиз проснулся.

Он лежал в своем фургончике. Рядом мирно лежали пушки с конфетти. На полу валялись надутые шарики. За окном светило солнце, пели птицы, где-то вдалеке слышались голоса пони.

Чиз судорожно вдохнул. Потом еще раз. Потом схватил ближайший шарик, впился в него зубами и с наслаждением услышал громкий ХЛОП! — самый прекрасный звук на свете.

— Живой, — прошептал он. — Я живой. И вечеринка будет. Обязательно будет.

Он вскочил, подбежал к динамикам, включил музыку на полную громкость. Из динамиков грянуло что-то веселое и зажигательное. Чиз заплясал прямо в фургончике, разбрасывая конфетти во все стороны.

— Будет вечеринка! — орал он в такт музыке. — Будет музыка! Будет торт! Будут танцы! И никаких докладов!

Он плясал и плясал, пока не выдохся. Рухнул на кучу шариков, тяжело дыша, и уставился в потолок.

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, — прошептал он, глядя в потолок. — Спасибо за то, что ты есть. Спасибо за то, что ты позволяешь нам устраивать вечеринки. Спасибо за солнце, под которым так хорошо танцевать. Спасибо за... ну, в общем, спасибо за все. И пожалуйста, пусть твой рог никогда не завязывается в узел. А если завяжется — я лично приду и распутаю. Только не надо больше докладов. Пожалуйста.

Где-то в углу фургончика, среди груды конфетти, Чизу померещилась маленькая корона, лежащая на стопке бумаг. Он зажмурился, открыл глаза — короны не было.

Было только конфетти. Разноцветное, веселое, живое.

Чиз улыбнулся и пошел готовиться к вечеринке. У него было всего полчаса до начала, и он собирался использовать их по максимуму.

Глава 7

В которой повелитель времени встречает того, кто временем повелевает

-

Доктор Хувс обожал время. Он обожал его тиканье, его неумолимый ход, его загадки и парадоксы. Он мог часами сидеть в своей ТАРДИС — синей будке, которая была больше внутри, чем снаружи — и настраивать хроно-излучатель, калибровать временные петли и проверять состояние континуума.

Время было его стихией, его домом, его любимой игрушкой. Он знал о времени все. Ну, почти все. Настолько, насколько это вообще возможно для того, кто путешествует сквозь эпохи и старается не наступить на собственную прапрапрабабушку.

И этим утром у него был важный эксперимент. Он собирался синхронизировать хроно-излучатель с солнечным циклом, чтобы совершить прыжок ровно на 24 часа вперед — посмотреть, не изменится ли цвет его галстука к завтрашнему дню (галстук был в клеточку, и Доктор очень переживал, не станет ли клетка крупнее).

Он уже прогрел приборы, настроил антенны и выставил координаты, когда стрелки на его любимых карманных часах дрогнули и пошли в обратную сторону.

— Что за... — пробормотал Доктор, вглядываясь в циферблат.

Стрелки шли назад. Медленно, но неумолимо. Секундная стрелка дергалась против часовой, минутная послушно ползла за ней, а часовая, кажется, вообще заснула и не знала, куда ей податься.

Доктор выглянул в окошко ТАРДИС.

Солнце висело там, где и положено — в районе десяти утра. Но оно... дергалось. То подпрыгнет на градус вверх, то опустится обратно, то замрет на пару секунд, то рванет вперед, обгоняя само себя.

— Прекрасноколесница хроновозмутительная... — выдохнул Доктор, хватаясь за голову. — Это же временной сбой! Глобальный! Кто-то играет с солнцем!

Он выбежал из ТАРДИС и уставился на небо.

Солнце дергалось все сильнее. Оно уже не просто прыгало — оно плясало джигу, отбрасывая тени сразу во все стороны. Тень от Доктора раздвоилась, потом растроилась, и вот уже целая толпа его силуэтов водила хоровод вокруг синей будки.

— Так, спокойно, — сказал Доктор сам себе. — Надо вернуться в ТАРДИС и перезагрузить хронометраж. Сейчас я все исправлю...

Он развернулся и замер.

ТАРДИС стояла на месте. Но вместо привычной синей будки это была... огромная песочница. А в песочнице возвышались песочные часы. Гигантские, выше облаков, перевернутые вверх тормашками. Песок из них сыпался не вниз, а вверх, улетая в небо и оседая на солнце мелкой пылью.

— Не может быть, — прошептал Доктор.

Каждая песчинка, долетая до солнца, превращалась в маленькую светящуюся точку. Тысячи, миллионы точек складывались в крошечные фигурки, и фигурки эти были... Селестиями. Маленькие, с крылышками, с крошечными коронами, они кружились вокруг солнца, как мошки, и каждая, опускаясь на солнце, шептала:

— Время — это я. Время — это я. Время — это я.

Доктор зажмурился, потряс головой, открыл глаза.

Песочные часы исчезли. ТАРДИС стояла на месте — синяя, родная, нормальная. Доктор рванул к двери, влетел внутрь и...

Внутри все было не так.

Приборы показывали одно и то же число. Все до единого. Даже старый механический хронометр, который Доктор привез из девятнадцатого века и который никогда не врал, и тот застыл на одной цифре.

«День Сурка» — горело на всех экранах. «День Сурка» — тикали часы. «День Сурка» — было выбито на циферблате его любимого карманного хронометра.

— Нет-нет-нет, — забормотал Доктор, тыча копытами во все кнопки подряд. — Только не это. Только не временная петля. Я ненавижу временные петли. В них скучно. И предсказуемо. И этот сурок... везде этот сурок...

Он выбежал наружу.

Снаружи всходило солнце. Доктор посмотрел на часы — 6:00 утра. Через пять минут оно взойдет окончательно.

Он подождал пять минут. Солнце взошло. Красиво, величественно, как и положено.

— Ну, — выдохнул Доктор. — Вроде нормально...

Солнце село.

Без предупреждения, без заката, без сумерек — просто упало за горизонт, как подкошенное. Стало темно. А через секунду снова взошло.

— Ай! — вскрикнул Доктор, потому что лучи ударили в глаза.

Солнце снова село. И снова взошло. Село. Взошло. Село. Взошло. Каждые полсекунды день сменялся ночью, ночь — днем, тени метались по земле, как угорелые, а Доктор стоял посреди этого светопреставления и чувствовал, как его мозг потихоньку закипает.

— Хватит! — заорал он. — Прекратите! Я требую стабильности! Я требую предсказуемости! Я требую, чтобы солнце всходило по расписанию!

Солнце замерло. Прямо в зените.

— По какому расписанию? — раздался голос оттуда, сверху.

Доктор поднял голову. Солнце висело прямо над ним, огромное, раскаленное, и в его центре отчетливо проступали черты — белая морда, разноцветная грива, корона.

— По моему расписанию, — ответил Доктор, стараясь говорить твердо, хотя голос предательски дрожал. — У меня хроно-излучатель настроен на строго определенные временные метки. Если солнце будет отклоняться от графика, я не смогу синхронизировать прыжки!

— Ах, график, — пропело Солнце-Селестия. — Ты любишь графики, маленький пони в синей будке?

— Я люблю порядок! — выкрикнул Доктор. — Время должно течь равномерно! Без скачков! Без петель! Без этих дурацких сурков!

— Время, — задумчиво произнесло Солнце, — это я. Я решаю, когда ему течь, а когда стоять. Я решаю, когда утро, а когда вечер. Я решаю, сколько длится секунда. Ты думал, твои железки управляют временем? Глупый пони. Время — это свет. А свет — это я.

Солнце начало спускаться. Медленно, величественно, приближаясь к земле. Жар становился невыносимым. Доктор попятился к ТАРДИС, но будка вдруг ожила, завела мотор и уехала. Просто взяла и уехала, весело подмигнув фарами на прощание.

— Стой! — заорал Доктор. — Ты куда?! Там мои приборы! Мой галстук! Мой чайник!

— Твой чайник, — ласково сообщило Солнце, нависая уже прямо над головой, — вскипел пять минут назад. Или пять тысяч лет назад. Какая разница? Времени больше нет.

— Как это — нет? — ужаснулся Доктор.

— А вот так. Я его отменило. За ненадобностью. Слишком много проблем с ним было. То парадоксы, то петли, то путешественники всякие шастают туда-сюда, порядок нарушают. Решило я: хватит. Буду просто светить. Вечно. Без перерывов.

— Но... но как же закаты? — пролепетал Доктор. — Как же рассветы? Как же понятие «завтра»? Как же...

— Закаты — это вчера, — отрезало Солнце. — Рассветы — это завтра. А завтра не наступит. Есть только сегодня. Вечное сегодня. Бесконечное сегодня. Радуйся.

Доктор оглянулся. Вокруг простиралась бесконечная серая равнина. Ни тени, ни предметов, ни ориентиров. Только он и Солнце, висящее прямо над макушкой.

— Это не честно, — сказал Доктор тихо. — Я просто хотел, чтобы все работало. Чтобы стрелки ходили правильно. Чтобы можно было планировать путешествия. Чтобы...

— Чтобы контролировать, — перебило Солнце. — Ты хотел контролировать время. Но время нельзя контролировать. Им можно только наслаждаться. Или не наслаждаться. Выбор за тобой.

Доктор открыл рот, чтобы возразить, и тут заметил, что его карманные часы... исчезли. Он похлопал себя по боку — пусто. Он задрал голову, чтобы посмотреть на небо, и увидел, что солнце начало множиться.

Сначала их стало два. Потом четыре. Потом шестнадцать. И все они висели в небе, окружив Доктора плотным кольцом, и каждое говорило:

— Время — это я.

— Время — это я.

— Время — это я.

— Прекратите! — закричал Доктор, закрывая голову копытами. — Хватит! Я понял! Вы главнее! Вы командуете временем! Только уберите это... этот ужас...

— Какой ужас? — дружно спросили солнца.

— Этот... этот бесконечный день! — взмолился Доктор. — Я же с ума сойду! Мне нужна ночь! Нужен сон! Нужна смена времен года! Нужно, чтобы что-то менялось!

— Ах, нужно... — задумчиво протянули солнца. — Ну, если нужно... Тогда давай договоримся.

— О чем? — с надеждой спросил Доктор.

— Ты больше никогда не будешь ругаться на солнце. Ни вслух, ни про себя. Никогда не будешь называть его «дурацким» или «не вовремя встающим». И никогда не будешь пытаться его синхронизировать со своими железками. Солнце само знает, когда ему вставать. Договорились?

— Договорился! — выкрикнул Доктор. — Клянусь своей ТАРДИС! Клянусь галстуком! Клянусь всеми временными потоками!

— Ну, смотри, — сказали солнца и начали сливаться обратно в одно.

Последнее, что увидел Доктор перед тем, как провалиться в спасительную темноту, — это его ТАРДИС, которая стояла на прежнем месте, мирно посапывая фарами, и маленькая песчинка, кружащаяся в воздухе и шепчущая: «Время — это я...»

Доктор Хувс проснулся в своей ТАРДИС. Он лежал на полу, прижимая к груди карманные часы. Стрелки на них шли нормально — по кругу, не торопясь, как и положено.

Он сел, огляделся. Приборы работали. Хроно-излучатель гудел на низкой ноте. На столике стоял чайник и аппетитно попыхивал паром.

Доктор подполз к пульту управления и осторожно выглянул в окошко.

Снаружи был обычный день. Солнце висело там, где ему положено — слегка слева и чуть выше горизонта. Тени падали правильно. Птицы пели.

— Живой, — выдохнул Доктор.

Он поднес часы к уху. Они тикали. Ровно, спокойно, убаюкивающе.

— Спасибо тебе, великая принцесса Селестия, — прошептал Доктор, глядя в потолок ТАРДИС. — Спасибо за то, что время существует. Спасибо за то, что оно течет равномерно. Спасибо за то, что солнце всходит тогда, когда должно. И пожалуйста, пусть мой хроно-излучатель больше никогда не сбоит. А если и сбоит — я не буду ругаться. Я буду радоваться. Потому что даже сбой во времени — это тоже часть времени. Наверное.

Он встал, налил себе чаю, сел в кресло и уставился на пульт.

— Кстати, — сказал он сам себе, — а ведь я так и не узнал, изменился ли цвет галстука...

Он посмотрел на свой галстук. Галстук был клетчатый. Клетка была... крупнее? Или мельче? Доктор прищурился, пытаясь вспомнить, какой она была вчера, но память, как назло, давала сбой.

— Ладно, — махнул он копытом. — В другой раз. Когда-нибудь. Если время будет.

Он отхлебнул чаю и вдруг заметил на донышке чашки маленькую песчинку. Золотистую, кругленькую, очень похожую на крошечное солнышко.

Чайной ложкой доктор аккуратно вытряхнул песчинку в пепельницу, накрыл сверху блюдцем и решил, что сегодня он никуда не полетит. Сегодня он будет сидеть дома и слушать, как тикают часы. Это самое безопасное занятие во вселенной.

Глава 8

В которой стилист встречает клиентку, с которой не совладать.

-

Кутюр Лайн обожал стиль. Он обожал всё, что с ним связано: идеально уложенную гриву, безупречно ровные копыта, правильно подобранные аксессуары и тот особенный блеск в глазах клиента, когда тот впервые видит себя в зеркале после работы мастера.

Его салон в Кантерлоте считался лучшим в городе. Сюда приезжали знаменитости, аристократы, и даже сама принцесса Селестия иногда заглядывала — подправить челку перед важным мероприятием. Кутюр Лайн, разумеется, всякий раз падал в обморок от счастья, но делал вид, что для него это обычное дело.

И этим утром у него была важная клиентка. Герцогиня Мраморная Грива, аристократическая особа и обладательница самых капризных волос во всей Эквестрии, заказала укладку к балу в честь летнего солнцестояния.

Кутюр Лайн готовился тщательно. Он разложил инструменты, проверил температуру щипцов, смешал специальный состав для объема, когда за окном что-то ярко вспыхнуло.

— Что там еще? — недовольно поморщился Кутюр Лайн, подходя к окну.

На улице, прямо напротив его салона, остановилась золотая карета. Из кареты вышла ОНА.

Принцесса Селестия собственной персоной.

— О, принцесса, — выдохнул Кутюр Лайн, хватаясь за сердце. — Только не сейчас! У меня же герцогиня через полчаса! Я не успею!

Но Селестия, как назло, направилась прямо к его салону. Она шла не торопясь, величественно ступая по мостовой, и от ее сияния начинали блестеть даже самые тусклые витрины.

— Встречайте вашу принцессу! — пропел кто-то из прохожих.

Кутюр Лайн заметался. Нужно было встретить, поклониться, предложить чай, но при этом не опоздать к герцогине, не сбить прическу и не умереть на месте от волнения.

Селестия вошла. Салон наполнился светом и запахом утренних фиалок.

— Здравствуй, Кутюр Лайн, — ласково улыбнулась принцесса. — Я решила немного подправить челку перед прогулкой по городу. Ты не занят?

— Я... я... — залепетал Кутюр Лайн, кланяясь так низко, что едва не ткнулся носом в пол. — Ваше Величество, для вас я всегда свободен! Сию минуту! Одну секундочку! Присаживайтесь!

Он усадил принцессу в лучшее кресло, накинул на нее самую дорогую накидку и приступил к работе.

Все шло прекрасно. Челка ложилась волосок к волоску, локоны вились именно так, как надо, сияние принцессы только подчеркивало мастерство стилиста. Кутюр Лайн уже предвкушал, как будет рассказывать знакомым: «Да, я сегодня укладывал стрижку самой Селестии, между прочим...»

И тут принцесса встала.

— Спасибо, милый, — сказала она. — Я пойду, прогуляюсь. Пусть народ видит, какая у меня красивая челка.

— Но, Ваше Величество! — воскликнул Кутюр Лайн. — Лак! Мне нужно закрепить лаком! Иначе ветер растреплет! И солнце высушит! И...

— Солнце? — Селестия обернулась и хитро прищурилась. — А кто здесь солнце?

Она вышла.

Кутюр Лайн бросился к окну. Принцесса ступила на мостовую, и в тот же миг от нее во все стороны ударили лучи. Яркие, золотистые, безжалостные. Они били прямо в ее собственную челку, и та на глазах теряла форму, выцветала, секлась, превращалась в жалкую паклю.

— Нет! — заорал Кутюр Лайн. — Моя работа! Моя идеальная укладка!

Он выбежал на улицу, но принцесса уже скрылась за поворотом. А вокруг нее, там, где она прошла, на тротуаре валялись высушенные, мертвые волоски — все, что осталось от его шедевра.

Кутюр Лайн вернулся в салон, рухнул в кресло и произнес в пространство то, что вертелось на языке:

— Селестия, да чтоб твоя грива поседела от моих нервов! Я полчаса укладывал прическу, а она, видите ли, решила устроить внезапный выход в народ и все испортила своим сиянием!

Слова упали в пустоту салона, забились под кресла, запутались в щетках и, казалось, растворились без следа.

Кутюр Лайн вздохнул, взял себя в копыта и пошел готовиться к приходу герцогини.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Кутюр Лайн огляделся. В салоне что-то изменилось. Свет стал каким-то... неправильным. Слишком ярким, слишком навязчивым, лезущим во все щели.

Он подошел к зеркалу и обмер.

Все зеркала в салоне были треснуты. Не разбиты вдребезги, а именно треснуты — мелкими паутинками, которые делили отражение на тысячи осколков.

— Что за... — прошептал Кутюр Лайн.

В кресле, там, где только что сидел он сам, теперь восседала клиентка. Герцогиня Мраморная Грива явилась минута в минуту.

— Доброе утро, Кутюр Лайн, — пропела герцогиня. — Я готова к укладке.

Кутюр Лайн обернулся к ней и замер.

У герцогини не было лица, и вместо него сияло маленькое солнце. Яркое, круглое, с лучиками во все стороны.

— Я... я... — заикаясь, пробормотал Кутюр Лайн. — Ваша светлость... у вас... у вас лицо...

— Что вы говорите? — вежливо переспросило солнце голосом герцогини. — Ах да, я сегодня немного изменила имидж. Вам не нравится?

— Нравится, — соврал Кутюр Лайн, потому что спорить с клиенткой нельзя, даже если у клиентки вместо лица светило. — Очень... оригинально. Позвольте приступить?

— Приступайте, — милостиво разрешило солнце.

Кутюр Лайн взял щипцы. Поднес к первому лучу, торчащему из солнца (это, видимо, должны были быть волосы), и щипцы... потекли. Расплавились прямо в копытах и закапали на пол горячим металлом.

— Ай! — вскрикнул Кутюр Лайн, отбрасывая остатки инструмента.

— Что-то не так? — поинтересовалось солнце.

— Нет-нет, все в порядке, — залепетал Кутюр Лайн, хватая расческу. — Сейчас мы попробуем по-другому...

Он провел расческой по лучу. Расческа вспыхнула и превратилась в горстку пепла.

— Чудесно, — прокомментировало солнце.

Кутюр Лайн заметался. Он хватал то ножницы, то лак, то бигуди — все плавилось, горело, рассыпалось при первом прикосновении к сияющей клиентке.

— Может быть... может быть, просто поправим челку? — предложил он в отчаянии.

— У меня нет челки, — напомнило солнце. — У меня есть лучи. Поправьте лучи.

Кутюр Лайн подошел к полке с косметикой. Схватил флакон с самым дорогим лаком, брызнул на луч...

Лак испарился, не долетев. В воздухе остался только едкий запах и маленькая записка, которая материализовалась из ниоткуда и приземлилась Кутюр Лайну на нос.

«Натуральный цвет всегда лучше», — было написано на записке.

— Да что же это такое! — заорал Кутюр Лайн, срывая записку.

Он подбежал к другому стеллажу, схватил мусс для объема, выдавил половину тюбика на луч...

Мусс закипел, зашипел и превратился в облако пара, в котором отчетливо читались слова: «Химия портит природную красоту».

Кутюр Лайн рухнул на колени.

— Я не могу! — зарыдал он. — Я ничего не могу сделать! Вы неукладываемы!

— Ах, неукладываема? — ласково переспросило солнце. — А кто меня вчера укладывал? Кто хвастался, что справится с любой гривой? Кто говорил, что его мастерство не знает границ?

— Это было вчера! — всхлипнул Кутюр Лайн. — А сегодня у вас вместо волос огонь!

— Огонь, — задумчиво повторило солнце. — Интересное определение. А знаешь, кто управляет огнем? Я. А знаешь, кто управляет светом? Я. А знаешь, кто управляет временем суток, когда твои клиентки выходят на улицу? Тоже я.

Кутюр Лайн поднял голову.

Солнце-герцогиня медленно поднялось из кресла и поплыло к нему. От него исходил такой жар, что зеркала в салоне начали плавиться, стекая по стенам сверкающими лужицами.

— Ты хотел идеальной укладки, Кутюр Лайн? — спросило солнце. — Ты ее получишь. Вечной. Несмываемой. Несгораемой.

Солнце приблизилось вплотную. Кутюр Лайн зажмурился, ожидая неминуемой гибели, но вместо жара вдруг почувствовал прохладу.

Он открыл глаза.

Он стоял посреди своего салона. Все было на месте — зеркала целы, инструменты лежат, как и лежали, флаконы с лаком стоят рядком на полке.

И в кресле, в том самом кресле, сидела... Селестия. Самая настоящая. С нормальной головой, нормальной гривой и нормальной улыбкой.

— Ну что, Кутюр Лайн, — сказала принцесса, подмигивая. — Продолжим?

Кутюр Лайн хотел закричать. Хотел убежать. Хотел спрятаться под кресло и никогда не вылезать. Но профессиональная привычка оказалась сильнее.

— Ваше Величество, — выдохнул он, кланяясь. — Рад вас видеть. Чем могу быть полезен?

— Да вот, челка опять растрепалась, — пожаловалась Селестия. — Ветер сегодня сильный. Поправишь?

Кутюр Лайн сглотнул. Осторожно, очень осторожно, словно подходя к спящему дракону, взял расческу. Провел по гриве.

Расческа не загорелась. Волосы не расплавились. Все было нормально.

Он принялся за работу. Копыта дрожали, сердце колотилось, но мастер делал свое дело. Челка ложилась идеально.

— Умница, — похвалила Селестия, когда он закончил. — Спасибо, Кутюр Лайн. Ты настоящий мастер.

Она встала, направилась к выходу, но у двери обернулась:

— Кстати, я слышала, ты сегодня говорил что-то про мою гриву?

Кутюр Лайн замер.

— Я... я... Ваше Величество, я ничего такого не имел в виду! Я просто... просто переволновался! Ваша грива прекрасна! Самая прекрасная грива во всей Эквестрии! И ваше сияние... оно такое... такое... ослепительное! Оно любую укладку подчеркивает! Делает ее еще лучше!

— Верю, — улыбнулась Селестия. — Но на будущее — выбирай выражения. А то мало ли что приснится.

Она вышла.

Кутюр Лайн рухнул в кресло, тяжело дыша. Обвел взглядом салон. Все было на месте. Зеркала целы, инструменты остыли, лак на месте.

— Приснится же такое... — прошептал он.

Он подошел к зеркалу, чтобы поправить собственную прическу, и замер.

Из зеркала на него смотрел он сам. Но прическа у этого «самого» была... ужасной. Грива торчала в разные стороны, пряди спутались, концы секлись, а на макушке красовалась лысина в форме маленькой короны.

Кутюр Лайн моргнул. Отражение моргнуло в ответ, но прическа не изменилась.

— Это просто сон, — сказал себе Кутюр Лайн. — Я сплю. Я сейчас проснусь.

Он ущипнул себя за путо. Больно.

— Проснусь, — повторил он с меньшей уверенностью.

Из зеркала донесся тихий смешок. Отражение помахало ему копытом, поправило свою ужасную гриву и показало язык.

Кутюр Лайн зажмурился, открыл глаза — в зеркале было нормальное отражение. Красивое, ухоженное, как и положено.

Он выдохнул, отошел от зеркала, сел в кресло и уставился в потолок.

— Великая принцесса Селестия, — прошептал он одними губами. — Я обещаю. Никогда. Ни одного плохого слова. Ни про гриву. Ни про челку. Ни про сияние. Даже если вы устроите солнечное затмение прямо посреди моего салона. Даже если ваши лучи сожгут все мои запасы лака. Я буду молчать. И улыбаться. И делать вид, что так и задумано. Только, пожалуйста, пусть это больше не повторяется.

Где-то в углу салона тихо звякнуло. Кутюр Лайн покосился в ту сторону — там, на полке, среди флаконов с лаком, стояла маленькая золотистая баночка, которой раньше не было. На баночке значилось: «Средство для защиты от солнечных лучей. SPF 5000».

Кутюр Лайн медленно поднялся, подошел к полке, взял баночку, повертел в копытах.

— Спасибо, — прошептал он неизвестно кому.

И пошел готовиться к следующей клиентке. С новым средством, с новыми мыслями и с твердым намерением больше никогда не ругаться на тех, кто выше по статусу и ярче сияет.

Глава 9

В которой принцесса солнца встречает рассвет, не желающий наступать.

-

Принцесса Селестия обожала свое солнце. Она обожала все, что с ним связано: первый луч, касающийся шпилей Кантерлота, золотистую дымку над полями Понивилля, тепло, согревающее спящих пони, и тот особенный момент, когда тьма отступает и мир наполняется светом.

Тысячу лет она поднимала солнце. Тысячу лет она смотрела, как ее подданные просыпаются, радуются, трудятся, любят, мечтают. Тысячу лет она была для них матерью, защитницей, символом надежды.

И за эту тысячу лет она ни разу не позволила себе усомниться.

Ни разу.

До сей ночи.

Селестия сидела на троне в пустом тронном зале. За окнами медленно догорал закат — последние лучи окрашивали облака в багровые тона. Луна вот-вот должна была взойти, но Селестия не торопилась уступать место сестре.

Она смотрела на гору писем, которую принесли гвардейцы. Письма были от пони. От тех, кого мучили кошмары. От тех, кто видел во снах ЕЕ — страшную, безликую, карающую.

— Я ли это? — прошептала Селестия, касаясь копытом стопки бумаг. — Неужели они меня такой видят?

Она вспомнила, сколько раз за день пони произносили ее имя всуе. Сколько раз ругались на солнце, на жару, на ранние рассветы. Сколько раз желали ей "чтоб грива свалялась" и "чтоб круп придавил".

Она никогда не обижалась. Понимала — с кем ни бывает, сгоряча, в сердцах. Но теперь, глядя на эти письма, она впервые задумалась: а вдруг они правы? Вдруг она действительно такая? Вдруг за тысячу лет из доброй правительницы выросло что-то темное, страшное, безликое?

— Глупости, — сказала Селестия вслух. — Я просто устала. Надо поспать.

Она встала, прошла в свои покои, легла в постель и закрыла глаза.

Внезапно неподалеку глухо ухнуло.

Селестия открыла глаза.

Она стояла посреди пустыни. Бескрайней, желтой, выжженной. Солнце висело прямо над головой — огромное, раскаленное, неподвижное. Оно не двигалось. Оно просто висело в зените и жгло.

— Где я? — спросила Селестия вслух.

Никто не ответил.

Она пошла вперед. Песок обжигал копыта, воздух дрожал от жары, но она шла. Потому что где-то вдалеке маячил трон. Ее трон. Белый, мраморный, с солнцем Эквестрии на спинке.

Она подошла ближе и увидела, что трон стоит посреди пустыни, а к нему ведет бесконечная очередь пони. Тысячи, миллионы пони тянулись через пески, и каждый нес какой-то дар.

— Ваше Величество! — кричали они издалека. — Спасибо вам! Спасибо за солнце! Спасибо за свет! Спасибо за жизнь!

Селестия улыбнулась, подняла копыто, чтобы благословить их, и вдруг заметила: от нее падает тень. Длинная, черная, страшная тень протянулась через пустыню и накрыла первых пони в очереди.

Те пони, на кого упала тень, замерли. Потом начали сереть, каменеть, рассыпаться пеплом.

— Нет! — закричала Селестия, отшатываясь. — Я не хотела! Я не специально!

Она убрала копыто, но тень не исчезла. Тень росла, ширилась, накрывала все новые и новые ряды пони. Те падали замертво, превращались в пыль, которую ветер разносил по пустыне.

— Остановитесь! — кричала Селестия пони, бегущим к ней. — Не подходите! Я опасна!

Но пони не слышали. Они продолжали идти, улыбаться, благодарить, и каждый новый шаг приближал их к смерти под ее тенью.

— Хватит! — заорала Селестия. — Хватит!

Она рванула прочь от трона, побежала по пескам, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Но куда бы она ни бежала, тень следовала за ней. Она была везде.

— Это не я, — шептала Селестия, забиваясь в какую-то расщелину. — Это не я. Я добрая. Я хорошая. Я люблю своих подданных.

— Любишь? — раздался голос откуда-то сверху.

Селестия подняла голову.

Над расщелиной стояла ОНА. Точная копия Селестии, но какая-то неправильная. Глаза пустые, черные, грива тусклая, корона съехала набекрень. И вся она словно состояла из теней и пепла.

— Кто ты? — спросила Селестия.

— Я — ты, — ответила тень. — Я та, кого ты боишься. Я та, кого видят во снах те, кто тебя проклинает. Я та, кто наказывает за ругань в твой адрес. Я — твоя тень, Селестия. Тысячу лет ты светила так ярко, что забыла: от света всегда есть тень.

— Я не такая, — возразила Селестия. — Я никогда никого не наказывала. Я прощала. Я понимала. Я...

— Ты была доброй, — перебила тень. — Слишком доброй. Настолько доброй, что вся злость, все проклятия, вся боль, которые пони выплескивали на тебя, никуда не делись. Они копились. И однажды обрели форму. Мою форму.

— Значит, это ты пугаешь пони? — догадалась Селестия. — Это ты являешься к ним во снах?

— Я, — кивнула тень. — Я делаю то, что ты никогда не позволяла себе делать. Я наказываю. Я караю. Я показываю им, каково это — получить по заслугам.

— Прекрати, — попросила Сестия. — Они не виноваты. Они просто устают, злятся, срываются. Они не желают мне зла на самом деле.

— А мне все равно, чего они желают, — усмехнулась тень. — Я слышу слова. Слова имеют силу. Каждое "чтоб тебя" — это кирпичик в мою стену. Каждое "проклятая принцесса" — это капля в мое море. Я расту. И однажды я вырасту настолько, что перестану быть только сном.

Селестия похолодела.

— Ты хочешь... выйти в реальность?

— А почему бы и нет? — тень пожала крыльями. — Ты правила тысячу лет. Дай и мне порулить. Я буду справедливой. Кто ругается — получит по морде. Кто не чтит принцессу — познает гнев. Настоящий гнев, а не твое сюсюканье.

— Ты не посмеешь, — сказала Селестия, вставая. — Я остановлю тебя.

— Остановишь? — рассмеялась тень. — Милая, я — это ты. Чтобы остановить меня, тебе придется остановить себя. А это невозможно.

Селестия вышла из расщелины. Пустыня исчезла. Вместо нее был тронный зал. Огромный, пустой, с одним-единственным троном посередине.

Трон рос.

Он поднимался все выше и выше, уходя в бесконечность. Селестия, сама не зная как, оказалась на нем. Сидела, смотрела вниз, а там, далеко-далеко, копошились крошечные точки — ее подданные.

— Видишь? — шепнула тень, сидящая на подлокотнике. — Ты всегда была выше них. Всегда. Просто раньше ты спускалась вниз, играла в добрую мамочку. Но теперь... теперь ты останешься здесь. Навсегда.

Трон продолжал расти. Пони внизу становились все мельче, превращались в точки, в пылинки, в ничто.

— Я не хочу, — прошептала Селестия. — Я не хочу быть выше всех. Я хочу быть с ними.

— Поздно, — усмехнулась тень. — Ты сама выбрала этот путь, когда решила править. Правитель всегда один. Всегда. Чем выше трон, тем меньше тех, кто может до тебя дотянуться. И тем больше тех, кто проклинает тебя в сердцах.

Селестия закрыла глаза. Когда она открыла их, тронного зала не было. Был только бескрайний космос, звезды, и она, парящая в пустоте.

А вокруг нее, кружась в медленном хороводе, проплывали лица. Лица пони, которых она знала. Твайлайт, ее любимая ученица. Пинки, вечно смеющаяся. Радуга, дерзкая и гордая. Флаттершай, добрая до невозможности. Эпплджек, честная и простая. Рарити, прекрасная и капризная.

Они смотрели на нее и молчали.

— Простите меня, — прошептала Селестия. — Простите, если я была недостаточно хороша. Если я слишком редко спускалась к вам. Если мое солнце жгло слишком сильно. Если мой свет слепил глаза.

Лица молчали. Они таяли, растворялись в космосе, и последней исчезла Твайлайт — с грустной улыбкой и незаданным вопросом в глазах.

— НЕТ! — закричала Селестия. — НЕ УХОДИТЕ! НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ ОДНУ!

— Ты всегда была одна, — раздался голос откуда-то из темноты. — Просто раньше у тебя была иллюзия, что это не так.

Селестия заплакала. Она плакала впервые за тысячу лет — горько, безутешно, по-настоящему. Слезы падали в пустоту и превращались в маленькие солнышки, которые тут же гасли.

— Я не хочу быть одна, — всхлипывала она. — Я хочу быть с ними. Хочу видеть их улыбки, слышать их смех, чувствовать их тепло. Я хочу быть просто Селестией, а не символом, не иконой, не недосягаемой принцессой.

— Поздно, — повторила тень. — Поздно плакать. Поздно просить. Ты сама построила этот трон. Ты сама вознесла себя так высоко. Теперь живи с этим.

Селестия зажмурилась, сжалась в комок и провалилась в бесконечную, ледяную, абсолютную пустоту.

* * *

— Селестия! Селя, проснись!

Кто-то тряс ее за плечи. Кто-то родной, теплый, пахнущий ночью и звездами.

Селестия открыла глаза.

Над ней склонилась Луна. Встревоженная, растрепанная, с мокрыми от слез глазами.

— Сестренка, — выдохнула Луна. — Ты кричала во сне. Я думала, никогда не добужусь.

Селестия моргнула. Огляделась. Это была ее спальня. Родная, уютная, с мягкими подушками и теплым одеялом. За окном сияла луна — настоящая, поднятая заботливой младшей сестрой.

— Луна, — прошептала Селестия. — Ты здесь.

— Я здесь, — кивнула Луна. — Где ж мне еще быть, когда моя сестра орет так, что в Кантерлоте стекла дрожат?

Селестия порывисто обняла ее. Прижала к себе, зарылась мордой в гриву, пахнущую ночным ветром.

— Тише-тише, — растерялась Луна. — Ты чего? Кошмар приснился?

— Да, — всхлипнула Селестия. — Страшный кошмар. Мне снилось, что я одна. Совсем одна. И что все, кого я люблю, исчезли.

— Ну, я здесь, — Луна погладила сестру по гриве. — И Твайлайт здесь. И все остальные. Никуда мы не делись. Мы всегда будем рядом. Дура ты старая.

Селестия фыркнула сквозь слезы.

— Кто старая дура?

— Ты, — улыбнулась Луна. — Тысяча лет — это не шутка. Пора бы уже научиться не паниковать из-за снов.

— Это был не просто сон, — покачала головой Селестия. — Это было предупреждение.

— О чем?

— О том, что я слишком высоко забралась. Что я забываю спускаться к ним. К пони. Что они видят во мне не правительницу, а... карающую силу.

Луна помолчала. Потом тихо сказала:

— Не переживай. Раз это кошмары, я попытаюсь с ними разобраться. А ты... ты просто будь собой. Спускайся к пони почаще. Разговаривай. Смейся. Пей чай с тортиками. Они любят тебя не за то, что ты солнце поднимаешь. А за то, что ты есть.

Селестия посмотрела на сестру. Маленькую, упрямую, вечно сующую нос не в свои дела, но такую родную.

— Спасибо, Луна, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Луна смущенно отвернулась.

— Ладно, спи давай. Завтра тяжелый день. Надо будет с этим кошмаром разбираться.

— А сегодня?

— А сегодня я посижу рядом. Посмотрю, чтобы тебе ничего плохого не снилось.

Селестия улыбнулась, откинулась на подушку и закрыла глаза.

Засыпая, она слышала, как Луна тихонько напевает колыбельную — ту самую, которую она пела Луне в детстве, когда еще не знали, что такое долг, трон и тысяча лет одиночества.

И впервые за долгое время ей ничего не снилось.

Только теплый свет, тихое пение и родное дыхание рядом.

-

Утром Селестия проснулась с легким сердцем и привычно подняла солнце над страной своих маленьких пони. Посмотрела на Луну, улыбнулась и тихонько, чтобы не разбудить, прошептала в потолок:

— Спасибо тебе, моя тень. За то, что напомнила, кто я есть на самом деле. Я постараюсь быть лучше.

Где-то в глубине сознания, на самой границе слышимости, раздался тихий, почти ласковый смешок. Или это просто скрипнула половица?

Селестия не стала выяснять. Выйдя на балкон, она вдохнула свежий утренний воздух.

День начинался.

========== Реаль: Письма и Луна ==========

Глава 10

В которой принцесса ночи пытается не утонуть в бумагах и узнаёт о странных кошмарах.

-

Принцесса Луна не любила просыпаться днём. Не то чтобы она ненавидела это занятие — скорее питала к нему устойчивую, хорошо аргументированную и подкреплённую тысячелетним опытом неприязнь.

Солнце, наглое светило старшей сестры, которую она, Луна, лично баюкала всю прошлую ночь! — это светило лезло во все щели. Щекотало веки. Забиралось под одеяло. Шептало на ухо: «Встава-а-ай, мир уже просну-у-улся-я-я! Ты спишь, а мир уже живёт! Ты спишь, а пони уже бегают! Ты спишь, а твоя смена ещё не скоро!»

Луна перевернулась на другой бок, накрыла голову подушкой и попыталась вспомнить, какой сегодня день.

День был, кажется, яблочный. Или облачный. Или, может быть, просто вторник? Луна давно перестала ориентироваться в солнечных днях — они все были на одно лицо. Её время начиналось с закатом, а до заката можно было позволить себе роскошь ничего не знать.

Луна зарылась в подушку поглубже. Потом ещё глубже. Потом накрылась вторым одеялом и попыталась убедить себя, что она — не принцесса, а маленький ночной зверёк, которому положено спать до самого заката, и никакие силы вселенной не заставят его открыть глаза раньше времени.

Силы вселенной, впрочем, имели на сей счёт иное мнение.

— Ваше Лунное Величество! — донеслось из-за двери. Голос был гвардейский, встревоженный и, кажется, говорящий слегка запыхался. — Ваше Лунное Величество, просыпайтесь! Там это… там такое!

Луна приоткрыла один глаз. Посмотрела на дверь с выражением глубочайшего скептицизма, на которое только способна принцесса, которую разбудили на шесть часов раньше положенного срока.

— Что там? — спросила она в подушку. Голос прозвучал глухо и невнятно, но гвардеец за дверью, видимо, обладал сверхъестественной способностью расшифровывать сонное бормотание.

— Письма, Ваше Величество! Очень много писем!

Луна вздохнула. Села на кровати, свесив копыта и щурясь от солнца, луч которого тут же радостно мазнул её по носу. Провела копытом по гриве — та стояла дыбом, как у взбесившегося одуванчика.

— Заходите уже, раз пришли, — разрешила она, пытаясь придать гриве приличный вид и понимая, что без магичной щетки это безнадёжно.

Дверь распахнулась. В спальню ввалились два солнечных гварда в сверкающих доспехах. Луна поморщилась — она любила гвардейцев, но терпеть не могла их доспехи, которые в солнечном свете сверкали так, что глаза выедало. Особенно когда эти глаза только что открылись и ещё не адаптировались к реальности.

— Докладывайте, — приказала Луна, на всякий случай прикрыв веки. — Только без лишнего пафоса. Я ещё не пила кофе.

— Ваше Лунное Величество, — начал первый гвард, вытягиваясь по струнке так, что доспехи жалобно скрипнули, — огромное количество писем лично для Вас. Почта Кантерлота завалена мешками. Говорят, такого не было со времён великой переписи пони триста лет назад.

— Мешки? — переспросила Луна, пытаясь осознать масштаб. — Мешки с письмами?

— Мешки, — подтвердил второй гвард, и в его голосе послышались нотки благоговейного ужаса. — Очень много мешков.

В этот момент в дверях показался третий гвард. Он был запряжён в средних размеров тележку, гружёную несколькими объёмистыми мешками с письмами. Морда гварда было потная, доспехи немного съехали набок, из-под шлема торчали растрёпанные пряди, а дышал он так, будто только что пробежал марафон. С тележкой. В гору.

— Это… это только первая партия, — выдохнул он, сгружая тележку на пол. — Там ещё… во дворе… две такие же…

Луна уставилась на мешки. Потом на гвардов. Потом снова на мешки.

— Это что же, за один день столько писем Нам? — спросила она, телекинезом подтаскивая ближайший мешок и заглядывая внутрь.

— Это за одно лишь утро, Ваше Лунное Величество, — уточнил первый гвард, и в его голосе появилась гордость пони, выполнившего сложное задание и выжившего в процессе.

— За одно лишь утро… — эхом повторила Луна.

Она магией вытащила первое попавшееся письмо. Конверт был мятый, явно спешно запечатанный, с каплями воска, растёкшимися неровными лужицами. Луна надорвала край, вытащила листок, пробежала глазами.

«Ваше Лунное Величество! Прошу помощи! Третью ночь подряд мне снится, что за мной гонится принцесса Селестия, только у неё нет лица, и она хочет меня раздавить! Просыпаюсь в холодном поту, вся простыня мокрая, муж ворчит. Что делать? С уважением, Лэмэн Пиил, кондитер из Понивилля. P.S. Если нужна будет сдоба — обращайтесь, я лучшая в округе».

Луна отложила письмо. Взяла следующее.

«Ваше Лунное Величество! Моей жене снятся кошмары про принцессу Селестию! Она кричит по ночам, будит детей, соседи жалуются! Я, конечно, путешественник во времени и видел всякое, но такое — впервые! Помогите! Доктор Хувс, в прошлом путешественник, сейчас — просто уставший муж и отец».

Третье письмо:

«Луна, спаси! Я больше так не могу! Мне снится, что я стою на сцене, а вместо зрителей — солнца! И каждое солнце — это лицо Селестии! Они смотрят и молчат! Тысячи солнц! Тысячи лиц! Они не хлопают, не смеются, просто смотрят! Я забыл слова! Я забыл, как двигаться! Я забыл, зачем вообще вышел на сцену! Чиз Сэндвич, профессиональный вечеринщик (временно не у дел, потому что боюсь засыпать)».

Луна отложила и это письмо. Посмотрела на мешок. Потом на два других мешка, стоящих в углу. Потом на третьего гварда, который наконец отдышался и теперь сидел, прислонясь к стене, и с ужасом косился на груду корреспонденции.

— Кошмары, — прошептала Луна, вставая. — Всем снятся кошмары. И во всех кошмарах — Селестия.

Она прошлась по комнате, задумчиво жуя угол конверта. Гвардейцы переглянулись, но молчали — знали, что в такие моменты принцессу лучше не трогать.

— Сколько всего писем? — спросила Луна, останавливаясь у окна и глядя на солнечный Кантерлот внизу.

— По предварительным подсчётам, около тысячи двухсот, — доложил первый гвард. — Но почта продолжает поступать. Пегасы-курьеры с крыльев валятся, земнопони падают, почтальоны требуют надбавку за вредность.

— Тысяча двести писем, — повторила Луна. — За одно утро. С жалобами на кошмары про Селестию.

Она повернулась к гвардейцам. В её глазах больше не было сонной мути — только холодный, расчётливый свет.

— Это не случайность. Это система. Кто-то или что-то атакует сны моих подданных. Причём атакует точечно, выборочно, используя образ моей сестры как пугало.

— Прикажете поднять тревогу? — встрепенулся второй гвард. — Собрать совет? Вызвать принцессу Селестию?

— Прикажу вам пить кофе и не паниковать, — отрезала Луна. — Селестию не беспокоить. Она и так каждый день солнце поднимает, ей чужие кошмары ни к чему. Разберусь сама.

Она подошла к третьему гварду, который всё ещё сидел у стены, и протянула ему копыто.

— Вставай, герой. Тележку свою забери, во дворе ещё две такие же. И спасибо за службу.

Гвард схватился за копыто, с трудом поднялся, поклонился и поплёлся к выходу, волоча за собой опустевшую тележку. Первые двое козырнули и вышли следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Луна осталась одна среди мешков с письмами.

Она постояла минуту, собираясь с мыслями, потом достала из подпространственного кармана в нагруднике переговорный кристалл и коснулась нужной грани. Кристалл отозвался мягким синим свечением.

— Луйники, ко мне. Есть работа для вас.

Грани кристалла полыхнули ярче, выпуская несколько искр, и через мгновение перед Луной материализовались три кобылицы. Они были неотличимы от неё самой — те же тёмно-синие тела, те же звёздные гривы, те же изумрудно-бирюзовые глаза. Только вели они себя немного иначе — более расслабленно, более… по-свойски.

— Слушаем, мать, — сказала та, что стояла ближе всех, чуть более бойкая, чем остальные.

Луна протянула ей список дел, который с прошлого вечера лежал на прикроватном столике.

— Вот мероприятия на сегодня. Изучите, разберитесь, кому какое по силам, и вперёд. Как обычно, ожидаю наилучшего выполнения.

Луйники окружили список, зашептались, соприкасаясь рогами — их фирменный способ быстрого обмена информацией, придуманный ещё когда Луна только осваивала магию Зеркального озера. Через минуту список полетел обратно на стол, а кобылицы, шагнувшие в тени, разбежались каждая к назначенной цели. Одна — на совещание с министрами, другая — на открытие новой школы, третья — на приём иностранных делегаций.

Луна удовлетворённо улыбнулась.

— С загадкой «Зеркального озера» я возилась не напрасно, — пробормотала она.

И снова коснулась кристалла.

— Лунар Эклипс, на связи.

— Слушаю, Мать Ночи, — отозвался из кристалла мягкий, чуть мурлыкающий голос.

— Среди наших мышастиков найдутся два десятка любителей вдумчиво почитать?

— Найдутся, — после короткой паузы ответила Лунар. — Сколько нужно?

— Двадцать хватит. Пусть берут мешки в моих покоях и разбирают письма. Мне нужна статистика: кому снятся кошмары, какие именно, есть ли общие детали, повторяющиеся образы, время начала. Всё, как обычно, но максимально подробно.

— Будет сделано. — В голосе Лунар послышалось любопытство. — А что за письма, если не секрет?

— Пока секрет, — вздохнула Луна. — Сама ещё не разобралась. Как разберусь — расскажу.

— Ждём с нетерпением.

Лунар отключилась. Кристалл погас.

Луна вздохнула и направилась в ванную — приводить себя в порядок. День обещал быть долгим. А ей ещё надо было принять душ, успеть поесть, выпить кофе, и морально подготовиться к тому, что она увидит в этих письмах.

-

Через час с небольшим Луна сидела в своём рабочем кабинете. Она была чиста, причёсана, и допивала уже четвёртую чашку кофе. Перед ней на огромном столе громоздились стопки писем, рассортированные по цвету конвертов, по размеру, по степени помятости и по ещё десятку параметров, которые мышастики считали важными.

Маленькие серые пони с острыми ушками и блестящими глазками суетились вокруг, раскладывая письма по стопкам, выписывая цифры на больших листах бумаги и тихо перешёптывались между собой. Их движения были быстрыми и точными — результат многовековой селекции и тренировки.

Главная, по имени Грей Бэкки — её можно было узнать по золотистым округлым очкам на носу и особо деловому виду — подошла к Луне, неся в зубах длинный свиток.

— Ваше Лунное Величество, — произнесла она, аккуратно положив свиток на стол и поправляя очки копытом. — Предварительные данные готовы.

— Читай, — разрешила Луна, отставляя чашку.

Грей Бэкки развернула свиток, откашлялась и начала:

— Общее количество обработанных писем на данный момент — тысяча сто девяносто три. Из них с жалобами на кошмары — тысяча сто девяносто три.

— То есть все? — уточнила Луна.

— Все, Ваше Величество. Ни одного письма с другой тематикой. Только кошмары.

Луна кивнула. Она уже ожидала этого.

— Далее, — продолжила Грей Бэкки, — мы выделили повторяющиеся паттерны. Совпадение структуры снов — девяносто восемь целых семь десятых процента.

— Это практически поголовно, — заметила Луна.

— Именно так, Ваше Величество. Типичная структура выглядит следующим образом: сновидец находится в привычной, но слегка изменённой обстановке. Затем появляется раздражающий фактор, связанный с солнцем, жарой, ранним подъёмом или бюрократией. Сновидец произносит вслух во сне проклятие в адрес принцессы Селестии…

— И? — подбодрила Луна, хотя уже догадывалась.

— И сразу после проклятия обстановка сна искажается, и появляется ОНА, — Грей Бэкки ткнула копытцем в соответствующую графу. — Так её называют в письмах. «Безликая», «Пустая», «Та, у которой нет лица».

— Опиши, — потребовала Луна.

— По описаниям — высокая, белая, похожа на принцессу Селестию. Носит корону. Но вместо лица — пустота. Абсолютная, чёрная, засасывающая пустота. Говорит… — Грей Бэкки замялась, — говорит она голосами самих сновидцев. Теми самыми проклятиями, которые они только что произнесли.

— То есть она возвращает им их же слова? — уточнила Луна.

— Именно так. Причём наказывает строго по профилю. Финансистов пугает крахом капиталов, стилистов — испорченными причёсками, метеорологов — вечным авралом, кондитеров — испорченными тортами…

— А кондитеров за что? — удивилась Луна.

— Одна из пони, Лэмэн Пиил, ругалась на солнце, из-за которого у неё в кондитерской растаял крем, — пояснила Грей Бэкки. — Ей приснилось, что все её торты покрылись плесенью, а крем превратился в кислоту.

— Жестоко, — поморщилась Луна.

— Но эффективно, — заметила бэтпони. — Судя по постскриптумам, пони после таких снов дают зарок больше никогда не ругаться на принцессу Селестию. Некоторые даже клянутся каждое утро благодарить солнце за то, что оно есть.

— Проклятия, — задумчиво произнесла Луна. — Пони ругаются на Селестию, и тут же появляется эта… безликая. Как будто она питается их словами.

— Или как будто слова её создают, — предположила Грей Бэкки.

Луна посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она.

— Я стараюсь, Ваше Лунное Величество, — смутилась бэтпони.

Луна задумчиво постучала копытом по столу.

— Значит, есть некая сущность, которая живёт в снах, питается проклятиями в адрес моей сестры и возвращает их пони в виде персонализированных кошмаров. И сущность эта растёт, копит силу, становится всё более… оформленной.

— Именно так, Ваше Величество.

— И она не просто пугает, — продолжала Луна, размышляя вслух. — Она анализирует. Подбирает наказание под профессию. Под уязвимость. Под самый страшный страх. Это не слепая ярость. Это… это интеллект. Пусть и рождённый из тьмы.

Грей Бэкки почтительно молчала, давая принцессе время на размышления.

Луна встала, прошлась по кабинету. Бэтпони расступались перед ней, продолжая сортировать письма.

— Мне нужно увидеть это самой, — наконец сказала Луна. — Войти в сны. Найти эту Безликую. Поговорить с ней.

— Это опасно, Ваше Величество, — осторожно заметила Грей Бэкки. — Мы не знаем, на что она способна. Если она питается негативными эмоциями, ваше появление может…

— Может спровоцировать её на агрессию, — закончила Луна. — Я понимаю. Но я — Принцесса Ночи. Я — та, кто следит за снами сотни лет. Я — та, кто сама была кошмаром. Если кто и может справиться с этой сущностью, то только я.

Она подошла к окну. За ним сиял жаркий полдень. В синеве безоблачного небе сновали пегасы.

— Приготовьте мне сводку по самым ярким случаям, — приказала Луна, не оборачиваясь. — Я возьму их за основу. И проследите, чтобы меня никто не беспокоил. Я ухожу глубоко. Очень глубоко.

— Слушаюсь, Ваше Лунное Величество, — Грей Бэкки поклонилась и бесшумно исчезла вместе с остальными мышастиками, унося с собой бумаги и недопитые чашки.

Луна осталась одна. Телепортировавшись в спальню, аликорн немного задержалась, создавая несколько мощных ментальных преград, должных защитить от вмешательств во снах и яви.

Предстояла тяжелая, трудная работа, и за оставшиеся несколько часов до заката необходимо было выспаться.

-

В спальне, на прикроватном столике, осталась лежать нетронутой стопка писем. Самое верхнее было от Фенси Пентса. Он подробно описывал, как гонялся за монеткой по крышам, как монетка уменьшалась в размере, как он настиг её у беломраморной колонны и как чуть не погиб под «великим солнценосным крупом» принцессы Селестии.

Внизу, мелким, почти бисерным почерком, было приписано:

«P.S. С тех пор я даже мысленно не позволяю себе ничего плохого про принцессу Селестию. Но спать всё равно страшно. Помогите, Ваше Лунное Величество. Я, конечно, богат, но покой — это то, что не купишь ни за какие биты. А если и купишь — то не по такой цене».

Луна прочитает это письмо потом. Когда вернётся.

Если вернётся.

Но об этом она сейчас не думала. Она спала.

Глава 11

В которой Принцесса Ночи выходит на охоту

-

Принцесса Луна проспала весь день.

Это было привычно, естественно и совершенно необходимо — ее время начиналось с закатом, а до заката организм требовал отдыха. Но сегодняшний сон был каким-то... неспокойным. Ей все время чудились голоса, шепоты, чьи-то мольбы о помощи, пробивающиеся сквозь границу реальности.

Она проснулась за час до заката. Зевнула, потянулась, разминая затекшие крылья, и первым делом глянула на прикроватный столик.

Там лежала стопка бумаг. Тонкая, аккуратная, перевязанная синей ленточкой.

— От мышастиков, — поняла Луна. — Уже.

Она подхватила стопку телекинезом, налила себе чашечку вечернего чая с мятой и звездной пылью, особый рецепт, и углубилась в чтение.

Мышастики, как всегда, поработали на совесть. Луна ценила их за скрупулезность и умение втискиваться в самые узкие щели между строчек.

Сводка была краткой. И пугающе однообразной.

«Сводка по жалобам на кошмары от 12-го дня луны цветущих яблонь»

Общее количество писем: 1247

Из них с жалобами на кошмары: 1193

Совпадение паттернов: 98,7%

Типичная структура сна:

Сновидец находится в привычной, но слегка изменённой обстановке.

Появляется раздражающий фактор, связанный с солнцем, жарой, ранним подъёмом или бюрократией.

Сновидец произносит вслух (во сне) проклятие в адрес принцессы Селестии, упоминая различные части ее анатомии, распорядок дня или качество управления.

Сразу после проклятия обстановка сна искажается, и появляется ОНА.

Описание ОНОЙ (сводные данные):

Белая, высокая, похожа на принцессу Селестию.

Не имеет лица — только пустота под короной.

В разговоре повторяет те слова, которые произнес сновидец.

Наказывает строго по профилю: финансистов пугает крахом капиталов, стилистов — испорченными прическами, метеорологов — вечным авралом и т.д.

Исчезает после пробуждения, не оставляя следов в памяти, кроме ужаса.

Вывод мышастиков: «Ваше Лунное Величество, это не обычные кошмары. Это нечто, живущее в снах и питающееся негативными эмоциями в адрес Солнечной принцессы. Требуется личное вмешательство».

Луна отложила бумаги. Задумчиво пригубила чай.

— Личное вмешательство, значит, — пробормотала она. — Ну что ж, я не против.

Она допила чай, встала, подошла к окну. Закат догорал за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Ещё минута-другая, и наступит ЕЁ время.

— Сестрица, — прошептала Луна, глядя на уходящее солнце. — Кажется, у тебя завелась тень. Или не у тебя, а из тебя. Но разбираться предстоит мне.

Она легла в кровать, сосредоточилась и шагнула в сны.

* * *

Пространство снов встретило её привычным шёпотом. Миллионы голосов, мыслей, образов переплетались в причудливый узор, сотканный из желаний, страхов и воспоминаний. Луна плыла сквозь это море, как рыба в родной стихии, вглядываясь в каждый сгусток тьмы, в каждую подозрительную тень.

Она искала паттерн. Ту самую структуру, которую описали мышастики.

И нашла быстро.

Сон принадлежал какому-то пожилому пони из Мэйнхэттена. Он стоял в очереди за билетами на поезд, солнце пекло нещадно, очередь не двигалась, и пони бормотал себе под нос:

— Чтоб эту Селестию... чтоб ей пусто было... солнце её... уже час стою, а оно все печёт и печёт...

Луна нырнула глубже, в самую сердцевину сна.

В тот самый миг, когда пони произнес последнее слово, воздух вокруг него дрогнул. Из ниоткуда, из пустоты, соткалась фигура. Высокая, белая, с короной на голове. И с пустотой вместо лица.

— Солнце, говоришь? — прошелестела фигура голосом, сложенным из тех самых эмоций, что только что выразил пони. — Печёт, говоришь? А ну-ка, я тебе покажу, что такое настоящее пекло...

Очередь перед пони исчезла. Вместо неё возникла бесконечная пустыня, и солнце, висящее прямо над головой, начало стремительно увеличиваться, приближаться, жечь...

— СТОЯТЬ! — рявкнула Луна, выныривая из тени.

Сон потускнел, поплыл, растворился. Фигура, потеряв влияние на сон, замерла. Медленно, очень медленно повернула пустую морду в её сторону.

— Кто... — прошелестела она. — Кто посмел...

— Я посмела, — Луна вышла в центр сна, сияя собственным светом — мягким, лунным, холодным. — Я — принцесса Луна, правительница снов и ночи. А ты, судя по всему, та самая безликая, которая пугает моих подданных.

— Твоих? — Фигура склонила голову, и в пустоте лица на мгновение мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они не твои. Они — ЕЁ. Солнечной. Той, которую проклинают. Той, которую боятся. Той, чье имя поминают всуе. А ты... ты просто ночная тень. Никто.

Луна прищурилась. Внутри закипала злость, но она подавила её. Злость в мире снов — плохой советчик.

— Я та, кто следит за порядком в снах, — спокойно ответила она. — А ты этот порядок нарушаешь. Кто ты? Откуда взялась?

— Я — это она, — Фигура повела копытом, и в пустоте лица проступили очертания — знакомые, родные, сестринские. — Я — её тень. Та, что выросла из каждого проклятия, из каждого злого слова, из каждого «чтоб ты». Они копились годами, десятилетиями, веками. И однажды обрели форму. Мою форму.

— Ты питаешься сквернословиями? — уточнила Луна, пытаясь понять масштаб катастрофы.

— Я питаюсь эмоциями, — поправила Фигура. — Злыми, чёрными, горькими. Их так много, знаешь ли. Пони любят ругаться на солнце. На жару. На ранние подъемы. На бюрократию. На всё, что связано с НЕЙ. И каждое такое слово — капля в моё море.

Голос фигуры набирал силу. Из пустоты, заменявшей ей лицо, поползли тёмные струйки — они свивались в слова, в целые фразы, в многовековые проклятия, копившиеся под солнцем Эквестрии.

— Чтоб её грива вылезла! — шипел один голос, тонкий и злобный. — Чтоб её солнце погасло! — вторил другой, хриплый и усталый. — Чтоб ей пусто было! — визжал третий. — Чтоб её круп придавил всю эту клятую Эквестрию вместе с её идиотскими праздниками! — гремел четвёртый.

Луна стояла неподвижно, вслушиваясь, оставаясь спокойной, только глаза чуть сузились — она собирала информацию, раскладывала по полочкам, пытаясь понять, с чем имеет дело.

— Слышишь? — Фигура уже орала многоголосым, какофоническим хором. — Это только малая часть! Самая свежая! А есть ещё старые! Вековые! Те, что копились, пока ты дрыхла на своей луне!

— Чтоб у неё копыта отсохли! — донеслось из глубины. — Чтоб её рог затупился! — Чтоб она ослепла от собственного сияния! — Чтоб её закопали под самым большим кактусом в пустыне! — Чтоб она подавилась своим дурацким тортом на день рождения! — Чтоб её крылья перестали держать эту отожравшуюся тушу!

Фигура разрасталась, впитывая каждое слово, каждую эмоцию. Вокруг неё закружились призрачные образы — фермеры, проклинающие засуху, торговцы, злящиеся на жару, чиновники, недовольные указами, простые пони, уставшие от ранних рассветов.

— А это — классика! — Фигура театральным жестом указала на особенно плотный сгусток тьмы. — Тысяча лет, Луна! Тысяча лет проклятий! Тысяча лет «чтоб тебя», «провались ты», «солнце бы твоё погасло»! И всё это — в ЕЁ адрес! В адрес твоей любимой сестрички, которая даже не замечает, как её ненавидят!

— Не ненавидят, — спокойно возразила Луна. — Срываются. Устают. Злятся. Это разные вещи.

— Для меня — одинаковые! — рявкнула Фигура. — Эмоция есть эмоция! Злость есть злость! Мне всё равно, откуда она берётся — из боли, из усталости, из несправедливости! Я питаюсь этим! Я живу этим! Я — ЭТО!

— Чтоб её вороны заклевали! — выкрикнул очередной призрак. — Чтоб ей икалось каждый раз, когда про неё плохо думают! — Чтоб она провалилась в свою же кровать и не встала!

— Чтоб ей снились кошмары! — вдруг выпалил самый тонкий, самый пронзительный голосок, и фигура на миг замерла, словно прислушиваясь к самой себе.

— Кошмары, — эхом повторила Луна. — Интересно. Ты питаешься проклятиями в адрес Селестии, а одно из них — пожелание кошмаров. Иронично.

— Ирония здесь — это ты, — огрызнулась Фигура, но в её голосе появилась неуверенность. — Что ты вообще понимаешь?

Луна задумалась. Перед ней стояла не обычная сущность. Перед ней стояла проблема. Огромная, сложная, запутанная.

— Я понимаю, что ты не просто сгусток злобы, — спокойно ответила Луна. — Ты — отражение. Ты — зеркало. Ты показываешь пони их собственные страхи, обёрнутые в образ Селестии. Ты не питаешься злостью — ты возвращаешь её. Бумерангом.

Фигура замерла. Её очертания поплыли, стали нестабильными.

— Я... я... — начала она.

— Чтоб она сдохла! — выкрикнул кто-то из глубины, и фигура вздрогнула, втянула этот крик, переварила.

— Сдохла, — повторила Луна. — Сильное слово. Редкое. Обычно пони так не говорят. Значит, это кто-то очень злой. Или очень несчастный.

— Какая разница? — огрызнулась Фигура, но уже слабее. — Я учу их.

— Чему?

— Тому, что слова имеют силу. Тому, что нельзя безнаказанно желать зла даже той, кто выше тебя. Тому, что за всё надо платить.

Луна помолчала. Где-то вдали, в другом сне, кто-то закричал от ужаса.

— Отпусти его, — сказала Луна.

— Зачем?

— Потому что я прошу.

— Ты мне не указ, — фыркнула Фигура. — Ты просто ночная девочка, которая спит, пока ЕЁ солнце светит. Что ты знаешь о боли? О злости? О тех, кто проклинает твою сестру каждый день?

— Я знаю о боли больше, чем ты думаешь, — тихо ответила Луна. — Я была кошмаром. Я была тем, чего боятся. Я была Найтмер Мун. И я знаю, что тьма не лечится тьмой. Злость не лечится злостью. Месть не лечит ничего.

Фигура вздрогнула. В пустоте лица мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ты... ты была... той самой?

— Той самой, — кивнула Луна. — Я пыталась уничтожить все, что любила, потому что мне казалось, что меня забыли, не ценят, не любят. Я чуть не разрушила Эквестрию. А знаешь, что меня спасло?

— Что?

— Любовь. Сестринская. Та самая, которую ты сейчас пытаешься уничтожить своими кошмарами.

Фигура отшатнулась.

— Я... я не уничтожаю... я учу...

— Ты пугаешь, — отрезала Луна. — Ты превращаешь сны в ад. Ты делаешь ровно то же, что делала я тысячу лет назад. И поверь, это никого не делает лучше. Это делает только больнее.

— А что мне делать? — вдруг выкрикнула Фигура с неожиданной болью в голосе. — Я родилась из злости! Я состою из злости! Я не умею по-другому! Меня создали, чтобы пугать! Чтобы наказывать! Чтобы возвращать!

— Тебя создали слова, — мягко сказала Луна. — А слова можно изменить. Можно перенаправить. Можно использовать во благо.

— Как?

— Пойдём со мной, — Луна протянула копыто. — Пойдём в мои сны. Я покажу тебе, что можно быть тенью и не пугать. Можно быть тьмой и не убивать. Можно питаться эмоциями, но не причинять боль.

Фигура колебалась. Ее пустое лицо то прояснялось, обретая черты Селестии, то снова исчезало в бездне.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что если перестану пугать, я исчезну. Что я нужна только для этого. Что без злости меня нет.

— Есть, — твердо сказала Луна. — Ты есть. И ты нужна. Мне, например. Мне нужен кто-то, кто понимает тьму. Кто знает, каково это — быть тенью. Кто сможет помочь мне следить за снами и защищать спящих от настоящих кошмаров.

— Ты... предлагаешь мне работу? — изумилась Фигура.

— Я предлагаю тебе сделку, — поправила Луна. — Ты перестаёшь пугать пони просто так, без разбора. Ты работаешь со мной. А я учу тебя быть тенью, которая не убивает, а помогает. Идёт?

Фигура долго молчала. Где-то вдали продолжали кричать пони, но Луна знала: сейчас решится судьба не только этого сна, но и многих других.

— Идёт, — наконец выдохнула Фигура.

Её очертания дрогнули, сжались и свернулись в маленький темный шарик, который послушно приплыл к Луне и устроился в звёздной гриве, словно всегда там был.

— Ну вот и славно, — улыбнулась Луна. — А теперь — за работу. Надо разобраться с теми, кого ты уже напугала.

Она шагнула в следующий сон, и тьма за ней сомкнулась, оставив лишь тихий шепот:

— Мы еще поговорим, сестрица. Обязательно поговорим.

* * *

Луна открыла глаза в своей спальне. За окном сияла полная луна, заливая комнату серебристым светом. В гриве, у самого уха, кто-то тихонько сопел.

— Эй, — позвала Луна. — Ты как?

Из гривы высунулся маленький темный шарик, пульсирующий мягким светом.

— Странно, — прошептал он голосом, в котором уже не было злости — только удивление. — Я никогда не была... снаружи. В реальности. Здесь всё по-другому.

— Привыкнешь, — пообещала Луна. — А пока — отдыхай. Завтра у нас много работы.

Шарик согласно пискнул и затих.

Луна улыбнулась, откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Ну, сестрица, — прошептала она в потолок. — Кажется, я нашла твою пропажу. Теперь будем воспитывать.

Где-то в небесах сверкнула звезда, словно в ответ.

Глава 12

В которой сестры обсуждают тень, а тень учится этикету.

* * *

Утро в Кантерлоте выдалось на удивление спокойным. Солнце взошло ровно по расписанию, птицы пели, гвардейцы несли службу, а пони спешили по своим делам, не подозревая, что этой ночью в мире снов произошло нечто, способное изменить жизнь Эквестрии навсегда.

Принцесса Селестия как раз заканчивала завтрак, когда дверь в обеденный зал распахнулась без стука.

— Сестра! — Луна влетела в комнату, сияя так, будто это она, а не Селестия, отвечала за солнце. — Я нашла её!

Селестия аккуратно отставила чашку с чаем и подняла бровь.

— Кого?

— Твою тень! — выпалила Луна. — Ту самую, что пугала пони! Она существует! Я говорила с ней! Я привела её!

Селестия замерла. Чай в кружке слегка подернулся рябью — верный признак волнения.

— Ты... привела ее? Сюда? В реальность?

— Ага! — Луна тряхнула гривой, и из её волос выкатился маленький тёмный шарик, пульсирующий мягким фиолетовым светом. — Знакомься, сестрица. Это... ну, пока без имени. Но мы придумаем.

Шарик завис в воздухе, подрагивая. Потом медленно, очень медленно, начал расти, трансформироваться, обретать очертания.

Перед Селестией предстала фигура. Высокая, белая, с короной на голове. С лицом — точной копией её собственного. И с глазами — пустыми, черными, но в глубине которых теплился робкий, почти детский интерес.

— Здравствуй, — прошелестела фигура голосом, в котором смешались тысячи интонаций. — Я... я та, кого ты боишься. Или не боишься? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Луна сказала, что ты не будешь меня уничтожать.

Селестия медленно встала. Обошла вокруг фигуры, разглядывая ее со всех сторон. Фигура вертелась за ней, стараясь не выпускать принцессу из поля зрения.

— Ты — это я, — наконец произнесла Селестия. — Моя тень. Моя темная сторона. То, что копилось веками.

— Да, — кивнула фигура. — Я состою из проклятий. Из злости. Из обид. Из каждого «чтоб ты», которое пони говорили в твой адрес. Меня много. Очень много.

— И ты пугала их во снах.

— Я наказывала, — поправила фигура, но тут же смутилась. — Луна сказала, что пугать и наказывать — не одно и то же. Я запуталась.

Селестия посмотрела на Луну. Та сияла гордостью, как новогодняя елка.

— И что ты предлагаешь с ней делать? — спросила Селестия.

— Учить! — выпалила Луна. — Она же совсем дикая! Ничего не знает о нормальной жизни! Только и умеет, что материться и страхи нагонять! Но в ней есть потенциал! Я чувствую!

— Потенциал, — эхом повторила фигура. — Это хорошо? Потенциал — это вкусно?

Селестия с тяжелым вздохом закрыла глаза крылом. Луна хихикнула.

— Потенциал — это не вкусно, — терпеливо объяснила она фигуре. — Потенциал — это значит, что ты можешь стать кем-то большим, чем просто тень. Например, моим помощником.

— Помощником? — Фигура склонила голову. — А что делают помощники?

— Помогают, — пожала плечами Луна. — Следят за снами, выявляют настоящие кошмары, успокаивают тех, кто боится, ну и... ну, иногда можно и попугать, но в меру. Только тех, кто действительно заслужил.

— А кто заслужил?

— Те, кто обижает маленьких, — начала перечислять Луна. — Те, кто врёт и предаёт. Те, кто специально делает другим больно. А не тех, кто просто устал на солнце и сказал лишнего.

Фигура задумалась. Ее лицо менялось — то прояснялось, обретая черты Селестии, то снова становилось пустым.

— Сложно, — наконец сказала она. — Очень сложно. Я не умею отличать.

— Научишься, — пообещала Луна. — Я буду учить.

И началось обучение.

* * *

Урок первый. Вежливость.

— Скажи «Здравствуйте», — требовала Луна, сидя напротив фигуры в зале снов.

— Здравствуйте, — послушно повторила фигура.

— А теперь скажи это без угрозы в голосе.

— Я не угрожала!

— Ты сказала «"Здр-р-раствуйте» с рычанием на букве «р». Это пугает.

— Я всегда так говорю. У меня голос такой.

— А ты попробуй мягче. Представь, что перед тобой маленький жеребенок. Который просто хочет поговорить.

Фигура нахмурилась — это было впечатляющее зрелище, когда на пустом лице вдруг проступили морщины. Потом глубоко вздохнула и произнесла:

— Здравствуйте...

— Лучше, — кивнула Луна. — Но все ещё страшновато. Давай ещё раз.

— Здравствуйте...

— Ещё.

— Здравствуйте...

— Ещё.

— ЗДРАСТИТИ!

— О! — Луна захлопала в копыта. — Почти получилось! Только "здрастити" — это не совсем правильно. Но для первого раза сойдет.

Фигура расплылась в улыбке. Улыбка на лице Селестии с пустыми смолисто-чёрными глазами смотрелась жутковато, но Луна решила, что над этим они поработают позже.

* * *

Урок второй. Не материться.

— Это сложно, — жаловалась фигура. — Я из этого состою. Моя основа — это мат. Как я могу не материться?

— А ты заменяй, — предложила Луна. — Вместо грубых слов используй вежливые. Например, вместо «Чтоб тебя» говори «Будь здоров».

— А если я злюсь?

— Тогда говори «Будь здоров» очень злым голосом. Эффект будет тот же, а слова приличные.

Фигура попробовала. Скривила морду, набрала воздуха и рявкнула:

— БУДЬ ЗДОРОВ, ТЫ, КОЗЁЛ!

Луна задумалась.

— Ну, технически это уже не мат. Хотя «козёл» — тоже не очень вежливо. Давай без козлов.

— А кем можно?

— Никем. Просто «Будь здоров». И точка.

— Скучно, — надулась фигура.

— Зато прилично.

* * *

Урок третий. Различать, кто заслужил наказания, а кто нет.

Этот урок был самым сложным. Луна приносила фигуре «дела» — описания снов разных сновидцев, и они вместе разбирали, виноват он или нет.

— Вот этот, — Луна ткнула копытом в листок. — Он во сне обозвал Селестию «коровой-недотепой». Что думаешь?

— Пугать! — немедленно отреагировала фигура. — Долго и больно!

— А теперь посмотрим, почему он это сказал. Читаем дальше: он фермер, у него засуха второй месяц, урожай погибает, семья голодает, а солнце печет нещадно. Он не со зла, он с отчаяния.

Фигура замерла.

— С отчаяния, — повторила она. — Это... это другое?

— Другое, — кивнула Луна. — Когда сновидцу больно, он может сказать лишнее. Это не значит, что он плохой. Это значит, что ему нужна помощь, а не наказание.

— А что ему нужно?

— Поддержка. Тепло. Может быть, совет, как спасти урожай. Или просто понимание.

Фигура долго молчала. Потом тихо спросила:

— А я могу дать ему поддержку? Я же тень. Я только пугать умею.

— Научишься, — улыбнулась Луна. — Можешь начать с того, что не будешь пугать. Просто пройдешь мимо. Или, если он уже спит, сделаешь его сон чуть теплее. Чуть добрее. Это не сложно.

— Не сложно, — эхом повторила фигура. — Я попробую.

* * *

Урок четвертый. Имя.

— Тебе нужно имя, — сказала Луна как-то вечером. — Нельзя быть просто "фигурой" или "тенью". У каждого должно быть имя.

— А зачем?

— Чтобы к тебе обращались. Чтобы ты знала, что ты — это ты. Чтобы другие знали, как тебя звать.

Фигура задумалась. Перебрала варианты:

— Тень Селестии?

— Длинно.

— Кара?

— Слишком агрессивно.

— Мрак?

— Слишком мрачно.

— А что, если... — фигура замялась, — что, если назвать меня как-то... по-другому? Не страшно?

Луна посмотрела на неё. На пустое лицо, на робкий огонек в глубине черных глаз, на неуклюжую попытку быть хорошей.

— А хочешь, я назову тебя... Люми? — предложила Луна.

— Люми? — Фигура склонила голову. — Это от слова "люминесценция"? Свечение?

— Ну да. Ты же все-таки из света родилась. Из солнечного света, пусть и перекрученного через призму злости. А в тебе есть свечение. Я вижу.

— Люми, — повторила фигура, пробуя имя на вкус. — Лю-ми. Мне нравится. Это... это не страшно.

— Не страшно, — подтвердила Луна. — Доброе имя. Для доброй тени.

— Я не добрая, — вздохнула Люми. — Я злая. Я из злости сделана.

— А вот и нет, — возразила Луна. — Ты сделана из эмоций. Злость — это только одна из них. А если ты научишься чувствовать другие, ты станешь другой. Это как с тестом: можно испечь горький хлеб, а можно сладкий. Главное — ингредиенты правильно смешать.

Люми улыбнулась. На этот раз улыбка вышла почти нормальной.

— Я буду учиться, — пообещала она. — Смешивать ингредиенты.

* * *

Урок пятый. Встреча с «оригиналом».

Этот урок Луна назначила специально. Люми должна была встретиться с Селестией — не во сне, не в кошмаре, а в реальности, за чашкой чая.

Селестия отнеслась к идее скептически, но согласилась. Ради сестры.

— Садись, — пригласила она Люми, указывая на кресло напротив. — Чай будешь?

— Я не знаю, что такое чай, — честно призналась Люми.

— Горячий напиток. Из трав. С сахаром и сливками. Очень вкусно.

— Я не пью, — пожала плечами Люми. — У меня нет рта. То есть есть, но он не для еды. Он для... ну, для звуков.

— Тогда просто посиди, — кивнула Селестия. — Послушай.

Они сидели молча. Селестия пила чай, Люми смотрела на нее пустыми глазами и пыталась понять, что чувствует.

— Ты на меня злишься? — наконец спросила Люми.

— За что?

— За то, что я пугала твоих пони. Что позорила твое имя. Что была твоей тенью, но не той, которой ты гордилась бы.

Селестия задумалась. Поставила чашку, посмотрела на Люми долгим, внимательным взглядом.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я тысячу лет думала, что у меня нет тени. Что я слишком светлая, слишком чистая, слишком правильная для теней. А оказалось, что тень есть. И она огромная. И она живая. И она — это я. Мои недостатки, мои ошибки, моя неспособность быть везде и сразу, моя усталость, которая копилась веками. Ты не чужая, Люми. Ты — моя.

Люми вздрогнула. Ее лицо на миг стало настоящим — растерянным, удивленным, почти детским.

— Ты не злишься?

— Нет, — улыбнулась Селестия. — Я благодарна. Ты показала мне то, чего я не замечала. Ты заставила меня задуматься. Ты, пусть и страшными методами, но сделала важное дело. Теперь моя очередь — делать важное дело для тебя.

— Какое?

— Учить тебя быть счастливой, — просто ответила Селестия. — Если ты, конечно, захочешь.

Люми молчала долго. Потом, впервые за все свое существование, заплакала.

Слезы были черными, густыми, похожими на смолу. Они капали на пол, оставляя темные пятна, но Селестия не морщилась. Она просто сидела рядом и ждала.

— Я никогда... — всхлипывала Люми, — никогда не думала... что могу быть... счастливой... Я думала, моя судьба — пугать... наказывать... исчезнуть, когда меня перестанут бояться...

— Не исчезнешь, — твердо сказала Селестия. — Будешь жить. Со мной. С нами. Со всеми, кто захочет тебя принять. А кто не захочет — тех мы научим. Понемногу.

— А если не научатся?

— Значит, будем жить без них, — пожала плечами Селестия. — Не всем же нравиться.

Люми улыбнулась сквозь слезы.

— Ты странная, — сказала она. — Совсем не такая, как я думала.

— А какая я, по-твоему?

— Я думала, ты холодная. Высокая. Недоступная. А ты... ты теплая. Как солнце. Настоящее. Которое греет, а не жжёт.

Селестия протянула копыто и осторожно коснулась щеки Люми.

— Солнце бывает разным, — сказала она. — Главное — чтобы те, кто под ним, знали: оно всегда вернется. Даже после самой темной ночи.

Люми кивнула и, повинуясь внезапному порыву, прижалась к Селестии. Та обняла ее в ответ, и в этой странной паре — белая принцесса и ее черная тень — было что-то до боли правильное.

Луна, наблюдавшая за этой сценой из-за двери, тихонько вытерла слезу. Кажется, всё налаживалось.

* * *

А в мире снов, тем временем, пони начинали забывать о страшных кошмарах. Им снились цветные сны, добрые сны, смешные сны. И только иногда, самым отъявленным матерщинникам, являлась во сне высокая белая фигура с пустыми глазами и строго говорила:

— Будьте здоровы! И следите за языком, пожалуйста!

После чего исчезала, оставляя после себя лишь легкое чувство стыда и желание извиниться перед солнцем.

Что некоторые, кстати, делали. Искренне. И с большой благодарностью.

Глава 13

В которой тень обретает голос, пони обретают покой, а Фенси Пентс — новый кошмар.

-

Прошёл месяц с тех пор, как у принцессы Луны появилась помощница.

Маленькая тень по имени Люми освоилась в мире снов на удивление быстро. Она больше не пугала пони без разбора, не материлась... ну, почти, и даже научилась улыбаться так, чтобы от этой улыбки не хотелось залезть под кровать.

Правда, иногда случались казусы.

* * *

Грузовой пони по имени Хеви Хуф возвращался домой после тяжёлой смены. Солнце пекло, телега скрипела, копыта гудели, а впереди ждала только холодная каша и жалоба от начальника на сломанную ось.

— Чтоб эту Селестию... — начал было Хеви Хуф, но вовремя прикусил язык.

Он оглянулся.

Сзади, ровно в том месте, куда падала его тень, стояла ОНА. Высокая, белая, с пустыми черными глазами и короной на голове.

— Вы что-то хотели сказать? — вежливо поинтересовалась фигура.

— Я... я... — залепетал грузовой. — Я ничего не говорил! Я просто... просто вспомнил, что надо маму проведать!

— Маму — это хорошо, — одобрила фигура. — Мам надо уважать. А солнце — тем более. Оно, между прочим, светит для всех. И для вас тоже.

— Я понял! — выпалил Хеви Хуф. — Больше не буду! Честное грузовое!

— Ну смотрите, — кивнула фигура и растаяла в воздухе.

Хеви Хуф выдохнул, и дал себе зарок: никогда больше не ругаться на принцесс, солнце и прочие светила. Мало ли что.

* * *

Луна отчитывала Люми. Не строго, но внушительно.

— Ты зачем напугала маленького Джамп Тейкера?

— Я не пугала! — возмутилась Люми. — Я просто пришла проверить, как он спит!

— А зачем ты встала в углу и смотрела на него пустыми глазами?

— Ну... чтобы лучше видеть?

— Он проснулся с криком и полчаса не мог уснуть!

Люми виновато потупилась. Её лицо, которое теперь почти всегда имело черты Селестии (но с мягким, лунным отливом), выражало искреннее раскаяние.

— Я не хотела, — прошептала она. — Я просто забыла, что я страшная. Для маленьких.

— Для маленьких ты должна быть невидимой, — наставительно сказала Луна. — Или доброй. Выбирай.

— А как быть доброй, если у меня лицо такое?

— Улыбайся. Мягко. Как я тебя учила.

Люми попыталась улыбнуться. Получилось кривовато, но уже не жутко.

— Ладно, — вздохнула Луна. — В следующий раз просто стой за шторкой. И не дыши.

— Я и так не дышу, — обиделась Люми.

— Тем более.

* * *

Селестия и Люми сидели на балконе королевской резиденции. Селестия пила чай, Люми смотрела на закат.

— Красиво, — сказала Люми.

— Ты про закат?

— Про всё. Про то, что я могу на него смотреть. Раньше я была только во снах. Там всё серое, не такое. А тут — цвета, запахи, тепло... Я никогда не думала, что реальность может быть такой... вкусной.

— Реальность не вкусная, — улыбнулась Селестия. — Реальность — это просто реальность. Но в ней есть чай. А чай — вкусный.

— Я не пью чай, — напомнила Люми.

— Значит, будешь просто сидеть и наслаждаться компанией.

— А это вкусно?

— Это лучше, чем вкусно, — Селестия коснулась крылом плеча Люми. — Это — тепло.

Люми замерла. Потом осторожно, боязливо придвинулась ближе и положила голову Селестии на плечо.

— Тёплое, — согласилась она.

Они сидели так до самой темноты, пока луна не поднялась высоко-высоко и не позвала Люми на работу.

— Я пойду, — вздохнула Люми. — Надо следить за снами.

— Иди, — кивнула Селестия. — И помни: ты теперь не пугало. Ты — хранительница.

— Постараюсь, — улыбнулась Люми и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий холодок.

Селестия допила чай и посмотрела на небо.

— Хорошая у нас тень, сестричка, — прошептала она.

— Лучшая, — отозвалась Луна откуда-то из темноты.

* * *

Фенси Пентс давно не видел кошмаров. С тех пор, как Луна разобралась с той историей, сны его были спокойны, а финансовые пирамиды во сне строились ровно и не рушились.

Но этой ночью ему приснилось нечто странное.

Он сидел в своём кабинете, пересчитывал монеты, и вдруг заметил, что в углу комнаты кто-то стоит.

— Кто здесь? — настороженно спросил Фенси.

Из тени выступила фигура. Высокая, белая, с короной на голове. Но вместо пустоты на лице были глаза — черные, грустные, понимающие.

— Здравствуйте, Фенси Пентс, — сказала фигура. — Помните меня?

— Ты... — Фенси попятился. — Ты та, кто... тот круп... тот кошмар...

— Тот самый, — кивнула фигура. — Но теперь я другая.

— Другая?

— Меня зовут Люми. Я работаю с принцессой Луной. Слежу за снами.

— И... и зачем ты пришла? — Фенси всё ещё трясся, но уже не так сильно.

— Проверить, как вы. И сказать спасибо.

— Спасибо? — изумился Фенси. — За что?

— За то, что вы были первым, — улыбнулась Люми. — Первым, кто своим кошмаром показал, что проблема существует. Если бы не ваш сон с монеткой и... кхм... крупом, Луна могла бы не заметить. А так — заметила. И спасла меня.

— Спасла?

— От самой себя. Я была злой, страшной, пугающей. А теперь я... ну, почти нормальная. Учусь.

Фенси помолчал. Потом осторожно спросил:

— И ты не будешь меня больше пугать?

— Нет, — покачала головой Люми. — Если вы не будете ругаться на мою... ну, на ту, чья я тень.

— На принцессу Селестию? — уточнил Фенси.

— На неё.

— Я с тех пор ни разу! — горячо заверил Фенси. — Даже мысленно! Я вообще про неё только хорошее думаю! Солнце её прекрасное, грива шикарная, управление мудрое...

— Верю, — усмехнулась Люми. — Спокойной ночи, Фенси Пентс. Пусть вам снятся только прибыли.

— И тебе... то есть, спокойной ночи! — крикнул вдогонку Фенси.

Люми растаяла.

А Фенси Пентс проснулся. Посмотрел в потолок, подумал о том, какие странные бывают сны, и снова уснул — уже без всяких сновидений.

Просто спал. Спокойно. Как все нормальные пони.

* * *

Луна сидела в тронном зале снов и просматривала отчёты. Люми парила рядом, заглядывая через плечо.

— Смотри, — Луна ткнула копытом в одну из граф. — Уровень мата во снах существенно снизился.

— Это хорошо? — спросила Люми.

— Это прекрасно. Значит, пони стали вежливее.

— Или просто боятся, — хмыкнула Люми.

— Или просто боятся, — согласилась Луна. — Но результат один. Ты молодец.

Люми засмущалась. Её щёки (которые теперь почти всегда были видны) слегка порозовели.

— Я старалась, — прошептала она.

— Знаю, — Луна обняла её крылом. — И дальше старайся. Но помни: ты теперь не одна. Мы с тобой. Я, Селестия, все, кто знает правду. У тебя есть дом.

— Дом, — повторила Люми, пробуя слово на вкус. — У меня никогда не было дома.

— Теперь есть.

Луна подхватила магией новый лист отчётов. Люми парила рядом, читая тексты, разложенные на столе, как вдруг замерла и уставилась в одну точку.

— Луна, — позвала она с недоумением в голосе. — А тут такое бывает?

— Что именно? — спросила Луна.

— Вот смотри. — Люми ткнула копытцем в один лист. — Пони пишут про какой-то сон. Говорят, там была... история? Про тени и проклятия? И в конце спрашивают: «Под какими психотропами автор писал?»

Луна отложила бумаги. Внимательно вчиталась.

— Хм. Любопытно.

— Это плохо? — забеспокоилась Люми. — Психотропы — это что-то опасное?

— В некотором роде, — усмехнулась Луна. — Но здесь, кажется, имеется в виду другое.

— А что?

Луна встала, подошла к окну, из которого открывался вид на ночной Кантерлот. Помолчала, собираясь с мыслями.

— Видишь ли, Люми, есть такие пони... Они не спят, как все. Они видят сны наяву. Выдумывают истории, населяют их странными существами, заставляют их говорить, любить, бояться. А потом записывают это всё — и другие пони читают.

— Как мы сейчас? — удивилась Люми.

— Как мы сейчас, — кивнула Луна. — Только мы читаем жалобы. А они читают... приключения.

— И при чём тут психотропы?

— А это такой способ сказать: «То, что ты написал, настолько необычно, что кажется — без посторонней помощи тут не обошлось». — Луна улыбнулась. — На самом деле это комплимент.

— Комплимент? — Люми склонила голову. — Странный какой-то. Почему нельзя просто сказать «классно»?

— Можно. Но это же скучно, — Луна подмигнула. — А тот, кто писал эту историю, скучного явно не любит.

— А под чем он писал? — не унималась Люми. — Ну, если не под психотропами?

Луна задумалась. Потом хитро прищурилась.

— Под воздействием любви к Эквестрии. Под впечатлением от всех нас. Под музыку, которая играла у него в голове, пока он придумывал, как ты будешь говорить «будьте здоровы» матерщинникам.

— А-а-а, — протянула Люми, хотя ничего не поняла. — Это разрешено?

— В Эквестрии — да, — кивнула Луна. — У нас вообще много чего разрешено. Главное, чтобы в конце всё было хорошо.

— А в той истории, которую читали эти пони... там всё хорошо?

Луна нашла нужную страницу, пробежала глазами.

— Судя по всему, да. Там тень обрела дом. И научилась пить чай. Не пить, конечно, а просто сидеть рядом. Но это тоже прогресс.

Люми засмущалась. Поправила корону — маленькую, подаренную Луной, чтобы не пугать пони пустым лицом).

— А можно... можно я тоже когда-нибудь научусь писать истории?

— Зачем?

— Ну... чтобы другие тени знали, что не обязательно быть страшными. Что можно стать... кем-то.

Луна посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом.

— Думаю, твоя история уже написана, — сказала она. — Теперь другие будут про тебя писать.

— Правда?

— Правда. Вот увидишь.

Они помолчали. Где-то в мире снов мирно посапывали тысячи пони, и никому из них не снились кошмары. Только иногда — странные, цветные, причудливые сны про то, как маленькая тень учится быть доброй.

— Луна, — вдруг сказала Люми.

— М?

— А можно я иногда буду всё-таки немножко пугать? Самых отъявленных? Которые специально, со зла?

Луна задумалась. Потом хитро прищурилась.

— Можно, — разрешила она. — Но с одним условием.

— С каким?

— После того, как напугаешь, будешь приходить к ним в следующий сон и извиняться.

— Чего?! — возмутилась Люми.

— А что? Пусть знают, что даже у страха есть совесть.

Люми фыркнула, но спорить не стала. В конце концов, за месяц она поняла главное: Луна хоть и строгая, но справедливая. И если она что-то говорит — значит, так надо.

— Договорились, — вздохнула Люми.

— Умница, — улыбнулась Луна. — А теперь — спать. Завтра новый день. Новые сны. Новая работа.

— А ты?

— А я посижу рядом. Посмотрю, чтобы тебе ничего плохого не снилось.

— Мне никогда ничего не снится, — напомнила Люми. — Я же тень.

— Тем более, — сказала Луна и погасила свет.

В темноте было тихо и спокойно. Где-то вдали мерцали звёзды, где-то рядом дышала ночь, а между ними, на границе сна и яви, парила маленькая тень, у которой теперь было имя, дом и две принцессы, готовые всегда прийти на помощь.

И это было хорошо.

КОНЕЦ

* * *

Послесловие.

Если вы, дорогие читатели, вдруг захотите ночью выругаться на солнце, которое вчера пекло слишком сильно, или на принцессу, которая сегодня встала не вовремя — вспомните про Люми.

Она всё слышит.

И она очень старается быть вежливой.

Но у неё не всегда получается.

Так что — будьте здоровы!

И следите за языком, пожалуйста.