Тиевидение (джен)

Восточное крыло Кантерлотского замка встречало Селестию тишиной особого рода — тягучей, пыльной, пропитанной запахом старого дерева и воска. Здесь редко бывали слуги, а уж в такой час здесь не водилось ни единой живой души.

«Идеальное место для экспериментов», — подумала призрачная принцесса, паря под потолком длинной галереи, где на стенах висели портреты давно ушедших единорогов в пожелтевших париках.

Она опустилась ниже и остановилась перед первым же портретом — каким-то герцогом с напыщенным выражением морды и неестественно прямой спиной.

— Здравствуйте, ваша светлость, — произнесла Селестия с придворной учтивостью. — Как вам спится в рамочке? Не тесно?

Герцог, разумеется, не ответил. Краска на холсте давно потрескалась, взгляд был навеки обращён в неопределённую даль.

Селестия прищурилась.

«А что, если…»

Она шагнула вперёд и… вошла в портрет.

Ощущение было странным — будто она нырнула в чуть тёплую, густую воду. На миг всё вокруг стало плоским, двухмерным, лишённым цвета. А затем Селестия открыла глаза и увидела галерею… с другой стороны.

Она была герцогом.

То есть, она находилась внутри его тела на холсте. Её призрачная сущность облеклась в форму этого древнего вельможи: синий камзол с золотым шитьём, тяжёлая грива, уложенная в пышные букли, и это дурацкое, высокомерное выражение морды, которое она сейчас физически ощущала на своей… вернее, его физиономии.

Снаружи, в реальной галерее, ничего не изменилось. Но Селестия обнаружила, что может чуть-чуть шевелить портретом.

Сначала она просто моргнула. Глаза герцога на портрете медленно закрылись и открылись вновь.

— Ох, — раздался её голос, искажённый и приглушённый, но всё же узнаваемый, доносящийся прямо из рамы. — Это… занимательно.

Она попробовала повернуть голову. Шея герцога натужно скрипнула краской, голова чуть-чуть наклонилась вбок, отчего портрет, висевший здесь триста лет в неизменном виде, вдруг приобрёл удивлённое, слегка озадаченное выражение.

Селестия попыталась изобразить улыбку. У герцога получилось нечто среднее между гримасой и нервным тиком.

— Пожалуй, это слишком сложно для первого раза, — признала она, выныривая из портрета обратно в коридор.

На холсте герцог снова замер с прежним напыщенным видом. Только уголок его рта теперь почему-то едва заметно поднялся.

— Оставлю тебе немного характера, — усмехнулась Селестия и поплыла дальше.

* * *

Следующей её целью стала большая обеденная зала, где завтра утром должен был состояться завтрак малого двора. Стол был накрыт с вечера: белоснежная скатерть, тяжёлые серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки с королевским вензелем.

Селестия облетела стол по кругу, рассматривая сервировку.

«Как же это всё красиво, — подумала она с привычной гордостью. — И как же это всё… скучно. Одинаково. Предсказуемо».

Она зависла над столовым прибором, предназначенным для завтрашнего завтрака церемониймейстера Шелкопряда. Тяжёлая серебряная вилка лежала строго под прямым углом к ножу, как того требовал этикет.

— А что, если… — прошептала Селестия и нырнула в вилку.

Вилка была маленькой. Намного меньше, чем тело принцессы. Селестия почувствовала себя сжатой, спрессованной, превращённой в холодный металл. Но она была в вилке. Она чувствовала каждый зубец, каждую завитушку на ручке.

Она пошевелилась.

Серебряная вилка на столе тихонько подпрыгнула и, перевернувшись через зубец, легла поперёк ножа.

Селестия вынырнула, осмотрела результат и осталась не вполне довольна.

— Слишком мелко. Нужно что-то масштабнее.

Она перевела взгляд на огромную хрустальную люстру, висящую над столом.

— О, — выдохнула она с радостным предвкушением.

Взмыв под потолок, Селестия с размаху вошла в люстру.

Это было совершенно иное ощущение. Тысячи хрустальных подвесок, сотни граней, каждая из которых ловила свет и преломляла его. Селестия стала этой люстрой — огромной, многоярусной, сверкающей.

Она качнулась.

Люстра дрогнула, и по всей зале разнёсся мелодичный, протяжный звон — дзынь-нь-нь-нь, будто кто-то невидимый провёл смычком по хрустальным бокалам.

Селестия качнулась сильнее. Люстра заходила ходуном, подвески застучали друг о друга, и звон превратился в хаотичную, но удивительно красивую какофонию.

Внизу, на столе, от вибрации задребезжали бокалы. Скатерть чуть съехала в сторону.

— Ах, — выдохнула Селестия, выныривая обратно. — Вот это я понимаю. Утром все будут гадать, откуда в закрытой зале взялся сквозняк.

Она окинула взглядом свои труды: люстра ещё слабо покачивалась, посылая по потолку бегущие зайчики, скатерть съехала на добрых полкопыта, и один из бокалов жалобно звякнул о графин.

«Шелкопряд будет в ужасе, — с удовлетворением подумала она. — Безупречная сервировка нарушена самой природой. Или привидением».

* * *

Настроение у Селестии воспарило в горние выси окончательно — и она парила по коридорам, напевая себе под нос старинную песенку, и прикидывая, где бы ещё пошалить.

В библиотеке она обнаружила умаявшуюся вконец прямо за столом верную помощницу и напарницу — Рейвен со сбившимися на лоб очками сладко дрыхла, уткнувшись носом в страницу с чьим-то развесисто-традескантным генеалогическим древом.

Селестия зависла у неё над головой, изучая безмятежную в кои-то веки мордашку старой подруги.

— Бедненькая ты моя, — прошептала она. — Совсем за работой забываешь о сне. Надо бы тебя… вдохновить.

Она нырнула в фолиант.

Страницы захрустели, поднимаясь и опускаясь, словно их перелистывал невидимый ветер. Селестия пролистала дюжину страниц, остановилась на разделе о забытых ритуалах, нашла картинку с изображением пляшущих на лугу пони в венках… и вынырнула.

Рейвен всхрапнула во сне, и губы её замерли в лёгкой нежной улыбке.

— Приятных сновидений, Рейвен, — сказала Селестия и поплыла дальше, чувствуя, как её призрачная сущность наполняется всё большей лёгкостью.

* * *

В тронном зале, куда она забрела почти случайно, её ждал главный вызов. На возвышении стояли два трона — её золотой, украшенный солнцами, и лунный, серебряно-синий с полумесяцами, принадлежащий Луне.

Селестия остановилась перед собственным троном.

— А ну-ка, — сказала она и, вместо того чтобы сесть, вошла в него.

Золото оказалось тяжёлым, плотным, неохотно поддающимся. Селестия чувствовала каждую завитушку резьбы, каждый драгоценный камень, вправленный в подлокотники. Она стала троном.

И медленно, с достоинством, приличествующим королевскому месту, сползла с возвышения.

Трон — точнее, трон, в котором находилась Селестия — со скрежетом съехал по трём ступеням и встал посреди зала, развернувшись спинкой к окнам.

— Так-то лучше, — раздалось из золота эхом. — Символично. Иногда правительнице нужно смотреть не только на восход.

Она попыталась подпрыгнуть на троне, чтобы тот встал на место, но золото слушалось неохотно. Пришлось вынырнуть и магией призрачного рога толкать тяжёлый трон обратно на возвышение.

— Магофизкультура, — прокомментировала Селестия, запыхавшись, насколько вообще можно запыхаться в бесплотном состоянии. — Тоже полезно.

* * *

Наибольшее удовольствие её ждало в спальном крыле, где мирно почивали придворные дамы и кавалеры.

Она заглянула в комнату фрейлины Лилии Белль, которая спала в изящной ночной сорочке, разметав по подушке розовую гриву. На тумбочке стоял стакан воды и лежал раскрытым любовный роман.

Селестия тихонько приблизилась к зеркалу на туалетном столике, вошла в него… и из отражения посмотрела на спящую фрейлину.

Морда в зеркале — её собственная, но искажённая, с чуть более длинными клыками и неестественно блестящими глазами — замерло в ожидании.

Фрейлина во сне повернулась на другой бок, открыла глаза, посмотрела в сторону зеркала…

— А-а-а-а!

Визг был такой силы, что люстра в коридоре снова зазвенела. Лилия Белль вскочила с кровати, опрокинула стакан, запуталась в одеяле и кубарем покатилась к двери.

Селестия вынырнула из зеркала, и уже в коридоре, прижимая копыто к груди, давилась смехом, который вырывался наружу тоненьким, совершенно не королевским хихиканьем.

— О-о-ох, — простонала она, сползая по стене и пытаясь успокоиться. — Прости, милая. Но это было… это было великолепно.

Она прислушалась. Из комнаты доносилось испуганное бормотание и звон разбитого стакана. Фрейлина, кажется, решила, что ей всё приснилось.

«Приснилось, — довольно подумала Селестия. — Конечно, приснилось. И завтра она расскажет всем, какой ужасный сон ей приснился. А я буду сидеть с самым невинным видом».

* * *

Под утро, когда небо за окнами начало сереть, а звёзды — меркнуть, Селестия вернулась в свою опочивальню. Спящее тело всё так же лежало в кровати, даже не изменив позы. Дыхание было ровным, глубоким.

Призрачная принцесса облетела вокруг кровати, придирчиво осматривая свою тушку.

— Ну что, — спросила она саму себя. — Возвращаться?

Тело не ответило.

Селестия прищурилась и опустилась на край кровати, паря в полукопыте над одеялом.

«Ещё рано, — решила она. — Солнце ещё не встало. Луна справится. А у меня есть ещё как минимум час, чтобы…»

Она бросила взгляд на дверь. За дверью, где-то в глубине замка, спала принцесса Луна, которая, по всей видимости, ещё не знала, что этим утром ей предстоит поднимать светило.

— Заглянуть к младшей сестрёнке, — закончила Селестия свою мысль, и в её глазах загорелся уже знакомый озорной огонёк.

«Она же принцесса Ночи, — подумала она, направляясь сквозь стену в сторону лунного крыла. — Она точно должна уметь видеть духов. Интересно, как она отреагирует, когда её собственная старшая сестра в образе привидения явится к ней под утро и скажет: «Сестрёнка, доброе утро! Солнце сегодня будешь поднимать ты, а я пока полетаю ещё немножко»?

Она представила морду Луны, и очередной приступ беззвучного, сотрясающего всё её бесплотное существо хохота накрыл её уже в коридоре, где висели портреты, и один из них — герцог с чуть приподнятым уголком губ — будто бы улыбался ей вслед.

Взмахнув крыльями, Селестия понеслась по коридорам Кантерлота, чуть различимая в предрассветных сумерках, оставляя за собой вьющийся шлейф аромата ванили и едва слышное эхо смеха, которое можно было принять за шелест занавесок на утреннем сквозняке.