Тиевидение (джен)

…И в тот самый миг, когда часы в коридоре принялись вызванивать первый час ночи, тишину королевской опочивальни разорвало нечто совершенно не королевское.

— А-А-А-ПЧХ-ХИ-И-И!

Громогласный чих сотряс шёлковый полог кровати. Тело принцессы Солнца содрогнулось, копыта взбрыкнули в воздухе, рог полыхнул тусклым, болезненным золотом… и в следующий миг наступила тишина.

Тишина, которую нарушало лишь мерное, спокойное дыхание… продолжавшее доноситься из-под одеяла.

У края кровати воздух странно переливался. Он сгущался, искрился серебром и жемчугом, а затем с лёгким, едва слышным «пуф» сформировал фигуру.

Принцесса Селестия — вернее, то, что было её сущностью — сидела на ковре и с недоумением разглядывала свои передние копыта.

Они были… полупрозрачными. Сквозь них просвечивал узор акантового ковра.

— Что за… — голос прозвучал странно, с лёгким эхом, словно она разговаривала среди пустого тронного зала.

Она медленно подняла голову, и её взгляд упал на кровать.

Там, в гнезде из атласных простыней и пуховых подушек, покоилась она. Спящая Селестия. Грива, обычно переливающаяся всеми оттенками, перламутра, зелени и лазури, сейчас тускло мерцала во сне, будто подёрнутая лёгкой дымкой. Ноздри мерно раздувались. Ресницы безмятежно подрагивали.

Селестия-призрак моргнула. Потом ещё раз.

— Это… возмутительно, — произнесла она вслух, но даже её собственные уши, также полупрозрачные, уловили в этом тоне скорее изумление, чем гнев.

Она сделала шаг вперёд и… прошла сквозь край кровати. Никакого сопротивления. Никакого ощущения дерева или ткани. Только лёгкий холодок, пробежавший по призрачному хребту.

Селестия замерла, глядя на свою спящую тушку. Та мирно спала дальше, даже ухом не повела.

«Так вот оно что, — мысль пришла легко, чуть растерянно. — Я… выпала. Как старая подкова из повозки. Неужели чихнула настолько сильно? Надо будет завтра же отчитать кухарку за избыток перца в вечернем супе».

Она обошла кровать по кругу, приглядываясь. Со стороны это выглядело бы дико: огромная, мерцающая лунным светом кобыла-призрак с любопытством осматривает саму себя, мирно посапывающую в постели.

Селестия протянула копыто и попыталась потрясти спящую себя за плечо.

Копыто прошло насквозь. Спящая даже не шелохнулась.

— Никакого такта, — фыркнула призрачная принцесса. — Век живи — век учись. Видимо, обратно меня так просто не затолкать.

Она отступила от кровати и, сделав пару пробных шагов по комнате, с удивлением обнаружила, что движения даются ей необычайно легко. Не было тяжести тела, не было привычного цоканья копыт по мрамору. Она словно скользила над полом, едва касаясь его копытами.

«Интересно…»

Первым делом она подошла к высокому трюмо в золочёной раме. В зеркале отражалась опочивальня: кровать, комод, гобелен на стене. Но самой Селестии в отражении не было.

— Ничего, — констатировала она без особого огорчения. — Всё честно. Я теперь — почти что лунный свет.

Она поднесла копыто к зеркальной поверхности и с любопытством наблюдала, как серебристая дымка копыта соприкасается со стеклом. Никакого следа. Ни звука.

Селестия улыбнулась.

И тут её осенило.

Она медленно обернулась к двойным дверям, ведущим из опочивальни в коридор. Двери были заперты на тяжёлую бронзовую задвижку — на случай, если кто из служанок вздумает беспокоить принцессу до утра.

«Задвижка для меня больше не преграда.» — подумала Селестия.

В её глазах, даже в этом бесплотном состоянии, зажёгся озорной огонёк. Тысяча лет правления, воспитания, этикета и чувства долга… и вот наконец-то единственная ночь, когда можно делать всё, что вздумается, и никто не сможет предъявить претензий спящему телу.

— Ну-с, — произнесла она с напускной торжественностью, выпрямляясь и расправляя несуществующие крылья — к её удивлению, призрачные крылья всё же появились — огромные, мерцающие, похожие на северное сияние. — Раз уж я внезапно получила отпуск от собственного тела, грех не воспользоваться служебным положением… в некотором смысле.

Она направилась к дверям, прошла сквозь тяжёлое дерево и бронзовую задвижку, как сквозь утренний туман, и оказалась в длинной галерее.

Коридор Кантерлотского замка в ночи выглядел иначе. Тускло горели магические светильники, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда весь дворец спит.

Селестия остановилась посередине галереи, прислушиваясь к себе. Никто не шёл. Стража сменилась час назад, следующая смена будет только под утро.

«Итак, что может делать призрак в королевском замке?» — задала она себе вопрос, и губы её растянулись в лукавой улыбке.

«Во-первых, можно навестить Луну. Она вечно занята, вечно серьёзна. Как она удивится, увидев меня парящей под потолком её покоев! Хотя… она же принцесса Ночи. Она наверняка сразу почует неладное. Скорее всего, начнёт паниковать и попытается меня «изгнать». А это будет неловко. Пожалуй, Луну оставим на десерт».

Она прошла сквозь стену в одну из гостевых гостиных, где на столике всё ещё стоял нетронутый чайный сервиз. Селестия попробовала копытом приподнять чашку. Копыто прошло сквозь фарфор.

— Вот досада, — вздохнула она. — Ни чая, ни печенек. Минус быть привидением.

«Во-вторых, — продолжила она свою мысль, выходя обратно в коридор, — можно попугать пару-тройку придворных. Например, того же церемониймейстера Сиятельного Шелкопряда. Он вечно такой напыщенный. Представлю, как он выходит ночью в халате по нужде, а я парю за его спиной с трагическим видом и стенаю: «У-у-у, Шелкопряд, ты неправильно застегнул манжеты на прошлой ассамблее…»

Она тихонько хохотнула, и смех её прозвучал, как далёкий перезвон хрустальных колокольчиков.

Но, пройдя ещё несколько шагов, она замедлилась.

В конце галереи висел огромный портрет — парадный, во весь рост, где она, Селестия, стояла на балконе на фоне восходящего солнца. Грива её была идеально уложена, крылья расправлены, взгляд — величественный и мудрый.

Селестия-призрак задрала голову, глядя на портрет, потом посмотрела вниз на свои полупрозрачные копыта.

— А ведь я могла бы сейчас… — прошептала она, и в голосе её вдруг проступило что-то совсем не королевское. Что-то давно забытое, юное и озорное.

Она подпрыгнула и… взлетела.

Легко, как пушинка, как облачко пара над чашкой чая. Крылья, казалось, и не нужны были — её просто несло вверх по собственной воле. Она взмыла под самый потолок галереи, прошла сквозь люстру, вызвав лёгкое позвякивание хрусталей, и повисла под самым сводом, глядя вниз на пустой коридор.

— Вот это… — выдохнула она. — Вот это я понимаю.

«В-третьих, — подумала она, плавно переворачиваясь в воздухе и глядя на бесчисленные двери, ведущие в бесчисленные залы, — можно наконец-то заглянуть в те места, куда мне, как принцессе, вход был заказан по этикету. Например, в старую кухню в восточном крыле, где, по слухам, до сих пор живёт призрак повара, который отравился собственным суфле. Составим компанию. Или…»

Она замерла, глядя на дверь в конце коридора. За ней находилось помещение, которое вот уже триста лет использовалось как кладовая для старой мебели. Но когда-то, в её первые годы правления, это была комната для игр маленькой принцессы Селестии.

— Можно навестить своё детство, — тихо сказала она.

И, не удержавшись, снова тихонько рассмеялась. Ей, тысячелетней правительнице Эквестрии, было сейчас… весело. По-настоящему, беззаботно весело. Впервые за последние несколько столетий не нужно было ничего решать, не нужно было поднимать солнце, не нужно было выслушивать доклады и принимать послов.

Она была свободна. И пусть это была свобода привидения — она намеревалась насладиться ею сполна.

Селестия взмахнула призрачными крыльями и, легко скользя сквозь стены и перекрытия, направилась в сторону восточного крыла.

«Только до рассвета, — подумала она уже на ходу. — А там, глядишь, душа и сама в тело обратно запросится. А если нет… что ж, Луна всегда умела поднимать солнце. Пусть почувствует себя на моём месте хоть одну ночь. Ей полезно».

И с этой мыслью, полной совершенно не королевского лукавства, призрак принцессы Солнца растаял в ночном коридоре, оставив после себя лишь едва уловимые запахи ванили и утренней свежести — и спящее тело в королевской опочивальне, продолжавшее мирно посапывать до самого утра.

Восточное крыло Кантерлотского замка встречало Селестию тишиной особого рода — тягучей, пыльной, пропитанной запахом старого дерева и воска. Здесь редко бывали слуги, а уж в такой час здесь не водилось ни единой живой души.

«Идеальное место для экспериментов», — подумала призрачная принцесса, паря под потолком длинной галереи, где на стенах висели портреты давно ушедших единорогов в пожелтевших париках.

Она опустилась ниже и остановилась перед первым же портретом — каким-то герцогом с напыщенным выражением морды и неестественно прямой спиной.

— Здравствуйте, ваша светлость, — произнесла Селестия с придворной учтивостью. — Как вам спится в рамочке? Не тесно?

Герцог, разумеется, не ответил. Краска на холсте давно потрескалась, взгляд был навеки обращён в неопределённую даль.

Селестия прищурилась.

«А что, если…»

Она шагнула вперёд и… вошла в портрет.

Ощущение было странным — будто она нырнула в чуть тёплую, густую воду. На миг всё вокруг стало плоским, двухмерным, лишённым цвета. А затем Селестия открыла глаза и увидела галерею… с другой стороны.

Она была герцогом.

То есть, она находилась внутри его тела на холсте. Её призрачная сущность облеклась в форму этого древнего вельможи: синий камзол с золотым шитьём, тяжёлая грива, уложенная в пышные букли, и это дурацкое, высокомерное выражение морды, которое она сейчас физически ощущала на своей… вернее, его физиономии.

Снаружи, в реальной галерее, ничего не изменилось. Но Селестия обнаружила, что может чуть-чуть шевелить портретом.

Сначала она просто моргнула. Глаза герцога на портрете медленно закрылись и открылись вновь.

— Ох, — раздался её голос, искажённый и приглушённый, но всё же узнаваемый, доносящийся прямо из рамы. — Это… занимательно.

Она попробовала повернуть голову. Шея герцога натужно скрипнула краской, голова чуть-чуть наклонилась вбок, отчего портрет, висевший здесь триста лет в неизменном виде, вдруг приобрёл удивлённое, слегка озадаченное выражение.

Селестия попыталась изобразить улыбку. У герцога получилось нечто среднее между гримасой и нервным тиком.

— Пожалуй, это слишком сложно для первого раза, — признала она, выныривая из портрета обратно в коридор.

На холсте герцог снова замер с прежним напыщенным видом. Только уголок его рта теперь почему-то едва заметно поднялся.

— Оставлю тебе немного характера, — усмехнулась Селестия и поплыла дальше.

* * *

Следующей её целью стала большая обеденная зала, где завтра утром должен был состояться завтрак малого двора. Стол был накрыт с вечера: белоснежная скатерть, тяжёлые серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки с королевским вензелем.

Селестия облетела стол по кругу, рассматривая сервировку.

«Как же это всё красиво, — подумала она с привычной гордостью. — И как же это всё… скучно. Одинаково. Предсказуемо».

Она зависла над столовым прибором, предназначенным для завтрашнего завтрака церемониймейстера Шелкопряда. Тяжёлая серебряная вилка лежала строго под прямым углом к ножу, как того требовал этикет.

— А что, если… — прошептала Селестия и нырнула в вилку.

Вилка была маленькой. Намного меньше, чем тело принцессы. Селестия почувствовала себя сжатой, спрессованной, превращённой в холодный металл. Но она была в вилке. Она чувствовала каждый зубец, каждую завитушку на ручке.

Она пошевелилась.

Серебряная вилка на столе тихонько подпрыгнула и, перевернувшись через зубец, легла поперёк ножа.

Селестия вынырнула, осмотрела результат и осталась не вполне довольна.

— Слишком мелко. Нужно что-то масштабнее.

Она перевела взгляд на огромную хрустальную люстру, висящую над столом.

— О, — выдохнула она с радостным предвкушением.

Взмыв под потолок, Селестия с размаху вошла в люстру.

Это было совершенно иное ощущение. Тысячи хрустальных подвесок, сотни граней, каждая из которых ловила свет и преломляла его. Селестия стала этой люстрой — огромной, многоярусной, сверкающей.

Она качнулась.

Люстра дрогнула, и по всей зале разнёсся мелодичный, протяжный звон — дзынь-нь-нь-нь, будто кто-то невидимый провёл смычком по хрустальным бокалам.

Селестия качнулась сильнее. Люстра заходила ходуном, подвески застучали друг о друга, и звон превратился в хаотичную, но удивительно красивую какофонию.

Внизу, на столе, от вибрации задребезжали бокалы. Скатерть чуть съехала в сторону.

— Ах, — выдохнула Селестия, выныривая обратно. — Вот это я понимаю. Утром все будут гадать, откуда в закрытой зале взялся сквозняк.

Она окинула взглядом свои труды: люстра ещё слабо покачивалась, посылая по потолку бегущие зайчики, скатерть съехала на добрых полкопыта, и один из бокалов жалобно звякнул о графин.

«Шелкопряд будет в ужасе, — с удовлетворением подумала она. — Безупречная сервировка нарушена самой природой. Или привидением».

* * *

Настроение у Селестии воспарило в горние выси окончательно — и она парила по коридорам, напевая себе под нос старинную песенку, и прикидывая, где бы ещё пошалить.

В библиотеке она обнаружила умаявшуюся вконец прямо за столом верную помощницу и напарницу — Рейвен со сбившимися на лоб очками сладко дрыхла, уткнувшись носом в страницу с чьим-то развесисто-традескантным генеалогическим древом.

Селестия зависла у неё над головой, изучая безмятежную в кои-то веки мордашку старой подруги.

— Бедненькая ты моя, — прошептала она. — Совсем за работой забываешь о сне. Надо бы тебя… вдохновить.

Она нырнула в фолиант.

Страницы захрустели, поднимаясь и опускаясь, словно их перелистывал невидимый ветер. Селестия пролистала дюжину страниц, остановилась на разделе о забытых ритуалах, нашла картинку с изображением пляшущих на лугу пони в венках… и вынырнула.

Рейвен всхрапнула во сне, и губы её замерли в лёгкой нежной улыбке.

— Приятных сновидений, Рейвен, — сказала Селестия и поплыла дальше, чувствуя, как её призрачная сущность наполняется всё большей лёгкостью.

* * *

В тронном зале, куда она забрела почти случайно, её ждал главный вызов. На возвышении стояли два трона — её золотой, украшенный солнцами, и лунный, серебряно-синий с полумесяцами, принадлежащий Луне.

Селестия остановилась перед собственным троном.

— А ну-ка, — сказала она и, вместо того чтобы сесть, вошла в него.

Золото оказалось тяжёлым, плотным, неохотно поддающимся. Селестия чувствовала каждую завитушку резьбы, каждый драгоценный камень, вправленный в подлокотники. Она стала троном.

И медленно, с достоинством, приличествующим королевскому месту, сползла с возвышения.

Трон — точнее, трон, в котором находилась Селестия — со скрежетом съехал по трём ступеням и встал посреди зала, развернувшись спинкой к окнам.

— Так-то лучше, — раздалось из золота эхом. — Символично. Иногда правительнице нужно смотреть не только на восход.

Она попыталась подпрыгнуть на троне, чтобы тот встал на место, но золото слушалось неохотно. Пришлось вынырнуть и магией призрачного рога толкать тяжёлый трон обратно на возвышение.

— Магофизкультура, — прокомментировала Селестия, запыхавшись, насколько вообще можно запыхаться в бесплотном состоянии. — Тоже полезно.

* * *

Наибольшее удовольствие её ждало в спальном крыле, где мирно почивали придворные дамы и кавалеры.

Она заглянула в комнату фрейлины Лилии Белль, которая спала в изящной ночной сорочке, разметав по подушке розовую гриву. На тумбочке стоял стакан воды и лежал раскрытым любовный роман.

Селестия тихонько приблизилась к зеркалу на туалетном столике, вошла в него… и из отражения посмотрела на спящую фрейлину.

Морда в зеркале — её собственная, но искажённая, с чуть более длинными клыками и неестественно блестящими глазами — замерло в ожидании.

Фрейлина во сне повернулась на другой бок, открыла глаза, посмотрела в сторону зеркала…

— А-а-а-а!

Визг был такой силы, что люстра в коридоре снова зазвенела. Лилия Белль вскочила с кровати, опрокинула стакан, запуталась в одеяле и кубарем покатилась к двери.

Селестия вынырнула из зеркала, и уже в коридоре, прижимая копыто к груди, давилась смехом, который вырывался наружу тоненьким, совершенно не королевским хихиканьем.

— О-о-ох, — простонала она, сползая по стене и пытаясь успокоиться. — Прости, милая. Но это было… это было великолепно.

Она прислушалась. Из комнаты доносилось испуганное бормотание и звон разбитого стакана. Фрейлина, кажется, решила, что ей всё приснилось.

«Приснилось, — довольно подумала Селестия. — Конечно, приснилось. И завтра она расскажет всем, какой ужасный сон ей приснился. А я буду сидеть с самым невинным видом».

* * *

Под утро, когда небо за окнами начало сереть, а звёзды — меркнуть, Селестия вернулась в свою опочивальню. Спящее тело всё так же лежало в кровати, даже не изменив позы. Дыхание было ровным, глубоким.

Призрачная принцесса облетела вокруг кровати, придирчиво осматривая свою тушку.

— Ну что, — спросила она саму себя. — Возвращаться?

Тело не ответило.

Селестия прищурилась и опустилась на край кровати, паря в полукопыте над одеялом.

«Ещё рано, — решила она. — Солнце ещё не встало. Луна справится. А у меня есть ещё как минимум час, чтобы…»

Она бросила взгляд на дверь. За дверью, где-то в глубине замка, спала принцесса Луна, которая, по всей видимости, ещё не знала, что этим утром ей предстоит поднимать светило.

— Заглянуть к младшей сестрёнке, — закончила Селестия свою мысль, и в её глазах загорелся уже знакомый озорной огонёк.

«Она же принцесса Ночи, — подумала она, направляясь сквозь стену в сторону лунного крыла. — Она точно должна уметь видеть духов. Интересно, как она отреагирует, когда её собственная старшая сестра в образе привидения явится к ней под утро и скажет: «Сестрёнка, доброе утро! Солнце сегодня будешь поднимать ты, а я пока полетаю ещё немножко»?

Она представила морду Луны, и очередной приступ беззвучного, сотрясающего всё её бесплотное существо хохота накрыл её уже в коридоре, где висели портреты, и один из них — герцог с чуть приподнятым уголком губ — будто бы улыбался ей вслед.

Взмахнув крыльями, Селестия понеслась по коридорам Кантерлота, чуть различимая в предрассветных сумерках, оставляя за собой вьющийся шлейф аромата ванили и едва слышное эхо смеха, которое можно было принять за шелест занавесок на утреннем сквозняке.

Селестия уже почти достигла коридора, ведущего в лунное крыло, когда её стремительный полёт сквозь стены замедлился, а затем и вовсе остановился.

Она зависла в воздухе, глядя на тяжёлую дубовую дверь, за которой, всего в нескольких десятках шагов, спала её младшая сестра.

«Стоп, — сказала она себе. — Стоп-стоп-стоп».

Картина, только что казавшаяся такой забавной, вдруг предстала в ином свете. Луна, пробуждённая среди ночи появлением призрачной сущности, вскинет рог, серебряная магия вспыхнет в полумраке, и…

«И она меня изловит, — завершила мысль Селестия с внезапной ясностью. — Она же принцесса Ночи. Она видит духов так же хорошо, как я — бабочек в летнем саду. Я даже «бу-у» сказать не успею, как окажусь в своём теле».

Она представила: Луна, строгая, сосредоточенная, лёгким движением рога запечатывает её обратно в тело, а затем с высочайшим спокойствием произносит: «Селестия, прекрати безобразничать. Тебе завтра… то есть уже сегодня — поднимать солнце».

И всё. Конец прогулке. Конец свободе. Конец возможности побыть не принцессой, а просто… просто той, кому весело.

— Нет уж, — прошептала Селестия, отступая от двери. — Моя маленькая сестрёнка сегодня побудет за старшую. Она справится. А я… я ещё не нагулялась.

Она развернулась и стремительно понеслась обратно по коридору, прочь от лунного крыла, прочь от ответственности, прочь от всего, что напоминало о её долге.

* * *

Воздух за стенами замка оказался удивительным.

Селестия выплыла из дворца через восточную стену и на мгновение замерла, поражённая. Она столько лет смотрела на Кантерлот с балкона, с высоты трона, с высоты своего положения… но никогда — паря над спящим городом, будучи почти невесомой, почти невидимой, почти ничем.

Кантерлот спал.

Улицы были пусты, фонари тускло мерцали магическим светом, отбрасывая длинные тени на мостовые. Никаких экипажей, никаких спешащих пони, никаких придворных с вечными сплетнями и докладами.

— Благословенная тишина, — выдохнула Селестия, и слова её растаяли в ночном воздухе, как дымок.

Она опустилась ниже, почти касаясь копытами крыш, и полетела над городом, наслаждаясь каждым мгновением.

Королевские сады встретили её запахами. Даже ночью, даже в предрассветный час, здесь цвели тысячи цветов — розы, лилии, жасмин, лаванда, и ещё десятки сортов, названия которых она когда-то знала, но давно забыла за делами и заботами. Селестия прошла сквозь кованую ограду и оказалась в самом сердце сада.

Здесь, среди цветов, она остановилась. Закрыла глаза. Вдохнула.

Запахи были такими насыщенными, такими живыми, что на миг ей показалось, будто она снова стала телесной. Она чувствовала каждую ноту: сладкую, терпкую, свежую, дурманную.

«Когда я в последний раз просто стояла и нюхала цветы?» — подумала она. Ответ пришёл не сразу. Кажется, это было ещё до возвращения Луны. До Зеркального Пруда. До всего.

Она открыла глаза и улыбнулась.

— Нужно будет приказать садовникам посадить ещё жасмина у восточного балкона, — сказала она вслух, делая мысленную пометку. — Чтобы каждое утро… или, может быть, каждую ночь…

Она не закончила мысль, потому что впереди, за живой изгородью, показалась оранжерея. Стеклянные стены тускло поблёскивали в свете убывающей луны, внутри угадывались тёмные силуэты экзотических растений.

Селестия скользнула внутрь, пройдя сквозь стекло, и оказалась в царстве влажного, тёплого воздуха и пряных ароматов. Здесь росли орхидеи, привезённые из самой дальней провинции Неапоньля, и лианы, обвивающие мраморные колонны, и какие-то невиданные цветы с огромными алыми бутонами, которые раскрывались только по ночам.

Она парила между грядками, касаясь призрачным копытом то одного лепестка, то другого, и каждый раз цветок чуть заметно вздрагивал, словно от лёгкого ветерка.

— Красота, — прошептала она. — Настоящая красота.

* * *

Выбравшись из оранжереи, Селестия направилась в сторону городских стен. Её путь пролегал мимо главных ворот, где, как она знала, всегда дежурила ночная стража.

И точно.

Двое гвардейцев в сверкающих золотых доспехах застыли по обе стороны от ворот, как две статуи. Один — пегас с тёмно-серой шерстью — смотрел вдаль, на дорогу, ведущую вниз, в долину. Второй — белый единорог — клевал носом, тщетно пытаясь бороться со сном.

Селестия зависла в десятке шагов от них, разглядывая золотые доспехи. Лунный свет и тусклое сияние уличного фонаря играли на полированном металле, создавая замысловатые узоры света и тени.

«А что, если…» — подумала она, и лукавая улыбка снова тронула её губы.

Она подлетела к фонарю, висящему над головой пегаса, и вошла в него.

Свет внутри фонаря был магическим, питался от небольшого кристалла, и Селестия почувствовала, как сквозь неё течёт эта ровная, спокойная энергия. Она могла управлять ею.

Слегка повернувшись, она направила луч света на шлем спящего единорога.

Золото вспыхнуло, отразив яркий блик прямо в глаза пегасу. Тот моргнул, повернул голову и уставился на своего напарника, чей шлем сиял так, будто в него воткнули маленькое солнце.

— Эй, — позвал пегас тихо. — Ты чего?

Единорог не ответил. Он спал.

Селестия усилила поток. Свет стал ярче, и теперь уже весь доспех единорога полыхал, отбрасывая причудливые золотые зайчики на мостовую.

Пегас огляделся по сторонам. Источника света не было — фонарь над его головой горел ровно, никаких посторонних огней поблизости. А доспехи напарника сияли, словно их начистили до безумия и вдобавок осветили прожектором.

— Просыпайся, — пегас толкнул единорога копытом. — Твоя броня… она светится.

Единорог вздрогнул, открыл глаза и уставился на свою грудь, где золотой нагрудник действительно излучал мягкое, но отчётливое сияние.

— Что за… — пробормотал он, ощупывая металл.

В этот момент Селестия, едва сдерживая смех, перевела луч на шлем пегаса. Теперь сияли оба. Они стояли посреди ночной улицы, переглядываясь, и их собственные доспехи заливали их светом, словно они были живыми фонарями.

— Это… магия? — неуверенно спросил пегас.

— Я ничего не делал! — испуганно ответил единорог, и его рог нервно вспыхнул.

Селестия не выдержала. Она вынырнула из фонаря и, зажимая рот копытом, чтобы не засмеяться в голос, понеслась прочь, оставляя двух ошарашенных стражников гадать, не наложил ли кто на них ночное проклятие.

* * *

Она летела над крышами, над шпилями, над городской стеной, и смех её звенел в ночном воздухе, как маленький серебряный колокольчик. Кантерлот оставался позади, огни его становились всё мельче, и вот уже город превратился в сверкающую россыпь огней, а впереди показались горы.

Селестия не знала, куда летит. Она просто наслаждалась полётом, свободой, ощущением ветра, проносящегося сквозь её бесплотное тело.

Но вдруг она почувствовала… зов.

Он был слабым, едва уловимым, но отчётливым. Металлический голос, тянущий её куда-то в сторону, в тёмный провал между скалами.

Селестия замедлилась, прислушиваясь к себе. Зов становился сильнее, настойчивее. Он шёл из расщелины в скале, скрытой от случайных глаз нависающим уступом.

«Что это?» — подумала она, направляясь к источнику.

Вход в пещеру был широким, но низким — видимо, здесь обитал кто-то крупный, но не слишком огромный. Селестия скользнула внутрь, и тьма сомкнулась над ней.

Внутри было сыро и тихо. Кое-где со сводов свисали сталактиты, с их кончиков медленно капала вода. Зов металла становился всё громче, всё настойчивее.

Короткий коридор расширился, и Селестия вышла в большой зал.

Она замерла.

Перед ней, в глубине пещеры, лежала огромная груда сокровищ. Настоящая гора золота. Монеты, слитки, кубки, подносы, ожерелья, диадемы, россыпи драгоценных камней — всё это было свалено в хаотичную, но величественную кучу, которая искрилась и мерцала даже в полной темноте.

— О-о-о, — выдохнула Селестия, паря над сокровищами.

Золото звало её. Не как принцессу, которой принадлежали все богатства Эквестрии, а как… как-то, чем она сейчас была. Бесплотная сущность тянулась к металлу, чувствуя в нём родственную пустоту, которую можно заполнить.

Она опустилась на гору монет, и золото мягко хрустнуло под её невесомыми копытами.

«Сколько же здесь…» — она провела копытом по поверхности, и монеты зашевелились, словно песок. — «Это же целое состояние!»

И тут её осенило.

— Тортики, — сказала она вслух, и голос её эхом разнёсся по пещере. — На эти деньги можно заказать… тысячи тортиков. Сливочных, шоколадных, фруктовых, с безе, с меренгой, с заварным кремом…

Она рассмеялась, и смех её, многократно усиленный каменными сводами, прозвучал как далёкий гром.

— Я куплю кондитерскую, — продолжала она, погружаясь в монеты всё глубже. — Нет, две кондитерские. Нет, я куплю всех кондитеров Эквестрии и прикажу им печь тортики круглые сутки!

Золото обтекало её, принимало в себя, и это было удивительное ощущение. Она была в монетах, и монеты были в ней. Металл чувствовал её присутствие, тянулся к ней, обволакивал.

Селестия нырнула в самую глубину сокровищ, и золото сомкнулось над её головой.

Она растворилась в нём.

Она стала каждой монетой, каждым слитком, каждым камнем. Она чувствовала холод металла, тяжесть веков, скрытую в этих сокровищах, и одновременно — лёгкость, невесомость, свободу.

Где-то далеко, на поверхности, начинало светать. Луна готовилась опустить луну. А Селестия лежала в горе золота, растворённая в тысячах сверкающих частиц, и наслаждалась мгновением полного, абсолютного покоя.

«Как же хорошо», — подумала она, растекаясь по монетам. — «Как же давно я так не отдыхала…»

Золото тихо позвякивало вокруг неё, убаюкивая, укутывая, охраняя.

И принцесса Солнца, которая должна была сейчас поднимать светило над Эквестрией, спала в драконьей пещере, растворённая в сокровищах, и улыбалась во сне, представляя тортики всевозможных видов и размеров.

Принцесса Луна проснулась за мгновение до того, как это было нужно.

Она всегда просыпалась так — без будильников, без посторонней помощи, повинуясь тому внутреннему хронометру, который был заложен в неё самой природой ночи. Века управления луной и звёздами выработали в ней абсолютное, почти болезненное чувство времени.

Её глаза открылись в полной темноте спальни, и серебряный свет, сочившийся из-под век, на мгновение озарил сводчатый потолок, расписанный созвездиями.

«Пора», — подумала она.

Поднявшись с постели без единого лишнего движения, Луна скользнула к высоким дверям, ведущим на балкон, и толкнула их копытом. Створки бесшумно распахнулись, впуская в покои предрассветный холод и запах сосен Кантерхорна.

Балкон лунной башни находился выше всех остальных балконов замка. Отсюда был виден весь Кантерлот, спящий внизу, и бескрайние просторы Эквестрии, уходящие за горизонт. Небо было тёмным, но на востоке уже занималась бледная полоска — там, где вот-вот должно было появиться солнце.

Луна подняла взгляд к небу.

Луна — её луна, висела низко над горизонтом, огромная, серебряная, почти полная. Звёзды мерцали уже не так ярко, как в полночь, готовясь уступить место дневному свету.

Принцесса Ночи расправила крылья, рог её полыхнул тёмно-синим светом, и магия потянулась к небесному телу.

Это всегда было похоже на прощание. Луна чувствовала каждую звезду, каждую частичку своего ночного царства, и отпускать их было одновременно и привычно, и чуть-чуть грустно. Но таков был порядок. Ночь уступает место дню. Луна — Солнцу. Она — Селестии.

Луна медленно склонила голову, магией направляя светило. Край луны коснулся горизонта, погрузился в него, исчез. Звёзды погасли одна за другой, словно кто-то задувал невидимые свечи.

Луна опустила крылья, выдохнула.

Небо над Эквестрией было чистым, пустым и готовым принять солнце.

— Селестия, — негромко позвала она, поворачиваясь к восточному крылу замка, где располагались покои старшей сестры.

Тишина.

Луна ждала. Секунда. Другая. Минута.

На востоке не загоралось ничего. Небо оставалось серым, предрассветным, но солнце не появлялось.

— Селестия? — повторила Луна громче, в её голосе появились первые нотки недоумения.

Обычно сестра подхватывала эстафету мгновенно. Едва луна скрывалась за горизонтом, как на востоке вспыхивал золотой свет, и солнечный диск начинал свой медленный, величественный подъём. Селестия никогда не опаздывала. Никогда.

Луна ждала. Ещё минуту. Ещё две.

Ничего.

— Это… странно, — пробормотала она, чувствуя, как в груди зарождается смутное беспокойство.

Она сделала шаг назад, в покои, и снова выглянула на восток. Небо оставалось пустым. Где-то внизу, в городе, уже начали просыпаться ранние пташки — пекари, садовники, стража, сменившаяся после ночного дежурства. Они не видели неба, они были заняты своими делами. Но скоро, очень скоро они поднимут головы и увидят, что рассвет не наступил.

«Не к добру», — подумала Луна и, не медля больше ни секунды, телепортировалась прямо в опочивальню Селестии.

Здесь было темно — плотные шторы задёрнуты, не пропуская даже того скудного серого света, что лился снаружи. В воздухе пахло лавандой, которой служанки опрыскивали подушки, и чем-то сладким — Луна принюхалась и поморщилась. Тортики. Селестия, видимо, снова устроила ночной перекус.

Сама принцесса Солнца лежала в кровати, укрытая по самую шею пуховым одеялом, и безмятежно спала.

— Селестия! — голос Луны прозвучал резче, чем она намеревалась. — Сестра! Просыпайся! Ты проспала подъём!

Тело на кровати не шелохнулось.

Луна шагнула вперёд, приближаясь к ложу. В полумраке она разглядела морду сестры — спокойную, расслабленную, с чуть приоткрытым ртом. Грива, обычно переливающаяся всеми цветами радуги, сейчас тускло мерцала. Дыхание было ровным, глубоким.

— Селестия, — Луна легонько потрясла сестру за плечо. — Вставай. Солнце ждёт.

Никакой реакции.

Луна потрясла сильнее. Потом ещё сильнее. Потом, забыв о всяком этикете, ухватилась за одеяло и стянула его одним рывком.

Селестия осталась лежать в ночной сорочке, присогнув стройные ноги, и даже не пошевелилась.

— Что за хвостня?.. — Луна склонилась над сестрой, всматриваясь в её черты. — Селестия! Ты слышишь меня?!

Тишина.

Луна коснулась магией шеи сестры, проверяя пульс. Толчки были ровными, сильными, спокойными — пульс пони, которая глубоко и безмятежно спит. Дыхание было таким же ровным. Никаких признаков болезни, отравления или магического воздействия.

— Селестия Аврора Солар Флэр! — рявкнула Луна на весь замок, переходя на тот самый легендарный «Кантерлотский церемониальный глас», которым когда-то, тысячу лет назад, обращалась к ночным стражам. — Немедленно прекрати валять дурака и подними солнце!

Эхо её голоса прокатилось по опочивальне, заставив хрустальную люстру жалобно звякнуть. За дверью послышался испуганный вскрик какой-то служанки и топот удаляющихся копыт.

Селестия спала.

Луна уставилась на сестру, и в её глазах смешались ярость, недоумение и… страх. Холодный, липкий страх, который она не испытывала уже очень, очень давно.

— Ну пожалуйста, — голос её дрогнул, и она сама не поверила, что это сказала она, принцесса Ночи, повелительница тьмы и кошмаров. — Сестра, просыпайся. Это не смешно.

Она снова потрясла Селестию, на этот раз почти грубо, вцепившись в её плечи. Белое тело безвольно качнулось, как мешок с мукой, и снова замерло.

— Нет, — выдохнула Луна, отступая на шаг. — Нет, этого не может быть.

Она заставила себя успокоиться. Дыхание. Пульс. Всё в норме. Селестия не мертва, она просто… спит. Спит так глубоко, что её невозможно разбудить. Но почему? Что могло вызвать такой сон?

Луна обвела взглядом комнату, ища следы магии, ядов, чего угодно. Всё было на своих местах. На прикроватном столике стояло пустое блюдце из-под тортика и недопитая чашка чая. На ковре валялась книжка — Луна прищурилась, разглядывая название: «Сто способов приготовить безе». Рядом — огрызок яблока.

Всё говорило о том, что Селестия, как обычно, объелась на ночь и теперь спала, как убитая.

Но она никогда не спала так, чтобы не услышать зова солнца.

— Это невозможно, — прошептала Луна, и голос её сорвался. — Ты просто… ты просто не могла проспать. Ты — Селестия. Ты — солнце. Ты…

Она замолчала, потому что говорить стало нечем. Горло сдавило, и в глазах защипало.

«Не сейчас, — приказала она себе. — Не сейчас. Ты — принцесса. Ты обязана сохранять спокойствие. Паника — плохой советчик».

Она глубоко вздохнула. Выдохнула. Ещё раз.

— Хорошо, — сказала она вслух, и голос её стал твёрже. — Хорошо. Ты не просыпаешься. Значит, я найду того, кто сможет тебя разбудить.

Она замерла, перебирая в голове имена. Придворные лекари? Бесполезно. Они лечат копытный грибок и насморк, но не магическую кому. Маги? Единороги из Совета Старейшин? Возможно, но это займёт слишком много времени.

И тут её осенило.

— Твайлайт Спаркл, — произнесла она имя, и в голосе её проступила надежда.

Лучшая ученица Селестии. Та, кого сама принцесса Солнца называла «самым многообещающим магом своего поколения». Если кто и мог понять, что случилось с Селестией, если кто и мог найти способ её разбудить — это была Твайлайт.

Луна бросила последний взгляд на спящую сестру. Та лежала всё в той же безмятежной позе, и даже не подозревала о буре, вызванной её отсутствием.

— Я вернусь, — тихо сказала Луна, и в этом обещании было что-то древнее, почти ритуальное. — Я вернусь, и мы тебя разбудим. Даже если мне придётся перебудить весь Кантерлот.

Она развернулась, вышла на балкон.

Внизу, в городе, уже начинали зажигаться огни. Кто-то выходил на работу, кто-то открывал ставни, кто-то вглядывался в серое, безрассветное небо, пытаясь понять, почему рассвет не наступает.

Луна расправила крылья, чувствуя, как в груди разгорается холодная, яростная решимость.

— В Понивилль, — сказала она ветру, и ветер подхватил её, понёс прочь от замка, прочь от спящей сестры, прочь от вопросов, на которые у неё пока не было ответов.

* * *

В опочивальне осталось только безмятежно спящее тело принцессы Солнца.

Оно лежало в сбитой постели, с растрёпанной гривой и чуть приоткрытым ртом, и дышало ровно, глубоко, спокойно.

На губах Селестии застыла лёгкая, едва заметная улыбка — такая, как бывает у пони, которым снится что-то очень приятное.

Может быть, ей снились тортики.

А может быть — золото.

Солнце над Эквестрией всё ещё не вставало.

Знаете, вот Луна часто закатывает глаза и незлобиво бурчит под нос — мол, бывает и что-то похуже фиолетовых заучек… например, старшие сёстры. На что Селестия с ней обычно почему-то тут же радостно соглашается. И обе хихикают, как ненормальные.

Не знаю, в чём тут шутка, но мне вот интересно — а они когда-нибудь пробовали быть «фиолетовой заучкой»?! И решать все ляганые проблемы, которые сыплются на мою бедную рогатую голову? Их же, кстати, стараниями в немалой степени! И ладно бы ещё какие-нибудь фермеры не могли поделить баштан, или там очередной эквестрийский крабль вместо орбиты шмякнется на головы гиппогрифов — но они и сами умудряются отчебучить такое, что даже легендарный авантюрист и шиппират Аррио Бархатный от зависти обрыдался бы.

Ну да ладно…

* * *

Сегодня у меня законный выходной.

Я сидела с утречка пораньше в самом удобном кресле библиотеки, поджав под себя хвост, и мирно читала книжку. Не какой-нибудь древний фолиант о теории магии или трактат по астрономии, нет — самый обычный детектив, который Рэрити посоветовала мне ещё месяц назад, а я всё никак не могла найти время.

В кои-то веки никуда не надо бежать сломя голову и спасать мир. Никаких стихийных бедствий, никаких злодеев, никаких друзей, вляпавшихся в очередное безумное приключение. Просто я, кресло, книга и тишина.

Спайк на кухне возился с примусом — я слышала оттуда негромкое позвякивание металла и довольное ворчание. Кажется, он наконец-то победил эту старую развалюху, которая в последнее время норовила пыхнуть дымом в самый неподходящий момент.

Лепота, словом.

Только вот за окном что-то больно уж долго темно.

Я оторвалась от книги и покосилась на окно. За ним было серо, как в сумерках, хотя по моим расчётам солнце должно было уже встать как минимум полчаса назад.

«Наверное, облака», — подумала я, возвращаясь к чтению. Погода в Понивилле всегда была предсказуемой ровно настолько, насколько Рейнбоу Дэш увлекалась выпендрёжем или новой книжкой о Дэринг Ду. Ничего нового...

Но потом начали орать пони.

Сначала я подумала, что мне показалось. Но звук нарастал, превращаясь в разноголосый гул, в котором можно было различить и возмущённые выкрики, и испуганные вопросы, и чей-то громкий, уверенный голос, пытающийся всех успокоить. Безуспешно.

А потом, перекрывая всю эту какофонию, раздалось:

— СО-О-О-ЛНЦЕ НЕ ВСТА-А-А-ЛО-О-О!

Я узнала этот голос из тысячи. Пинки Пай. Только её вопли могли просверлить уши и бетон, нарушая Великую Теорему Ауэрса, вне поля зрения. Бр-р-р...

— Нет, — прошептала я, закрывая книгу. — Только не сегодня. Только не сейчас.

С улицы донеслось:

— ВСЕ В БИБЛИОТЕКУ! ТВАЙЛАЙТ РАЗБЕРЁТСЯ!

— Пинки, хорош орать! — это уже был голос Эпплджек, но его почти не было слышно за продолжающимся галдежом.

Я откинулась в кресле и уставилась в потолок.

«Вот и всё, — подумала я с обречённостью пони, которая слишком много раз уже проходила через это. — Все мои надежды на тихий и спокойный день пошли Кризалис под хвост… вместе с самим днём, походу».

Я отложила детектив — в ближайшие несколько часов мне точно будет не до чтения — и подошла к окну, отодвигая занавеску.

На улице действительно было темно. Не то чтобы ночная тьма, нет — скорее, густые предрассветные сумерки, когда солнце вот-вот должно показаться из-за горизонта, но всё никак не может пересилить себя. Или когда того, кто должен его поднять, что-то задержало.

«Принцесса Селестия иногда может проспать или подхватить насморк…»

Я вспомнила тот случай, когда Пинки Пай, узнав, что принцесса Солнца чихнула во время аудиенции, немедленно объявила охоту на «личный насморк Её Величества» и пропала на три дня. Где она его искала, и зачем ей вообще понадобился чужой насморк — никто так и не выяснил. Сама Пинки на вопросы отвечала загадочным: «Он был экспериментально и оцифрованно нужен, но убежал не в тот цирк».

— И я даже знать не хочу, как такое возможно и зачем ей личный насморк — голова целее будет, — пробормотала я, глядя на серое небо. — Моя уже и так сломалась…

Селестия тогда, кстати, действительно простудилась и пролежала в постели целых два дня. И солнце поднимала Луна.

Но тогда солнце всё-таки вставало. Луна прекрасно справилась с обязанностями старшей сестры. А сейчас…

Сейчас солнца не было.

Я прижалась носом к стеклу, вглядываясь в горизонт. Ни золотистого свечения, ни первых лучей, ни даже намёка на то, что светило собирается появиться. Небо было пустым, серым и каким-то… выжидающим, что ли. Как будто оно само не знало, что ему делать.

«Неладно что-то в лошадатском королевстве», — подумала я мрачно, и мои уши прижались к голове. «Век расшатался, и уж конечно, кто, кроме одной несчастной фиолетовой заучки, должен эту кашу расхлёбывать?!»

Я уже набрала воздух в грудь, чтобы позвать Спайка и попросить приготовить мне кофе покрепче — предчувствовалось, что день будет долгим, — когда в дверь библиотеки постучали.

Нет, не так. В дверь попытались постучать. Потому что одновременно с первым ударом копыта по дереву вся комната наполнилась тёмно-синим свечением, воздух сжался, и в эпицентре магической вспышки материализовалась…

— Луна, тебя стучаться не учили?! — со смесью раздражения и облегчения выпалила я прежде, чем и сама успела подумать про вежливость. Проклятые нервы!

— Прости, времени на объяснения нет, — голос Луны был напряжённым, каким-то… сломанным, что ли. Она даже не обратила внимания на мою нетактичность — что настораживало ещё больше.

— И не ты ли говорила, что для воспитанных пони есть двери, а не телепорт? — продолжила я отчасти по инерции, а отчасти потому, что в голову уже лезли нехорошие догадки.

Луна шагнула ко мне, и в её глазах я увидела такое, что все вопросы и сомнения мгновенно испарились — мы в очередном толстом крупе! Там была паника. Холодная, с трудом сдерживаемая паника, которую тысячелетняя принцесса Ночи старалась не показывать, но которая просвечивала сквозь маску спокойствия, как огонь сквозь треснувшую стену.

— Что случилось с… — начала я, но договорить не успела.

Рог Луны вспыхнул, её магия обхватила меня, и мир вокруг завертелся, размазываясь в цветные полосы. Я почувствовала, как меня отрывают от пола, и только и успела, что взвизгнуть:

— Кобылять! Ты что творишь?!

— Прости, времени просто нет, — повторила Луна, и в её голосе мне послышались извиняющиеся нотки. Но она даже не замедлилась.

Телепорт выплюнул нас в знакомом до боли месте. Мои копыта с глухим стуком опустились на толстый, мягкий ковёр королевской опочивальни — тот самый, где я впервые была ещё жеребёнком, когда меня привезли в Кантерлот, чтобы я стала ученицей принцессы Селестии.

Я подняла глаза на огромную постель, и все мысли разом вылетели из опустевшей головы.

На кровати лежала Селестия.

Она была такой бледной, что почти сливалась с белыми простынями. Грива, обычно переливающаяся всеми цветами радуги, сейчас тускло мерцала, как далёкие звёзды в хмурую ночь. Глаза закрыты, ноздри не раздуваются, грудь не поднимается…

«Она не дышит», — пронеслась в голове ледяная мысль.

Ноги мгновенно стали ватными. По спине ледяными мурашками пополз ужас, сжимая горло, сдавливая грудь, не давая сделать вдох. Нет, нет, нет, только не это! Только не Селестия!..

— Селестия… — выдохнула я, и мой голос прозвучал как чужой, тонкий, испуганный.

— Она жива, — быстро сказала Луна, и эти слова ударили меня, заставив вынырнуть из бездны.

Я судорожно вздохнула, хватая воздух ртом.

— Она жива, — повторила Луна твёрже. — Но в коме.

— К-как?! — я поставила дрожащие копыта на край кровати, вцепившись в покрывало так, что побелели суставы. Я вглядывалась в безмятежную морду наставницы, пытаясь увидеть хоть какие-то признаки жизни. И, кажется, действительно заметила едва уловимое движение гривы. — Почему?! Что произошло?!

— Пока не знаю, — Луна осторожно накрыла сестру одеялом, поправила край, заботливо, почти нежно. Жест был такой привычный, словно она делала это тысячи раз. — Но выясню.

Она выпрямилась, и на секунду я увидела в ней не принцессу Ночи, не ту, кого когда-то боялась вся Эквестрия, а просто… младшую сестру, которая смотрит на старшую и не знает, что делать.

— Однако сейчас надо поднять солнце и успокоить пони и непони, — продолжила Луна, и её голос снова стал твёрдым, командным. — И угораздило же меня съездить в Империю невовремя…

Она замолчала, глядя в окно, где за серой пеленой угадывался спящий Кантерлот. А я смотрела на Селестию.

«Кома», — думала я, пытаясь унять дрожь в копытах. «Кома. Не магическая? Не проклятие? Не… не смерть. Просто… спит. Но почему?»

— Твайлайт, — голос Луны вернул меня в реальность. — Я должна вернуться к своим обязанностям. Но я не могу быть одновременно здесь и там. Я не знаю, что случилось с сестрой. Но если кто и сможет это выяснить…

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видела — не доверие даже, а… надежда. Отчаянная, почти молящая надежда.

— …то это ты.

Я сглотнула. Снова посмотрела на Селестию — такую большую и такую беззащитную сейчас.

— Я… я попробую, — сказала я, и голос мой прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я сделаю всё, что смогу.

Луна кивнула, и в этом кивке было столько благодарности, сколько я не видела за все годы знакомства.

— Я ненадолго, — сказала она. — Как только солнце взойдёт, я вернусь.

Она шагнула к балкону, расправила крылья и уже на пороге обернулась.

— И… Твайлайт.

— Да?

— Спасибо.

Она взмыла в серое небо, и через секунду её силуэт растаял в предрассветных сумерках.

А я осталась стоять посреди королевской опочивальни, глядя на спящую принцессу Солнца, и чувствовала, как страх постепенно сменяется холодной, ясной решимостью.

«Хорошо, — сказала я себе, глубоко вздохнув и выпрямляясь. — Хорошо. Я — лучшая ученица принцессы Селестии. Я — элемент магии. Я разбиралась с Дискордом, с Кризалис, с Тьмой, в конце концов. Я смогу разобраться и с этим».

Я подошла ближе к кровати, всматриваясь в черты наставницы.

— Селестия, — тихо сказала я, обращаясь к ней так, как делала это тысячу раз на уроках. — Я не знаю, что с тобой случилось. Но я выясню. И я тебя разбужу. Даже если для этого мне придётся перерыть всю королевскую библиотеку, даже если мне придётся вызвать Дискорда, даже если…

Я запнулась, потому что голос предательски дрогнул.

— Даже если мне придётся самой научиться поднимать солнце, — закончила я шёпотом.

Селестия не ответила. Она лежала неподвижно, и только грива её чуть-чуть мерцала в полумраке.

Я вытерла глаза, которых предательски защипало, и оглядела комнату, прикидывая, с чего начать.

Кровать, столик с пустым блюдцем и недопитой чашкой чая, книжка на ковре — «Сто способов приготовить безе», — огрызок яблока, валяющийся рядом…

«Объелась на ночь, — подумала я с неожиданным раздражением, которое помогло взять себя в копыта. — Как всегда. Тортики, яблоки, безе… Селестия! Ну сколько можно?!»

Вздохнув, подошла к столику, понюхала чашку.

— Лаванда, — определила я. — И… ваниль? Нет, что-то ещё.

Я оглянулась на спящую принцессу.

— Ладно, — сказала я вслух, чувствуя, как в груди разгорается привычный, знакомый огонёк — огонёк исследователя, мага и просто пони, которая привыкла доводить дела до конца. — С чего начнём?

Комната молчала. Селестия спала. Где-то далеко за окнами раздавались встревоженные голоса — пони Кантерлота начинали понимать, что рассвет не наступил.

А я стояла посреди королевской опочивальни, и думала о том, что, наверное, Луна была права, когда называла меня фиолетовой заучкой.

Потому что только фиолетовая заучка в такой ситуации вместо того, чтобы впасть в истерику, начинает искать улики в недопитом чае и книжке про безе.

«Ну что ж, — подумала я. — Придётся оправдывать прозвище».

Я взяла книжку с пола, раскрыла её, зачем-то понюхала страницы — на всякий случай, и начала осматривать комнату, превращая королевскую опочивальню в место преступления, а себя — в детектива.

Где-то в небе над Кантерлотом принцесса Луна поднимала солнце.

С примусом как раз было закончено, когда из зала донеслись вопли возмущенной Твайлайт. Прислушавшись, я доливаю горячий чай в ещё одну чашку и выглядываю из кухни уточнить, не угодно ли принцессе Луне печенек или пончиков — но обеих пони уже и не было. В зале витает слабенький запах лаванды. то есть, принцесса Луна перенесла фиолетовую заучку, вероятнее всего, в покои Селестии.

Подобрав валяющуюся в кресле книжку, смотрю название, чтоб знать, на какую полку её вернуть. «Драко…»

Из раскрытых страниц вываливается Пинки Пай и розовым ураганом мечется по дуботеке, безостановочно тараторя. В потоке слов, щедро сдобренном междометиями и восклицаниями я уловил лишь «Твайлайт» и «утро», и за каким-то надом необходимо срочно…

— Солнце встало, солнце встало, просыпайся и вставай! — выдала кучерявая аномалия чуть более осмысленное, подскочив к окну и узрев долгожданный рассвет. И с ликующим «гиппо-гипп-ура!» сиганула на улицу успокаивать народ.

Вздохнув, я пожал плечами, глядя на окно, створки которого остались закрытыми и снова наклонился за обронённой книгой.

О, тут про драконов, классно! Незаметно для себя вчитываюсь.

Дракон ли я? Конечно, дракон, самый всамделишный! И, как любому настоящему дракону мне необходимы сокровища и прекрасная принцесса. О, Рэрити, прекраснейшая из принцесс, и я докажу ей свою любовь, одарив несметными богатствами!

Так, принцесса у меня есть, а вот богатства? Подсев к столу, сосредоточенно штудирую страницы… Ага, драконы обычно хранят сокровища в горных пещерах. И не уходят от них далеко. Так-так, горные пещеры.

На страницах книги драконы изображены как огромные чешуйчатые ящеры с лапами и крыльями, и все вокруг них в дыму и пламени.

Э-э, а вот с крыльями у меня недочет — крыльев-то и нет, да и пламень изрыгаю сугубо почтовый, бездымный.

Да-а… отложив книгу, задымываюсь… так, про дым, что там про дым, а?.. Да, однажды я отрыгнул письмо к Твайлайт с просьбой Ее Величества Селестии прогнать дракона, который спал в горе и норовил задымить всю Эквестрию.

В итоге дракона прогнала Флаттершай, наорав на него так, что сконфуженный бедолага удрал, бросив всё.

— О!

Я аж подскочил на табуретке. Если дракон улетел так спешно, значит, сокровища он тоже бросил! И я должен сейчас же найти все эти горы золота и камней, и объявить их своими! Точно!

Уже подбегая к двери дуботеки, подумал, что следует оставить записку для Твайлайт, мол, скоро вернусь богатым. А, не, она в Кантерлоте застряла надолго, я два раза успею сбегать до горы и обратно. М-м, вкусные рубинчики, сапфирчики, я иду к вам!

Поразмыслив, я всё же вернулся, чтоб поставить книгу о драконах на полку, да прихватить с собой одну из книг с Дэринг Ду.

Соблазнённая ещё не читанной книгой Рейнбоу Дэш шустро доставила меня к нужной горе аккурат до входа и смоталась обратно, уткнувшись носом в страницы.

Я осторожно заглянул в бывшее драконье логово. Ну, или, новое моё логово. Сопутствующие дракону запахи выветрились, из сумрака пещеры веяло простой сыростью. И металлом. Золотом!

Покумекав над огненным своим дыханием, я вскоре смог с третьей попытки зажечь искрой сухую ветку, не отправив ее в Кантерлот на голову принцессы Селестии, и с этим факелом вошел в пещеру.

Под ногами то и дело хрустели куски сталактитов, отломанных со сводов пещеры прошлым ее весьма габаритным обитателем.

Но вот, пройдя коротким коридором, я вышел в большой зал, и обомлел от восхищения, с восторгом глядя, как отсветы пламени прыгают по граням множества драгоценных камней и монет.

Тихонько подобрав лежащий у самых лап рубин, схрупал его, наслаждаясь вкусом рассыпающегося на мелкие частицы кристалла.

Да! Я внезапно чувствую себя целостным и завершённым, наконец найдя недостающую часть своей сущности — сокровища, без которых любой дракон и не дракон вовсе, а так, ящерица. Восторг и страсть переполняют меня, срываясь с губ трепещущими язычками огня. Гребень встал дыбом, а хвост, невольно извивающийся, задевает ноги.

Твайлайт права — книги не врут. Всё в точности так как и написано про драконов! Подпрыгивая от радости, я побежал на вершину огромной горы золота.

Вскарабкавшись по осыпающимся склонам, я отдышался, принял гордую позу и, подняв факел над головой, пафосно изрёк:

— Я, дракон Спайк Великий и Благородный сим на века объявляю себя хозяином горы и всего, на ней растущего и в ней сокрытого!

Сон был прекрасным.

Селестия никогда не помнила своих снов — тысячелетия правления приучили её просыпаться с ясной головой, без сожалений о том, что виделось в царстве Морфея. Но сейчас она спала так глубоко, так безмятежно, как не спала, наверное, со времён своей юности.

Она была везде и нигде одновременно. Она была каждой монетой, каждым драгоценным камнем, каждым золотым слитком. Она чувствовала тяжесть веков, скрытую в этих сокровищах, слышала их безмолвные истории — о пони, которые когда-то держали эти монеты в копытах, о драконе, который собрал их в эту гору, о времени, которое текло сквозь металл, как вода сквозь перья.

И ей было хорошо. Спокойно. Свободно.

А потом золото зашевелилось.

Сначала это было едва уловимое ощущение — чужое присутствие, вторгшееся в её сон. Кто-то маленький, суетливый, неуклюжий карабкался по склону горы, цепляясь когтями за монеты, заставляя их звенеть и скатываться вниз мелкими лавинками.

«Что…» — сонная мысль шевельнулась в глубине золотого царства.

Монеты тихо позвякивали, передавая друг другу вибрацию чужих шагов. Селестия чувствовала каждое движение незваного гостя — вот он ухватился за край старинного кубка, вот поскользнулся на россыпи сапфиров, вот с трудом выдирает коготь из сплетения золотых цепочек.

«Кто посмел…»

Она медленно, лениво собирала свою сущность воедино, стягивая её с каждой монетки, с каждого камешка. Это было похоже на пробуждение после долгой спячки — хотелось ещё немножко полежать, потянуться, не спеша открыть глаза. Но чужое присутствие настойчиво пульсировало в золоте, не давая снова раствориться в блаженной неге.

А потом этот кто-то вскарабкался на самую вершину горы, и по пещере разнеслось:

— Я, дракон Спайк Великий и Благородный, сим на века объявляю себя хозяином горы и всего, на ней растущего и в ней сокрытого!

Голос был тонкий, звонкий, полный непомерной самоуверенности и детского восторга. И очень, очень знакомый.

Селестия наконец открыла глаза.

Она всё ещё была растворена в золоте — её призрачная сущность обтекала монеты, переливалась в гранях камней, мерцала в полировке металла. Но теперь она смотрела наружу, на маленькую фигурку, стоящую на вершине сокровищ.

Спайк.

Маленький фиолетовый дракончик с факелом в лапе, весь в золотой пыли, с горящими от азарта зелёными глазами, стоял на горе золота, как завоеватель на покорённой вершине. Его гребень гордо топорщился, хвост победно извивался, а на морде сияло выражение абсолютного, ничем не омрачённого счастья.

«Спайк, — подумала Селестия, и в этой мысли смешались изумление, лёгкое раздражение и… умиление. — Дракончик Твайлайт. Он что, всю дорогу от Понивилля сюда добирался? Ради… этого?»

Она посмотрела на гору золота, на себя, растворённую в нём, на маленького дракончика, который уже начал приплясывать на монетах, прикидывая, с чего бы начать подсчёт сокровищ.

«Ну уж нет, — содрогнулась Селестия, и в её призрачной груди вскипело праведное возмущение. — Это золото первая нашла я. Я, принцесса Селестия, правительница Эквестрии, хозяйка солнца и… и просто пони, которая заслужила маленький отпуск и большую гору сокровищ. А этот мелкий наглец врывается и объявляет себя хозяином?!»

Она представила, как Спайк уносит отсюда мешки с золотом, как тратит его на… ну, на что дракончики обычно тратят деньги? На драгоценные камни, наверное. Или на игрушки. Или на подарки для Рэрити.

«Рэрити, — мысль пришла некстати. — Он же ради неё старается. Чтобы доказать свою любовь…»

Гнев чуть-чуть остыл. Селестия вздохнула и посмотрела на Спайка. Тот уже спустился с вершины и с упоением запускал когти в груду монет, подбрасывая их в воздух и ловя на лету.

— Сапфиры! — вопил он. — Рубины! Изумруды! Да тут целое состояние! Рэрити, я иду к тебе!

«Рэрити, — снова подумала Селестия. — Милая пони, талантливая, с хорошим вкусом. И Спайк… он правда старается. Он же дракон. Для дракона сокровища — это… почти как для меня солнце».

Она помолчала, наблюдая, как Спайк сгрёб в охапку горсть изумрудов и прижал их к груди, закрыв глаза от блаженства.

«Но позволить ему просто так забрать моё золото? Нет. Это было бы нечестно. И… не весело».

В груди Селестии вновь шевельнулось то самое озорство, которое уже успело проявить себя в Кантерлоте минувшей ночью.

«Сейчас ты узнаешь, каким бывает драконье золото!» — подумала аликорн, спросонок пытаясь подняться.

И тут произошло нечто, чего она сама не ожидала.

Она просто захотела встать. Не как призрак, парящий над сокровищами, а как… как часть этих сокровищ. Она потянулась к золоту, и золото потянулось к ней. Монеты дрогнули, зашевелились, заструились вверх, собираясь в единую форму, подчиняясь её воле.

Селестия ахнула — мысленно, потому что рта у неё пока не было, и с удивлением обнаружила, что она может это делать. Легко, как во сне — а может, она и правда ещё спала? — она формировала из золота тело. Огромное тело. Чешуйчатое, сверкающее, с длинной шеей, мощными лапами, огромными крыльями и длинным шипастым хвостом.

Золотой дракон вырастал из горы сокровищ, как цветок из земли.

Спайк, услышав грохот, обернулся.

Факел выпал из его лап.

— А-а-а-а… — протянул он тонким, испуганным голоском, глядя, как из груды монет поднимается огромная золотая морда с горящими глазами.

Глаза были пурпурными, как у принцессы Селестии. Но Спайк сейчас был слишком напуган, чтобы заметить это сходство.

Золотой дракон, сформированный из тысяч монет, украшений и драгоценных камней, возвышался над пещерой. Каждая его чешуйка была монетой, каждый коготь — заострённым кинжалом, каждый зуб — огранённым кристаллом. Он сверкал и переливался в свете упавшего факела, отбрасывая на стены тысячи золотых бликов.

И он смотрел на Спайка.

Спайк попятился, поскользнулся на монетах и кубарем покатился вниз по склону, но огромная золотая лапа мягко, но непреклонно поймала его за гребень и подняла в воздух.

— М-м-м, — раздался голос, рокочущий, как камнепад, гулкий, как колокольный звон, но в нём всё же проскальзывали нотки, очень похожие на… насмешку? — И кто же это тут у нас такой маленький, а туда же — хозяин горы?

Спайк болтался в воздухе, судорожно цепляясь за золотой палец, сжимающий его гребень.

— Я… я… — заикаясь, пролепетал он. — Я дракон Спайк! Великий и Благородный! И… и…

— И наглый, — закончил за него золотой дракон. — Очень наглый. Ты хоть знаешь, что бывает с теми, кто приходит в чужое логово и объявляет чужое золото своим?

Спайк побелел. Для дракона это было впечатляющее достижение.

— Я… я не знал, что здесь кто-то есть! — выпалил он. — Пещера была пустая! Дракон, который здесь жил, улетел! Флаттершай его прогнала! А сокровища остались! Значит, они ничьи!

— Ничьи? — голос дракона стал опасным, низким. — Ты решил, что сокровища, собранные за многие годы, могут быть «ничьими»? Ты решил, что можешь просто прийти и забрать то, что копилось веками?

Спайк судорожно сглотнул. Из его пасти вырвался маленький, перепуганный язычок зелёного пламени, который тут же погас.

— Я… я просто хотел… — голос его дрожал. — Рэрити… я хотел доказать ей… что я настоящий дракон… что я могу быть её рыцарем… с сокровищами…

Золотой дракон замер. В его пурпурных глазах промелькнуло что-то мягкое, почти материнское и странно знакомое.

— Рэрити, значит, — произнёс он уже не так грозно, и перехватил Спайка поудобнее. — И ты думаешь, что Рэрити нужны сокровища?

— А разве нет? — Спайк всхлипнул, повисая на золотом пальце. — Она же такая красивая, такая элегантная… она достойна самого лучшего! А я… я просто маленький дракон без крыльев, без настоящего огня, без сокровищ… какой из меня дракон?

В пещере стало тихо. Только монеты тихо позвякивали, ручейками струясь по огромному телу.

Селестия смотрела на маленького дракончика, висящего на её золотом пальце, и чувствовала, как гнев уходит, уступая место чему-то совсем другому.

«Он же ребёнок, — подумала она. — Совсем ещё ребёнок. И он так хочет быть настоящим драконом… так хочет, чтобы его любили…»

Она вспомнила себя в его возрасте. Такой же неуверенной, такой же жаждущей доказать, что она чего-то стоит. Тысяча лет на троне — долгий срок, чтобы забыть, каково это. Но сейчас, в этом золотом теле, среди этих сокровищ, она вдруг вспомнила.

— Слушай меня, маленький дракон, — сказала она, и голос её смягчился, хотя всё ещё рокотал, как далёкий гром. — Настоящим дракона делают не крылья, не огонь и не горы золота.

Спайк замер, глядя в огромные пурпурные глаза.

— Настоящий дракон — это тот, кто верен своему слову, кто заботится о тех, кто ему дорог, кто не боится признавать свои ошибки и становится лучше. Ты уже настоящий дракон, Спайк. Ты спасал Эквестрию, ты помогал Твайлайт, ты был верным другом и надёжной опорой. Это стоит больше, чем любая гора золота.

Спайк открыл рот, потом закрыл. Его глаза стали огромными, влажными.

— Но… Рэрити… — прошептал он.

— Рэрити, — золотой дракон чуть наклонил голову, и от этого движения посыпалась мелкая золотая пыль, — если она тебя любит, то не за сокровища. А если любит за сокровища… то стоит ли она того?

Спайк молчал, обдумывая эти слова.

— А вы… — спросил он наконец, — вы поэтому здесь? Вы охраняете сокровища?

Золотой дракон молчал секунду. Потом в его глазах зажёгся тот самый огонёк, что недавно пугал фрейлин в Кантерлотском замке.

— Я? — переспросил он, и в голосе его послышались нотки, удивительно напоминающие смех. — Я здесь потому, что это мои сокровища. И я не намерен ни с кем их делить.

Он опустил Спайка на землю, прямо у выхода из пещеры, и тот, едва коснувшись лапами пола, подскочил, как ужаленный.

— Беги, маленький дракон, — сказал золотой дракон, и в его голосе уже явственно слышалась усмешка. — И в следующий раз, прежде чем объявлять себя хозяином чего-либо, убедись, что настоящий хозяин не спит внутри.

Спайк не заставил себя упрашивать. Он рванул из пещеры со скоростью, которой позавидовала бы самая быстрая пегаска, и его вопль: «Я НИКОГДА НЕ ВЕРНУСЬ СЮДА НИ ЗА КАКИЕ СОКРОВИЩА!» долго ещё эхом разносился по горам.

Селестия смотрела ему вслед, и её золотое тело сотрясалось от беззвучного хохота. Монеты позвякивали, осыпаясь с её боков мелкими каскадами, и этот звон был похож на смех — тысячеголосый, звенящий, счастливый.

— Ох, Спайк, — прошептала она, когда фиолетовый дракончик скрылся за поворотом, и её голос уже не гремел, как камнепад, а был почти обычным — её собственным, только с лёгким металлическим отзвуком. — Прости, маленький. Но это был хороший урок. И, может быть, когда-нибудь ты вспомнишь его с улыбкой.

Она посмотрела на гору золота, которая после её «рождения» заметно уменьшилась. Большая часть сокровищ теперь была частью её тела — монеты покрывали её чешуёй, камни сияли в глазах, самоцветы украшали гребень.

— А теперь, — сказала она вслух, и в голосе её зазвучала королевская решимость, — пора возвращаться.

Она сосредоточилась, и — все сокровища, до последнего камешка, всё золото до последней монетки, что лежали в пещере, — потянулись к ней. Они втекали в её тело, становилось её плотью, её силой. Селестия чувствовала, как тяжесть сокровищ наполняет её, делает огромной, могучей, почти непобедимой в своей мощи.

Когда последняя монета заняла своё место на её золотом теле, в пещере не осталось ничего. Только серый камень, сталактиты на сводах да упавший факел Спайка, догорающий на полу.

Селестия — золотой дракон величиной с небольшой замок — повернулась к выходу, расправила огромные крылья, и от этого движения по стенам пещеры хлестнули золотые искры. Факел потух.

— В Кантерлот, — произнесла она, и в её голосе снова зарокотал металл. — Королевской волей принцесса Селестия постановляет: всё найденное золото подлежит единоличному переносу в столицу Эквестрии. Для закупки тортиков. И не только.

Она шагнула к выходу, и земля под её лапами дрогнула. Ещё шаг — и золотой дракон вышел из пещеры, сверкая среди скал как второе солнце.

Внизу, в долине, где-то на полпути к Понивиллю крошечная фиолетовая точка отчаянно спасалась бегством. Селестия проводила её взглядом и улыбнулась.

— Счастливого пути, маленький дракон, — сказала она тихо. — Передавай привет Твайлайт. Я скоро буду.

Она расправила крылья, набрала высоту и полетела на восток, туда, где за серой пеленой облаков угадывался Кантерлот — её дом, её город, её королевство.

И где её тело спало без души, ожидая её возвращения.

* * *

Золотой дракон летел над Эквестрией, и пони внизу поднимали головы, глядя на сверкающее чудо в небе, и не знали, бояться им или радоваться.

А солнце тем временем встало. Медленно, неохотно, но встало — принцесса Луна делала всё, что могла, чтобы удержать небесный порядок, нарушенный отсутствием старшей сестры.

И только одна маленькая фиолетовая точка, мчащаяся в сторону Понивилля, знала, что золотой дракон — это вовсе не дракон.

Но Спайк был слишком напуган и слишком зол на себя, чтобы об этом думать. Он мчал домой, на бегу придумывая историю о том, как победил гигантского золотого стража сокровищ в честном бою, но решил оставить сокровища ему из великодушия.

Твайлайт, конечно, не поверит. Но попробовать-то можно.

— …и тогда я подумала, что, возможно, это некая форма астральной проекции, — говорила Твайлайт, расхаживая взад-вперёд по королевской опочивальне, словно по аудитории во время особо сложной лекции. — Я читала о подобных случаях в «Трактате о пограничных состояниях сознания» профессора Стабилуса. Там описывались ситуации, когда магически одарённые пони во сне случайно отделяли свою духовную сущность от физического тела, особенно если…

— Твайлайт, — перебила её Луна, стоящая у окна и всматривающаяся в голубое небо.

— …особенно если перед сном они употребляли тяжёлую пищу или находились в состоянии глубокого расслабления, — продолжила Твайлайт, не сбавляя темпа. — И в таких случаях тело впадает в коматозное состояние, а душа… душа…

— Твайлайт! — голос Луны стал резче, и фиолетовая единорожка наконец остановилась, переведя дыхание.

— Что? — спросила она, и в её глазах читалось: «Ну почему вы меня перебиваете, я же почти докопалась до истины!»

— Сядь, — сказала Луна, и в её голосе звучал не приказ, скорее просьба, подкреплённая столетиями привычки повелевать. — Ты уже полчаса меришь копытами этот ковёр. Селестии от этого не легче, а у меня начинает кружиться голова.

Твайлайт открыла рот, чтобы возразить, но посмотрела на Луну и осеклась. Принцесса Ночи выглядела уставшей. Не физически — магия и бессонница были для неё привычным делом, — а как-то… внутренне. Будто тяжесть ответственности, свалившаяся на неё этим утром, придавила её сильнее, чем любая магическая ноша.

— Простите, — тихо сказала Твайлайт, опускаясь на пуфик у кровати Селестии. — Я просто… я не могу сидеть на месте. Я должна что-то делать.

— Я знаю, — Луна отвернулась от окна и посмотрела на спящую сестру. — Я тоже.

Они замолчали. В опочивальне было тихо — только мерное, спокойное дыхание Селестии нарушало эту тишину, напоминая о том, что жизнь в белом теле ещё теплится, но сама принцесса где-то далеко.

— Астральная проекция, — задумчиво произнесла Луна, возвращаясь к прерванному разговору. — Ты думаешь, её душа просто… улетела?

— Это самое вероятное объяснение, — Твайлайт кивнула, и её голос снова набрал скорость, выдавая волнение. — Я проверила все магические датчики — нет ни признаков проклятия, ни отравления, ни магического истощения. Селестия просто… спит. Очень глубоко. И не просыпается. А если она случайно вышла из своего тела во сне…

— То её душа сейчас где-то гуляет, — закончила Луна, и в её голосе послышались странные нотки. — И, скорее всего, прекрасно проводит время, пока мы тут сходим с ума от беспокойства.

Твайлайт удивлённо посмотрела на принцессу Ночи.

— Вы думаете, она… гуляет?

— Я знаю свою сестру, — Луна усмехнулась, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти нежное. — Если она каким-то образом освободилась от своего тела, то первым делом… ну, не сидеть же ей сложа копыта, верно? Селестия всегда была… озорной. Когда она уже была взрослой пони, а я ещё жеребёнкой, она вечно втягивала меня в какие-то авантюры. Я была серьёзной, ответственной, а она…

Луна замолчала, глядя в потолок, и Твайлайт с удивлением заметила, что губы принцессы Ночи чуть заметно подрагивают в улыбке.

— …а она всегда искала приключения на свой… ну, ты поняла.

— Но почему она не вернулась? — спросила Твайлайт. — Солнце-то надо поднимать!

— Потому что она знала, что я справлюсь, — просто ответила Луна. — И, возможно, потому что ей просто хотелось отдохнуть. Ты даже не представляешь, Твайлайт, каково это — тысячу лет каждое утро вставать затемно, чтобы поднять солнце. Ни одного выходного. Ни одного: «Я сегодня не хочу, пусть Луна подежурит». И всё это — с улыбкой, с чувством долга, с мыслью о том, что Эквестрия ждёт.

Она подошла к кровати, поправила сползшее одеяло.

— Моя сестра заслужила маленький отпуск. Даже если этот отпуск — внезапная кома.

— Но… — Твайлайт замялась, не зная, как выразить то, что её беспокоило. — А если она не может вернуться? Если она застряла где-то там, в астрале? Или если с ней что-то случилось?

Луна открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь опочивальни с грохотом распахнулась, и на пороге возник капитан стражи. Его золотые доспехи были покрыты пылью, грудь тяжело вздымалась, а в глазах застыл плохо скрываемый ужас.

— Ваше Высочество! — выпалил он, обращаясь к Луне. — Простите за вторжение, но… там… в городе…

— Докладывать по форме! — рявкнула Луна, мгновенно превращаясь из задумчивой сестры в грозную принцессу.

Капитан вытянулся в струнку, хотя его хвост предательски дрожал.

— Над городом замечен крупный объект, Ваше Высочество! Дракон! Огромный золотой дракон! Он летит прямо на Кантерлот! Пегасы-погодники не могут его остановить, стрелковые расчёты готовятся к обороне, но… но его размеры… мы никогда не видели таких…

— Золотой дракон? — переспросила Луна, и в её голосе Твайлайт уловила странную ноту.

— Да, Ваше Высочество! И… — капитан запнулся, — от него исходит магия. Солнечная магия. Очень сильная. Наши маги никогда не чувствовали ничего подобного.

Твайлайт и Луна переглянулись.

— Солнечная магия, — медленно произнесла Твайлайт. — Золотой дракон. Луна, вы не думаете…

— Я знаю, — ответила Луна, и в её глазах зажглось что-то, очень похожее на ярость. — Селестия!

Она метнулась к балкону, выглянула в серое небо, и оттуда донеслось её сквозь зубы:

— Кобылять! Она что, нашла золото? Драконье золото? И теперь… она вся в нём? Она же… она же буквально стала сокровищем!

Твайлайт подбежала к ней, выглянула наружу и ахнула.

Вдалеке действительно летел дракон. Он был огромен. Его тело сверкало в голубом небе так ярко, что казалось, будто взошло второе солнце. Каждая чешуйка переливалась золотом, каждый взмах крыла отбрасывал снопы искр, а длинный хвост оставлял за собой след из мерцающей пыли.

Дракон был красив. И страшен. И абсолютно, совершенно невозможен.

— Ваше Высочество! — капитан стражи, тоже выглянувший на балкон, побледнел под шлемом. — Прикажете открыть огонь?

— Нет! — рявкнули Луна и Твайлайт одновременно.

— Это… — Луна запнулась, подбирая слова. — Это… особый гость. Я сама им займусь. Твайлайт, ты остаёшься здесь. Смотри за Селестией.

— Но…

— Это приказ, — Луна не терпела возражений. Она шагнула на балкон, и её тело окуталось тёмно-синей магией. Серебряная броня, сотканная из лунного света и древних рун, покрыла её с головы до копыт. Рог полыхнул холодным пламенем. — Я должна встретить сестру. И, возможно, спасти её от неё же самой.

Она исчезла во вспышке телепортации, оставив Твайлайт на балконе, смотрящую вслед золотому дракону, который уже снижался, выбирая место для посадки.

* * *

Главная площадь Кантерлота в час рассвета была пуста. Фонари догорали, отбрасывая длинные тени на мостовую, и ни одна живая душа не рисковала выходить на улицу, видя, как с неба спускается золотое чудовище.

Дракон приземлялся тяжело, но аккуратно — насколько вообще может быть аккуратно существо размером с замок. Его лапы коснулись площади, и мостовая жалобно хрустнула под тяжестью тела. Хвост, описав широкую дугу, задел пару уличных фонарей — те с треском вылетели из земли, оставив после себя дымящиеся воронки.

— Осторожнее! — раздался голос Луны, и она материализовалась в десятке шагов от драконьей морды, сияющая серебром, грозная, как сама ночь.

Дракон склонил голову, и его аметистовые глаза — удивительно знакомые глаза — встретились с глазами аликорна.

Луна смотрела и не верила. Солнечная магия, исходящая от этого монстра, была такой родной, такой близкой… Она чувствовала её каждым волоском своей шерсти, каждой клеткой своего тела. Эту магию она знала тысячу лет. Эту магию она любила и ненавидела, боялась и обожала.

— Селестия? — спросила она, и голос её дрогнул, потеряв всю напускную суровость.

Золотой дракон кивнул. Огромная голова опустилась ниже, и из пасти, сверкающей бриллиантовыми зубами, раздался голос — раскатистый, металлический, но безусловно её, Селестии:

— Привет, Луни. Не ожидала меня так рано?

Луна открыла рот, закрыла. Потом сделала глубокий вдох, и из её груди вырвался звук, очень похожий на рык.

— Ты! — заорала она, взлетая и зависая прямо перед драконьей мордой, сверкая серебряными доспехами. — Ты! Ты хоть представляешь, что тут творилось?! Ты проспала подъём! Солнце не встало! Пони в панике! Я чуть с ума не сошла, думая, что ты умерла или… или…

— Или нашла гору золота и решила немного отдохнуть? — закончила Селестия, и в её голосе явственно слышалась улыбка.

Луна зависла в воздухе, тяжело дыша. Её броня тускнела, серебряный гнев уступал место чему-то другому — облегчению, отчаянию, любви и злости одновременно.

— Дура, — сказала она тихо, и в её глазах заблестели слёзы. — Ты — дура, Селестия. Старая, безответственная дура.

— Это правда, — согласился золотой дракон, и его огромная морда чуть склонилась набок, словно в попытке заглянуть сестре в глаза. — Но я же тебя люблю. Ты меня простишь?

Луна шмыгнула носом, смахивая слезу копытом, и постаралась придать голосу максимальную суровость:

— Это зависит от того, зачем ты прилетела. И почему ты… выглядишь как… как…

— Как моя новая сокровищница? — Селестия чуть приподняла крыло, и золотые монеты с тихим звоном осыпались с него на мостовую. — Я нашла пещеру, Луни. Полную золота. Драконьего золота. И я решила… забрать его с собой.

— Забрать… с собой? — Луна перевела взгляд с дракона на рассыпанные монеты, потом обратно. — Ты хочешь сказать, что ты… ты и есть это золото? Ты вся из него?

— Я в нём, — поправила Селестия. — Моя душа… растворилась в сокровищах. Это было… неожиданно приятно. А потом пришлось немного напугать одного маленького дракона, который решил, что может стать хозяином моей горы.

— Спайка? — догадалась Луна.

— Его самого. Но теперь он, надеюсь, усвоил урок.

Луна покачала головой, не зная, смеяться ей или плакать.

— И что ты собираешься делать со всем этим золотом? — спросила она, обводя копытом драконью тушу. — Оно же всё… в тебе.

— Ах да, — Селестия, кажется, только сейчас вспомнила о цели своего визита. — Мне нужен портал в сокровищницу Кантерлота.

— В… сокровищницу? — Луна моргнула. — Зачем?

— Это моё золото, — в голосе дракона послышались королевские нотки, — и я хочу, чтобы оно хранилось там, где ему положено. В казне Эквестрии. Для… гм… государственных нужд.

— Государственных нужд, — повторила Луна с подозрением. — И что это за нужды?

— Тортики, — просто ответил золотой дракон. — Много-много тортиков. Для всей Эквестрии. Я заслужила.

Луна посмотрела на сестру. На её золотую чешую, сверкающую в ясном свете утра. На её огромные пурпурные глаза, смотрящие с такой надеждой, с таким озорством, что тысячелетия правления исчезали, и перед ней был не принцесса Солнца, а та самая старшая сестра, которая когда-то таскала её в запретные пещеры за сокровищами.

— Ладно, — вздохнула Луна. — Ладно, упрямица. Открою я тебе портал. Но если ты хоть одну монету потратишь не на тортики, а на что-то ещё…

— Что? — невинно поинтересовался дракон. — На что ещё можно тратить золото?

Луна фыркнула, но не удержалась от улыбки. Она поднялась выше, рог её полыхнул тёмно-синим, и прямо перед драконом, у самой земли, открылся портал — мерцающий серебром проём, ведущий в глубины Кантерхорна, в ту самую сокровищницу, где хранились богатства Эквестрии.

— Прошу, — сказала она с поклоном, в котором, впрочем, сквозила насмешка. — Ваше Величество.

Золотой дракон кивнул, шагнул вперёд, и огромное тело его, сжавшись, протиснулось в портал. Луна, взмахом телекинеза подобрав оставшиеся монеты, последовала за ним, и они оказались в просторном горном зале, где стены были выложены золотыми слитками, а в сундуках хранились сокровища, собранные за тысячу лет правления.

Селестия — золотой дракон — огляделась, выбирая место.

— Здесь, — сказала она, становясь в центре зала. — Здесь будет хорошо.

Луна замерла у входа, наблюдая.

— Селестия, — позвала она. — А как ты… вернёшься? Твоё же тело там, в опочивальне. Твайлайт с ним сидит. А ты…

Дракон повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то очень важное.

— Оставшееся от меня кольцо… надень на рог Селестии.

— Кольцо? — Луна непонимающе уставилась на сестру. — Какое кольцо?

Но дракон уже не ответил. Он начал таять.

Это было похоже на закат — медленный, величественный, неизбежный. Золотая чешуя осыпалась с тела, превращаясь в монеты, которые с тихим звоном падали на каменный пол. Длинные крылья распадались на тысячи золотых пластин, каждая из которых, кружась, опускалась вниз. Огромная голова растаяла последней, и из неё высыпались драгоценные камни — рубины, сапфиры, изумруды, алмазы — которые разлетелись по залу, занимая свои места в общей сокровищнице.

Селестия — душа, растворившаяся в золоте, — сортировала себя сама.

Монеты ложились к монетам, образуя аккуратные столбики. Драгоценные камни скатывались в отдельные сундуки, подбираясь по цвету и размеру. Кубки и подносы выстраивались ровными рядами на полках. Украшения — ожерелья, диадемы, браслеты — развешивались на специальных крючьях, словно их разбирала самая искусная служанка.

Луна стояла и смотрела, как сокровища разлетаются по казне, и в голове у неё было пусто от изумления.

Когда последняя монета заняла своё место, а последний камень скатился в нужный сундук, на полу, в центре зала, осталось лежать только одно сокровище — изящное золотое кольцо с крупным бриллиантом. Камень сиял внутренним светом, переливался всеми цветами радуги, и в нём, глубоко-глубоко, мерцал огонёк, очень похожий на маленькое солнце.

Луна медленно подошла и подобрала кольцо. Оно было тёплым. Живым.

— Селестия, — прошептала она, держа артефакт на копыте. — Ты… ты серьёзно? Ты превратила себя в кольцо?

Кольцо не ответило. Но оно было тёплым. И это было главным.

* * *

Луна вышла телепортом в опочивальне, где Твайлайт по-прежнему сидела у кровати Селестии, вцепившись в покрывало так, будто от этого зависела её жизнь.

— Луна! — воскликнула она, вскакивая. — Что там? Дракон? Он… он…

— Всё в порядке, — Луна подошла к кровати, и её голос был спокойным, почти безмятежным. — Дракон рассыпался. В общем, всё хорошо.

— Рассыпался?! — Твайлайт вытаращила глаза. — Как это — рассыпался?

— Потом объясню, — Луна подняла кольцо, и бриллиант сверкнул в полумраке, отбрасывая на потолок маленькую радугу. — А сейчас… сейчас я попробую разбудить мою безответственную сестру.

Встав у изголовья кровати, Луна осторожно надела кольцо на рог спящей Селестии. Золото мягко засияло, бриллиант вспыхнул ярким солнечным светом, и по всему телу принцессы Солнца пробежала золотистая волна.

Грива, до этого тусклая и неподвижная, взметнулась, заструилась, заиграла всеми цветами радуги, как в лучшие дни. Ресницы дрогнули.

— Селестия? — тихо позвала Луна, склоняясь над сестрой. — Сестра? Ты слышишь меня?

Дыхание спящей изменилось — стало глубже, осознаннее. Копыта чуть шевельнулись под одеялом. А потом, медленно, словно после самого долгого и сладкого сна в своей жизни, принцесса Селестия открыла глаза.

Они были пурпурными, ясными и… счастливыми.

— Луни? — голос был хриплым, но тёплым, как летнее утро. — Ты… ты подняла солнце?

Луна, которая собиралась отчитать сестру, накричать на неё, потребовать объяснений, вдруг поняла, что не может сказать ни слова. Горло сдавило, глаза защипало, и она просто рухнула на кровать, обнимая сестру так крепко, как не обнимала уже, наверное, тысячу лет.

— Дура, — прошептала она в цветную гриву, и голос её ломался, как у жеребёнка. — Старая, безответственная дура. Я чуть с ума не сошла.

— Прости, — Селестия подняла копыто и слабо, но нежно обняла сестру в ответ. — Прости, Луни. Я просто… я просто захотела немного отдохнуть. И нашла золото. Много золота. И там было так хорошо…

— Тортики, — фыркнула Луна, поднимая голову и вытирая слёзы. — Ты хотела купить тортики.

— И тортики тоже, — улыбнулась Селестия, и её улыбка была такой солнечной, такой родной, что у Луны снова защипало в глазах.

А Твайлайт стояла в стороне, смотрела на двух принцесс, обнимающихся посреди сбитой постели, и чувствовала, как огромный камень скатывается с её сердца.

— Принцесса Селестия, — сказала она, и голос её дрогнул, — вы… вы в порядке?

Селестия повернула голову, увидела свою ученицу и улыбнулась ещё шире.

— Твайлайт, — позвала она. — Иди сюда.

Твайлайт не заставила себя упрашивать. Она подбежала к кровати и, забыв обо всех приличиях, обняла наставницу, уткнувшись носом в её тёплую, живую, вернувшуюся гриву.

— Не делайте так больше, — сказала она в полголоса. — Никогда.

— Постараюсь, — пообещала Селестия, поглаживая ученицу по спине. — Но, знаешь… там было очень много золота.

— Золото мы в казну вернули, — строго сказала Луна, отстраняясь, но продолжая держать сестру за копыто. — И потратим на… что там ты хотела? На тортики?

— На тортики, — мечтательно подтвердила Селестия. — На много-много тортиков. Для всей Эквестрии.

— И на книги? — подала голос Твайлайт, всё ещё не отпуская наставницу.

— И на книги, — рассмеялась Селестия. — И на сапфиры для Спайка. Бедный маленький дракончик… я его, кажется, немного напугала.

— Вы его напугали? — Твайлайт подняла голову, и в её глазах загорелся знакомый огонёк подозрения. — А что вы с ним сделали?

Селестия и Луна переглянулись. И рассмеялись — обе сразу, громко, счастливо, как не смеялись, наверное, уже очень давно.

— Это долгая история, — сказала Селестия, откидываясь на подушки и глядя в потолок, где всё ещё плясали маленькие радужные зайчики от кольца на её роге. — Но, может быть, я расскажу её за завтраком. С тортиками. Много-много тортиков.

За окном сияло солнце — настоящее, тёплое, золотое. Оно шло величественно, медленно, словно радуясь, что вернулось на своё законное место. И в его лучах три пони — две принцессы и одна фиолетовая заучка — сидели на королевской постели, обнимались и смеялись, и были счастливы.

А в дуботеке Понивилля маленький фиолетовый дракончик записывал историю о том, как победил золотого дракона.

И, наверное, никто ему не поверит. Но это уже совсем другая история.

Кабинет принцессы Селестии находился в восточном крыле Кантерлотского замка. Это была просторная, залитая светом комната, где высокие стрельчатые окна выходили на три стороны света, а четвёртая стена была целиком занята стеллажами с книгами, свитками и — что характерно — пустыми блюдцами из-под тортиков.

Сегодня здесь пахло кофе, ванилью и слегка — жжёной магией. Принцесса Селестия сидела за огромным письменным столом из тёмного дуба, подперев голову копытом, и мрачно смотрела на чистый лист пергамента.

На столе перед ней стояла чашка с парящимся кофе, тарелка с недоеденным шоколадным тортиком — минувшнее утро было стрессовым для всех, и лично она заслужила как минимум три, и чернильница с новым, остро отточенным пером.

За дверью, где-то в коридоре, раздавался «Кантерлотский церемониальный глас» Луны — она инструктировала стражу, раздавала указания, проверяла, как идёт уборка и ремонт на площади — два вывороченных Драконолестией фонаря требовали замены, и в целом изображала ту самую «ответственную сестру», которой Селестия сегодня не была.

«И теперь мне за это отчитываться», — с тоской подумала Селестия, обмакивая перо в чернила.

Она откусила тортик, запила кофе и приступила...

* * *

«Её Высочеству Принцессе Луне, Хранительнице Ночи, Повелительнице Лунного Света и Прочих Небесных Тел, от Её Старшей Сестры, Принцессы Селестии, Которая, Как Выяснилось, Тоже Иногда Совершает Ошибки»

Дорогая Луни.

Ты потребовала от меня «объяснительный отчёт о происшествии, известном как «Утро Без Солнца», включая, но не ограничиваясь: причинами самовольной астральной отлучки, обстоятельствами обнаружения драконьего клада, мотивами переноса вышеуказанного клада в королевскую сокровищницу, а также деталями превращения в золотого дракона и последующего… роспуска в кольцо».

Я, как законопослушная (в целом и иногда) принцесса, приступаю к отчёту.

1. О причинах астральной отлучки.

Чихание. Всё началось с чихания.

Я не знаю, что именно кухарка положила в мой вечерний суп, но в час послеполуночный меня настиг приступ, достойный драконьей икоты. Я чихнула с такой силой, что моя душа, или то, что учёные пони называют «астральной сущностью», выскочила из тела, как пробка из бутылки игристого сидра.

Дальнейшее было делом астральной техники. Я обнаружила себя стоящей у собственной кровати, глядящей на спящую тушку, и поняла две вещи:

а) я в порядке;

б) я свободна.

Тысяча лет, Луни. Тысяча лет ежеутренних подъёмов, и ни одного дня, когда можно было бы сказать: «А пусть сегодня Луна подежурит, а я посплю». Я не жалуюсь — это мой долг, моя радость и моё призвание. Но когда мне выпал шанс… ну, просто погулять, просто побыть никем — не принцессой, не солнцем, не правительницей, а просто… летучей и невидимой пони, — я не удержалась.

Прости. Я знаю, что напугала тебя. Но, честно говоря, это того стоило.

2. Об обстоятельствах обнаружения драконьего клада.

Гуляя по Кантерлоту (я никого не трогала, только слегка напугала фрейлину Лилию Белль — она уже успокоилась, я проверяла), я почувствовала зов металла. Это трудно описать, если ты никогда не была привидением. Представь, что ты слышишь музыку, которую никто больше не слышит, и эта музыка тянет тебя за собой, обещая покой и тепло.

Я полетела на зов и нашла пещеру. Брошенную. С драконьим кладом.

Я не планировала его присваивать. Честно. Я просто хотела посмотреть. Но когда я коснулась монет, когда золото приняло меня в себя — я растворилась в нём, Луни. Это было похоже на объятия. На возвращение домой после долгой разлуки. На… ну, на первый глоток кофе утром, если хочешь.

И я решила, что эти сокровища будут моими. Не из жадности. И не из любви к роскоши (хотя тортики, ты права, я люблю безмерно). А потому, что…

3. О проклятии драконьего золота и кольце.

Ты знаешь легенды о драконьих кладах. Что они несут погибель тем, кто их берёт. Что золото, которое копили веками драконы, пропитывается их алчностью, их яростью, их желанием владеть и никому не отдавать. Это не просто слухи, Луни. Это магия. Древняя, тёмная, опасная.

Когда я растворилась в сокровищах, я почувствовала это проклятие. Оно было слабым — дракон, собравший клад, давно улетел, и злость его поутихла. Но оно было. И если бы золото осталось в пещере, рано или поздно какой-нибудь пони (или грифон, или дракон) нашёл бы его, поддался алчности, и…

Ты помнишь Спайкзиллу? Помнишь, во что превратился маленький дракончик, когда его натура взяла верх? Это то же самое, только хуже. Драконье золото усиливает врождённую алчность, раздувает её до чудовищных размеров. А Спайк — он дракон. Он подвержен этому в сто раз сильнее, чем пони.

Когда он влез на мою гору и объявил себя хозяином сокровищ, я увидела, как в его глазах загорается тот самый огонь. Не добрый огонь любви к Рэрити и желания доказать свою состоятельность, а плохой — жадный, слепой, разрушительный. Я не могла допустить, чтобы этот ребёнок снова превратился в чудовище. Поэтому я его напугала. Да, жестоко. Но эффективно. Он убежал, и проклятие не успело его коснуться.

А я... я забрала золото с собой. Потому что я — принцесса. Потому что моя воля сильнее драконьей алчности. Потому что если кто и может устоять перед проклятием, так это пони, которая тысячу лет поднимает солнце и каждый день выбирает любовь, а не власть.

4. О кольце.

Теперь о самом главном — и о самом сложном для объяснения.

Я не превратилась в кольцо, Луни. Не подумай. Я поместила себя в него. Это большая разница.

Видишь ли, когда я летела в Кантерлот, я чувствовала, что проклятие золота пытается задержать меня. Оно не хотело расставаться со своей формой. Оно хотело остаться драконом — огромным, страшным, вечным. Оно предлагало мне силу, власть, бессмертие в золотой плоти. Оно желало стать для меня Кольцом Всевластья, Лу. Всевластья над всеми и всем... и надо мной.

А я хотела домой. К тебе. К Твайлайт. К моим тортикам и моему дурацкому, прекрасному, такому родному Кантерлоту. И я решила сломать проклятие. Но как?

И тогда я вспомнила одну старую легенду. Её рассказывали ещё в древности, когда пони только учились плавить металл. О кольце, в которое можно заключить свою волю. О кольце, которое станет сосудом для души, если душа достаточно сильна.

Я не собиралась умирать, Луни. Не бойся. Я просто… сжалась. Собрала свою сущность, всю свою магию, всю свою любовь к этому миру и спрессовала их в маленький бриллиант. А тело — тело ждало меня в постели.

Золото, которое было частью меня, рассыпалось, потому что я перестала быть его формой. Но я не потеряла над ним контроль — я просто… отпустила. И когда ты надела кольцо на мой рог, я смогла вернуться. Потому что кольцо было проводником. Мостиком между моей душой и моим телом.

Я знаю, это звучит как сказка. Или как страшилка для маленьких жеребят про тёмных властелинов, которые прячут свои души в драгоценностях, чтобы стать бессмертными. Но, во-первых, я не тёмная владычица (спасибо, что спросила), а во-вторых… ну, может быть, древние маги действительно что-то знали. Просто использовали это не для того, для чего надо.

5. О тортиках.

Ты спросишь: при чём тут тортики?

Отвечаю. Проклятие драконьего золота работает через желание владеть. Чем больше ты хочешь сохранить сокровища для себя, тем сильнее они тебя порабощают. Но если ты тратишь их на других — на радость, на угощение, на добрые дела — проклятие слабеет. Оно не может удержаться там, где есть щедрость.

Поэтому я и сказала про тортики. Это не шутка (хотя и шутка тоже). Это способ обезвредить проклятие. Если всё золото, которое я принесла, пойдёт на угощение для пони Эквестрии — на праздники, на фестивали, на бесплатные тортики для всех желающих — тогда драконья алчность не сможет пустить корни. Золото перестанет быть проклятым и станет просто… золотом.

И Спайк будет в безопасности. И любая другая пони, которая случайно найдёт монетку из этого клада. И мы все сможем спать спокойно.

А ещё тортики — это вкусно. Ты же любишь с вишнёвым кремом, правда?

6. О вывороченных фонарях.

Это был хвост. Честное слово, я не специально. Просто не рассчитала траекторию при посадке. Фонари я, разумеется, оплачу из своего кармана. Или из золота клада. В конце концов, я теперь одна из богатейших пони Эквестрии.

(Это шутка. Не надо меня облагать налогом, пожалуйста.)

Заключение.

Дорогая Луни.

Я знаю, что ты зла. Имеешь полное право. Я поступила безответственно, эгоистично и по-детски. Я могла бы найти способ вернуться раньше, но не стала, потому что мне было весело. Потому что я соскучилась по тем временам, когда мы с тобой были просто сёстрами, а не соправительницами. Потому что я хотела хоть один день побыть не принцессой.

Прости меня.

Но знай: я люблю тебя. Я люблю нашу Эквестрию. Я люблю каждую пони, каждую пташку, каждое утро, которое я дарю этому миру. И я не собираюсь бросать свой пост — ни сегодня, ни завтра, ни через тысячу лет.

Просто иногда даже солнцу нужно немного поспать.

P.S. В сокровищнице теперь лежит и то кольцо. Не теряй его, пожалуйста. Мало ли, вдруг я снова чихну.

P.P.S. Кофе в моём кабинете закончился. И тортики тоже. Если у тебя есть свободная минутка, не могла бы ты…

P.P.P.S. Ладно, схожу сама. Я всё равно должна размяться после отчёта.

Любящая тебя старшая сестра,

Селестия.

P.P.P.P.S. Если ты покажешь этот отчёт Твайлайт, она сойдёт с ума от теорий о драконьих проклятиях и кольцах-вместилищах душ. Пожалуйста, покажи. Мне нужно развлечение после сегодняшнего стресса. И ещё тортик. Шоколадный.

* * *

Селестия отложила перо, откинулась в кресле и с удовлетворением перечитала исписанный лист. Проглотила последний кусочек тортика, запила его остывшим кофе и, вздохнув, свернула пергамент в трубочку, перевязав его золотой ленточкой.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала она.

Вошедший гвардеец вытянулся в струнку и отдал честь.

— Ваше Величество, Принцесса Луна просила передать, что ждёт ваш отчёт к вечеру.

— Передай Её Высочеству, что отчёт готов, — Селестия отлевитировала гварду свиток. — И ещё… скажи ей, что кофе в моём кабинете действительно закончился. И тортики. Если у неё найдётся лишний, я буду очень благодарна.

Гвардеец моргнул, но кивнул, принял свиток и вышел.

Селестия посмотрела в окно, где солнце уже клонилось к закату — её солнце, поднятое сегодня Луной, но всё равно прекрасное.

— Хороший день, — сказала она себе. — Несмотря ни на что.

Она потянулась, встала из-за стола и направилась к двери, размышляя о том, что шоколадный тортик — это, конечно, хорошо, но, может быть, попробовать вишнёвый? Луна любит вишнёвый. Им бы стоило помириться за десертом.

И она улыбнулась — солнечно, тепло, по-настоящему.

В конце концов, она была дома. И это было главным.

Кабинет принцессы Селестии к вечеру преобразился. Исчезли пустые блюдца, исчезла папка с неподписанными указами, и вместо всего этого на дубовом столе появилась новая скатерть — с вышитыми золотом солнышками, — два кофейных прибора, тарелка с большим вишнёвым тортиком — сегодняшним шедевром дворцовой кондитерской, и вазочка с цукатами.

Селестия сидела в своём кресле, Луна — напротив, в кресле поменьше, которое специально принесли для неё из лунного крыла. Принцесса Ночи держала в копытах чашку с чёрным кофе без сахара, с лёгким оттенком горечи, и смотрела на сестру с выражением, в котором смешались всё ещё тлеющее раздражение и только зарождающееся тепло.

— Ты написала про кольцо, — сказала Луна, отставляя чашку. — Про то, что поместила себя в него. Это… рискованно. Ты знаешь, что бывает, когда маги прячут свои души в артефактах? Кольцо Понибелунгов тому пример.

— Знаю, — спокойно ответила Селестия, разрезая тортик на две равные части. — Но я не «прятала» душу. Я просто… создала себе обратный билет. Кольцо — это не тюрьма. Это дверь. Которую, кстати, открыла ты, надев его на мой рог. Так что спасибо.

Луна хмыкнула, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Ты невозможна, — сказала она.

— Это я уже слышала. Сегодня. От тебя. Несколько раз.

Селестия пододвинула половину тортика к сестре и откусила от своей. Вишнёвый крем оказался идеальным — в меру сладким, с лёгкой кислинкой, которая напоминала о лете, о юности, о тех временах, когда они с Луной бегали по саду и воровали ягоды с кустов.

— Ты помнишь, — начала было Селестия, но не закончила, потому что дверь в кабинет распахнулась с грохотом, достойным появления Пинки Пай в час пик.

На пороге стояла Твайлайт Спаркл.

В её глазах горел огонь. Не тот спокойный, исследовательский огонь, который Селестия так любила на уроках. Нет. Это был огонь безумца, который только что нашёл Священный Грааль, Краеугольный Камень и Истину в одной книжке.

Переджней ногой она прижимала к груди свиток — тот самый свиток. Отчёт.

— Принцесса Селестия, — голос Твайлайт звучал на октаву выше обычного, — вы… вы… вы написали это?!

— Добрый вечер, Твайлайт, — невозмутимо ответила Селестия, пододвигая к себе чашку с кофе. — Тортик будешь?

— Тортик?! — Твайлайт сделала шаг вперёд, и грива её, обычно аккуратная, сейчас стояла дыбом, словно она только что телепортировалась сквозь ураган. — Вы написали отчёт, в котором утверждаете, что поместила свою душу в кольцо, что драконье золото проклято, и что единственный способ его обезвредить — это тратить на тортики?! И вы спрашиваете меня про тортик?!

— Вишнёвый, — добавила Луна, отрезая кусочек от своей половины. — Очень рекомендую.

Твайлайт посмотрела на Луну. Потом на Селестию. Потом на тортик. Потом снова на свиток.

— Вы… вы обе… вы обе в курсе? — голос её сорвался на фальцет. — Вы знали про драконьи проклятия? Про кольца-вместилища? Про… про…

Она развернула свиток дрожащими копытами и принялась читать вслух, перескакивая с абзаца на абзац, потому что глаза бежали быстрее, чем мозг успевал обрабатывать информацию.

— «Я не превратилась в кольцо, я поместила себя в него» — это… это же… это базовая теория астральной фиксации! Профессор Стабилус писал, что это теоретически возможно, но для этого нужна магия такого уровня, которая… которая… — она подняла глаза на Селестию, и в них читался ужас. — Вы сконцентрировали свою душу? В бриллианте?!

— Это было не так сложно, как кажется, — мягко сказала Селестия. — Ты просто…

— «Проклятие драконьего золота работает через желание владеть. Чем больше ты хочешь сохранить сокровища для себя, тем сильнее они тебя порабощают» — Твайлайт перешла на следующий абзац, не дослушав. — Это… это объясняет механику Спайкзиллы! Это объясняет, почему драконы сходят с ума от жадности! Это… это…

Она замерла, уставившись в одну точку на стене. Её рог слабо засветился — признак того, что магические процессы в мозгу пошли вразнос.

— Если проклятие можно нейтрализовать щедростью, — прошептала она, — то… то получается, что… Элемент Щедрости — Рэрити! — является противоядием от драконьей алчности! Это… это меняет всё понимание драконьей психологии! Это…

— Твайлайт, — позвала Луна.

— Это значит, что Спайк, будучи драконом, но воспитанным в обществе пони, где ценятся дружба и щедрость, имеет иммунитет к проклятию? Или, наоборот, он в группе риска, потому что его драконья натура…

— Твайлайт! — рявкнули уже обе принцессы хором.

Твайлайт вздрогнула, выныривая из теоретических дебрей, и посмотрела на них мутным взглядом.

— Что? — спросила она.

— Сядь, — сказала Селестия, указывая копытом на третий стул, который предусмотрительно приставили к столу. — Выпей кофе. Съешь тортик. И попробуй дышать.

— Но…

— Это не просьба, — добавила Луна, и в её голосе зазвучали командирские нотки. — Ты сейчас зелёная. Для единорога твоей масти это тревожный симптом.

Твайлайт машинально села. Ей налили кофе. Перед ней поставили тарелку с кусочком вишнёвого тортика. Она взяла вилку, поднесла её ко рту, замерла, уставилась на вилку, потом снова на свиток, который так и не выпустила из копыт.

— «Кольцо Всевластья», — прочитала она шёпотом, и глаза её расширились. — Вы… вы прочитали «Властелина Рогоколец»? Вы сделали отсылку к… к…

— Это был намёк для тех, кто поймёт, — сказала Селестия с лёгкой улыбкой. — Я знала, что ты поймёшь.

— Вы… — Твайлайт положила вилку. — Вы написали в официальном отчёте намёк на профессора Торокина!

— А что? Отчёты не обязаны быть скучными. К тому же Торокин на самом деле изучил этот вопрос, как никто. Я, между прочим, тоже училась по его учебникам… из спецхрана. И нет, они оттуда невыносимы, но доступ я тебе дам. Потом.

Твайлайт открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Но… но там же… «Кольцо Всевластья» — это же… это артефакт, который… который порабощает своего носителя! А вы… вы… вы поместили себя в кольцо, чтобы… чтобы…

— Чтобы вернуться домой, — закончила Селестия. — Никакого порабощения. Только любовь и маленький бриллиант.

— Но аналогия! — Твайлайт вскочила, опрокинув чашку с кофе, которую Луна успела поймать магией за миг до падения. — Вы провели параллель между драконьим проклятием и Единым Кольцом! А Единое Кольцо — это… это… это же целая теория о природе зла! О том, что власть развращает! О том, что…

— Твайлайт, — Луна аккуратно поставила чашку обратно на стол. — Ты не ешь тортик.

— Я не могу есть тортик, когда у меня в голове такое! — Твайлайт заметалась по кабинету, оставляя за собой след из магических искр. — Драконьи проклятия! Кольца-вместилища! Астральная проекция с последующей материализацией в золотого дракона! А потом роспуск в кольцо! А потом возвращение через кольцо! А потом — тортики как способ обезвредить проклятие!

Она остановилась посреди комнаты, тяжело дыша.

— Это самая безумная неделя в моей жизни, — сказала она. — А я пережила Дискорда, Кризалис, Тьму и тот раз, когда Пинки Пай решила, что она — детектив.

— Садись, — снова сказала Селестия, на этот раз мягче.

— Не могу.

— Твайлайт Спаркл, — голос Луны зазвенел серебром, и в нём послышались древние, почти гипнотические нотки. — Сядь. Пожалуйста. И съешь тортик. Это приказ двух принцесс одновременно. Такое бывает редко. Цени момент.

Твайлайт посмотрела на них. Селестия — спокойная, с лёгкой улыбкой, с кусочком тортика на вилке. Луна — строгая, но в глазах её уже не было того холода, что утром, а было что-то тёплое и… почти заботливое.

Она села.

Взяла вилку.

Откусила тортик.

И, кажется, впервые за последние полчаса выдохнула.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо. Я… я просто… вы понимаете, что вы написали? Вы описали механизм, который противоречит трём основным законам астральной физики! Вы…

— Твайлайт, — перебила Селестия. — Я — принцесса Солнца. Мне разрешено нарушать законы физики. Это входит в должностную инструкцию.

— Нет, не входит!

— С тех пор, как я подняла солнце в первый раз — вошло. Поверь.

Твайлайт открыла рот, чтобы возразить, но вместо этого издала странный звук — не то всхлип, не то смешок, не то истерику. А потом начала смеяться. Тихо, неуверенно, а потом всё громче и громче, пока слёзы не потекли по щекам.

— Вы… вы… — сквозь смех и слёзы выговорила она. — Вы написали отчёт… с отсылками к Торокину… про проклятые сокровища… и закончили его словами «даже солнцу нужно иногда поспать»…

— Это правда, — серьёзно сказала Селестия. — Солнце спит. Я проверяла.

Твайлайт уткнулась мордой в стол и затряслась в беззвучной истерике, которая могла быть и смехом, и плачем, и чем-то средним между ними.

Луна и Селестия переглянулись.

— Кажется, мы её сломали, — коньстатировала Луна.

— Немного, — согласилась Селестия. — Но это лечится. Твайлайт, подними голову.

— Не могу, — донеслось приглушённое из глубин стола. — Я теперь всегда буду так лежать. Это моя новая жизнь.

— Тогда я расскажу тебе про кольцо подробнее, — сказала Селестия, и Твайлайт мгновенно выпрямилась, как по волшебству. Глаза её были красными, но в них снова горел огонь — на этот раз просто любопытство, без примеси безумия.

— Подробнее? — спросила она хрипло.

— Да. Но сначала — лошатырь.

Селестия телекинезом откерывла шкаф и перенесла на стол графин с янтарной жидкостью и три маленьких бокала.

— Лошатырь? — Твайлайт подозрительно уставилась на графин. — Это же…

— Успокоительное, — сказала Луна, разливая жидкость по бокалам. — Старый рецепт. Его еще называют «лекарством от всех глупостей». Селестия, например, после него становится почти нормальной.

— Ложь, — возразила Селестия, принимая бокал. — После него я становилась ещё веселее.

Твайлайт взяла бокал дрожащими копытами, понюхала — пахло травами, мёдом и чем-то неуловимо знакомым, чем-то из детства.

— А конерьянка? — спросила она, вспомнив название, упомянутое в авторском описании.

— Это для более тяжёлых случаев, — Луна поставила рядом с графином второй, извлечённый из тени первого — с тёмной, почти чёрной жидкостью. — Но я надеюсь, не понадобится.

— Выпей, — мягко сказала Селестия. — И потом я расскажу тебе про кольцо всё, что ты захочешь узнать. Про то, как оно работает. Про то, почему я выбрала бриллиант. Про то, как именно магия щедрости нейтрализует проклятие. И даже про то, почему Спайку нельзя подходить к этому золоту без присмотра.

— Обещаете? — Твайлайт подняла на неё влажные глаза.

— Принцесса Солнца не даёт обещаний, которые не может выполнить, — торжественно произнесла Селестия. — Это тоже входит в должностную инструкцию.

Твайлайт вздохнула, залпом выпила лошатырь, поморщилась — на вкус это оказалось терпким, пряным, с горчинкой — и поставила бокал на стол.

— Хорошо, — сказала она, вытирая слёзы. — Я слушаю.

И она слушала. Слушала, как Селестия рассказывает про кольцо — просто, понятно, без заумных терминов, но с таким знанием дела, что Твайлайт забыла дышать. Про то, как бриллиант стал проводником. Про то, как душа может сжиматься, не теряя своей сути. Про то, что любовь — это самый сильный якорь, который только можно придумать.

Луна молча подливала кофе, пододвигала тортик и смотрела на сестру с выражением, которое постепенно теплело, таяло, превращаясь в то самое — забытое, нежное, родное.

Когда Селестия закончила, Твайлайт сидела тихо, переваривая информацию, и в её глазах уже не было безумия. Только глубокое, почти религиозное благоговение.

— Я всё запишу, — прошептала она. — Я должна это всё записать. Это перевернёт магическую науку.

— Запишешь завтра, — сказала Луна. — А сегодня — допивай лошатырь, доедай тортик и иди спать. Ты зелёная.

— Я не зелёная, — возразила Твайлайт, но послушно откусила ещё кусочек.

— Зелёная, — подтвердила Селестия. — Как ранняя травка. Как юный шпинат. Как…

— Я поняла, — Твайлайт вздохнула. — Но можно я хотя бы сделаю заметки на память?

— Можно, — сдалась Селестия, взмахнув рогом и материализовав на столе перо и чернильницу. — Но не больше десяти страниц.

— Десяти?! — Твайлайт округлила глаза. — Принцесса Селестия, это же… это же минимум сто страниц! Только введение!

— Пятьдесят, — пошла на поправку Селестия.

— Сто!

— Семьдесят пять.

— Девяносто!

— Восемьдесят, и это моё последнее слово, — Селестия подняла копыто, как молоток судьи.

— Принято, — выдохнула Твайлайт и тут же принялась строчить, покрывая пергамент мелким, нервным почерком.

Луна и Селестия смотрели на неё. Луна — с лёгким ужасом. Селестия — с нежностью.

— Она ненормальная, — сказала Луна тихо.

— Гениальная, — поправила Селестия. — И ненормальная. В лучшем смысле.

— Ты специально показала ей этот отчёт, чтобы она отвлеклась и перестала на тебя злиться?

Селестия загадочно улыбнулась и ничего не ответила.

— Ты ужасна, — коньстатировала Луна, но в её голосе уже не было ни капли злости. — Ты — ужасная, манипулятивная, безответственная старшая сестра.

— А ты меня всё равно любишь, — прошептала Селестия.

Луна помолчала. Потом вздохнула. Потом подвинула свою половину тортика ближе к сестре.

— Люблю, — признала она тихо. — К сожалению.

Они сидели втроём в кабинете — две принцессы и одна фиолетовая заучка, которая строчила пером с такой скоростью, что пергамент дымился, — и пили кофе, и ели тортик, и постепенно, слово за словом, мирились после долгого, трудного дня.

За окном садилось солнце. Настоящее солнце, которое сегодня подняла Луна, а завтра снова поднимет Селестия.

И всё было хорошо.

— Принцесса Луна, — вдруг сказала Твайлайт, отрываясь от письма.

— Да?

— А вы знали про драконьи проклятия?

— Знала, — спокойно ответила Луна.

— И вы не написали об этом ни одной статьи?!

— Я принцесса Ночи, Твайлайт. Моя работа — поднимать луну, направлять звёзды, а не публиковаться в научных журналах.

— Но это же… это же… — Твайлайт схватилась за голову. — Это же потеря для науки! Колоссальная потеря!

— Наука переживёт, — философски заметила Селестия, отпивая кофе.

— Не переживёт! — вскричала Твайлайт и снова уткнулась в пергамент, строча с удвоенной скоростью.

Луна посмотрела на Селестию.

— Она ещё долго? — спросила шёпотом.

— Часа три, — так же шёпотом ответила Селестия. — Может, четыре.

— А конерьянка?

— Пока рано. Но держи наготове.

Они переглянулись. И обе улыбнулись — устало, но счастливо.

За окном сгущались сумерки, в кабинете пахло кофе и вишнёвым тортиком, и, несмотря на всё — на чихание, на кому, на золотого дракона, на вывороченные фонари и на проклятое сокровище, — это был хороший день.

Очень хороший день.

Потому что они были вместе. И это было главным.

— Твайлайт, — позвала Селестия через час, когда фиолетовая единорожка начала позёвывать, но продолжала писать с маниакальным упорством.

— М-м-м?

— Тортик ещё остался. Вишнёвый. Твой любимый.

— Теперь — я заслужила, — сказала Твайлайт, откладывая перо и принимая тарелку.

— Заслужила, — согласилась Луна.

И они снова замолчали — три пони, три поколения, три характера, — но теперь в этой тишине было что-то правильное, уютное, настоящее.

Дом.

Вот что это было.

Просто дом.