2 | Седьмая | Средиземье Толкина

2

Джинн никогда ничего не забывает. Обиду, ему нанесённую, джинн будет помнить до тех пор, пока не отомстит. Даже если это займёт тысячи лет, джинн будет преследовать потомков обидчика и не остановится. Остерегайся разгневать джинна.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— А тот парус? Фок… А та верёвка? Для чего она? — демон неустанно выспрашивал старого шкипера о каждом предмете в конструкции корабля. Он успел задать, наверное, тысячу вопросов, и точно запоминал услышанное с первого раза. И не просто запоминал — а приводил в систему, дотошно выяснял назначение каждой самой маленькой дощечки и заклёпки. Шкипер уже успел осознать, что знания его, весьма обширные, начинают иссякать под напором неуёмного любопытства пленника. И это ещё только мельком касаясь ветров, течений, определения направления, и других тонкостей морского дела.

— Вы это… уж простите… — вставил, наконец, шкипер.

— За что?

Майрон поднял брови, но серые глаза остались холодными. «Как с рыбой говорить», — мелькнула непрошенная мысль, но тут же шкипер себя одёрнул — негоже так думать про того, кто буквально на себе вытащил целый флот, короля и заодно шкуру одного старого моряка. После шторма обнаружилось, что, кроме кораблей, рядом плавают ещё три кучи какого-то мусора. После недолгого недоумения выяснилось: вместе с этими плавучими островками число кораблей составляло ровно триста сорок три. Просто, называя число судов, шкипер запамятовал, что три корабля остались на починку в Умбаре. «Нужно быть точным в таких вещах», — укоризненно произнёс демон.

— За треклятого колдуна и прочее, — пробормотал моряк. Под пристальным взглядом чародея он почувствовал, как лицо начинает гореть — наверное, впервые за много лет.

— Прощаю, — наконец произнёс демон. — Оставим в прошлом это маленькое недоразумение. Итак, склянки. Почему именно так называются?

Незримая стена, стоявшая между демоном и людьми, рухнула в одночасье — не только королевский корабль, а все, от капитанов до юнг, были свидетелями, все слышали его песню — и, казалось, она всё ещё звучала в их ушах. Теперь и сам Ар-Фаразон смотрел на чародея иначе. Придя в себя, демон первым делом покаялся в том, что покинул каюту самовольно, предложив понести наказание. Разумеется, король не стал его наказывать и отменил охрану, разрешив бродить по кораблю, где вздумается. Демон не полюбил море, но оно для него стало чем-то, с чем можно справиться — и изделия людей, корабли, восхищали его. Как ребёнок, страстно тянущийся к новому, он не уставал задавать вопросы до тех пор, пока не выяснял всё окончательно — или до тех пор, пока отвечающий не признавался в своём незнании. Последнее бывало чаще.

Король нередко приглашал демона в свою каюту, где они могли беседовать всю ночь напролёт. Майрон оказался собеседником тонким и умным. Какую бы тему ни затронул король, демон мог её подхватить — он, казалось, знал обо всём на свете, не как верхогляд-энциклопедист, сыплющий фактами без всякого смысла на светских вечерах, нет, в Майроне король нашёл истинного знатока и ценителя. Архитектура, военное дело, государственное управление, философия, и, разумеется, дело кузнечное — обо всём этом демон говорил легко и просто, без лишнего тумана, какой любят напускать на себя мастера. Не давил познаниями, хотя за бессчётные годы познал куда больше любого человека. Разговор с ним был приятен, оставлял послевкусие, как после хорошего вина: без головной боли, напротив, он порождал множество идей, и Майрон первый их и выслушивал. Ар-Фаразон давно не говорил так ни с кем, даже с ближайшими друзьями — чистое наслаждение глубокой беседой без обязательств. Конечно, демон не знал теорий новейших философов, не читал модных романов и не был в курсе придворных сплетен, но быстро схватывал суть, подыскивал аналогии, так что поток беседы никогда не прерывался, к удовлетворению короля.

Разумеется, речь не шла пока о действительно важных вещах. Ар-Фаразон лишь прощупывал Майрона. Важнее было даже не то, о чём говорил демон, а как. Спокойно, легко, будто бы находился в гостях в королевском дворце, а не в плену, на корабле посреди моря. При этом признавая его, Ар-Фаразона, над собой. Король чувствовал себя порой мальчишкой, которому подарили огромного коня или боевого пса. Силу, больше его самого, но подчинявшуюся беспрекословно.

— Знаешь, уезжая на материк, его величество оставил кое-какие распоряжения, — поделился Гимилькар с новой подругой-на-ночь. В этот раз это была оленеокая, Пятая. У девушек не было имён, либо же они не хотели их говорить, предложив называть себя по номерам. И, не мог не отметить придворный, все они были чертовски хороши в постели. Кроме Первой и Шестой — их Гимилькар не смог пока что завлечь, остальные соглашались сразу же.

— Какие? — вопросила Пятая, выжидательно распахивая свои огромные, обрамлённые длинными ресницами чёрные глаза. Грудь её удобно легла в ладонь Гимилькара.

— О, государь счёл, что победа ему обеспечена — он ведь собрал такое войско, перед которым никто устоять не может. И оказался прав, как видишь. Перед отплытием он распорядился, чтобы, лишь флот покажется на горизонте, готовились к триумфу. Ты ведь не знаешь, что это такое, откуда тебе. Триумф — это торжественный проезд короля от восточной гавани, Роменны, до столицы, Арминалета. Перед королем-триумфатором несут оружие и богатство покорённых народов, а позади его колесницы ведут скованных пленников. Понимаешь, Пятая? Пленников. Что скажешь, а?

— Что все вы — глупцы, — фыркнула Пятая. Она высвободила грудь из руки Гимилькара и села на постели, связывая волосы в узел на голове. — С огнём играете.

— Так уж и с огнём, — усмехнулся придворный. — Только представь себе: твоего обожаемого господина проведут, скованного по рукам и ногам, по дороге, вдоль которой выстроятся и пейзане, и горожане, и купцы, и ремесленники, и прочее простонародье, и будут кидать в него косточки вишни и корки арбузов!

Гимилькар рассмеялся. Пятая слегка ударила его кулаком в грудь и отвернулась.

— Не смешно, — отрезала она. — Неужели вы так ничего и не поняли? Даже после того, как господин показал толику своей силы?

— Но всё-таки он сдался, даже не приняв бой, — Гимилькар посерьёзнел. — Мне это и самому не нравится, но что поделать? Государь уже обещал народу зрелище, а нарушать слово он ох как не любит.

— Понимаю, — откликнулась Пятая, о чём-то напряжённо размышляя.

Гимилькар уже хотел было сказать, что думать — это не её забота, как вдруг она вскочила и исчезла, как всегда, не прощаясь, и не сказав, что придёт вновь. Они все так делали. Вздохнув, Гимилькар откинулся на подушки — удерживать таких было всё равно, что ветра в поле ловить. Ему не нужно было вставать, красться за девушкой — он знал, куда она пойдёт. Едва касаясь босыми ногами пола, скользнёт к двери уже никем не охраняемой каюты, войдёт и быстро зашепчет в никогда не спящие уши свежую информацию.

— Послушай, Майрон, — король встретил своего собеседника, хмурясь. Он побарабанил пальцами по столешнице, явно не зная, как начать разговор. Флот находился всего в нескольких днях пути от цели — на горизонте выступала вершина самой высокой горы Острова, а от королевского борта к берегу и обратно сновали триеры.

Демон ничего не сказал, он терпеливо ждал, просто смотрел прямо в глаза короля, которые тот безуспешно пытался отвести. Не выдержав, король встал и отошёл в угол каюты, заложил руки за спину. Стоя вполоборота, произнёс:

— Перед отплытием я оставил распоряжения. Когда мы вернёмся с победой, мы должны пройти с триумфом от гаваней до самого дворца. Я обещал народу, что все увидят врага в цепях и униженного. Они ждут этого.

— В чём затруднение? Вот он — я, — демон смотрел на короля, не моргая, не выражая вообще никаких чувств — ни гнева, ни обиды, ничего. Он уже знал, в чём дело, но ждал, как король решит высказать свои мысли.

— Мне перестала нравиться эта затея, — король вернулся к столу и встретился глазами с демоном. — В молодости я провёл несколько триумфов, это были варварские вожди. Но никогда доселе…

— Вам не приходилось водить за своей колесницей такого, как я? — Майрон слегка склонил голову к плечу.

— Вот именно, — король смотрел на демона почти сердито. — Как тебе объяснить? Это как-то слишком мелко, что ли. И немного… Ты сделал для меня, для флота кое-что, потому таскать тебя на цепи было бы бесчестно. Ты не обычный варварский князёк, но я обещал показать тебя народу. И не могу иначе!

Не сдержавшись, король ударил по столу кулаком с такой силой, что, если бы столешница не была дубовой, то промялась бы. На Майрона даже это не произвело, казалось, впечатления — он продолжал сидеть и смотреть, как какой-то болванчик. «Ему совсем неведомы чувства?» — подумал король мимоходом.

Демон с большим трудом сдерживал рвущуюся ярость. Хотя он и знал, что скажет король, когда Ар-Фаразон заговорил об этом, Майрону вдруг ярко представилась улюлюкающая толпа смертных людишек, зубоскалящих на его счёт. Эти существа, чей век, даже на Острове, схож с веком мотылька, осмеливаются поднимать на него свои голосишки и глазки, тыкать пальцами, издавать звуки, широко открывая рты, брызгать слюной — как будто он им шут какой-то! Сердце и голову затапливало чем-то чёрным и обжигающим, мысли путались. Они бродили не здесь, а в тёмных подземельях, мёртвых лесах, заснеженных или засыпанных пеплом равнинах. Там, где были только голод, сводящий с ума, и боль, заставляющая молить о смерти. И над всем — ледяной голос. «Ты должен уметь убивать без лишних раздумий». Голос не отпускал, требовал. Запах крови, крики, последнее «не твоё», и яростные удары молота, хруст слабых костей. «Он сам виноват».

Потихоньку провернув на пальце золотое колечко, демон усилием воли вернул ярость в тёмные уголки души, никогда не освещаемые светом разума. Король по-прежнему смотрел на него, и Майрон подивился: до чего ж эти люди самонадеянны и даже не подозревают, над какой бездной ходят. Если бы ярость победила, демон легко убил бы короля, подчинил бы команду, и тогда… Что тогда? Весь его великий план рухнул бы за одну минуту. Нет, он отыграется на людишках позже. А пока — король ждёт его совета, перекладывая бремя решения проблемы, которую сам же и создал, на другого.

— Ваше величество, вы обещали своему народу зрелище? — демон осторожно произнёс первые слова, будто бы пробуя прочность льда. Король резко кивнул. — Но почему нет, зрелище-то можно предоставить! Если оно будет немного иное, это же не страшно, так ведь?

— Иное? — король, не садясь, оперся руками о стол и наклонился к демону. — Какое иное?

— Насколько я понял, у вас в обычаях есть театр, и скачки, и бои на потеху публики…

— Гладиаторские бои, — король коротко хохотнул, сообразив, к чему клонит чародей.

— Так вот…

Выслушав, король снова ударил по столешнице, на этот раз ладонью и одобрительно.

Пришлось потрудиться, но Гимилькар ни разу не пожалел. Ничто не обошлось без его участия, хотя бы только свидетелем, и придворный оказался обладателем тайной истории, разглашать которую не спешил. Придёт время — и она пригодится, а пока — молчок. Тогда, в день, когда вершина Горы показалась из-за горизонта, король сделался мрачен и вызвал к себе Майрона. Поговорив, вышел, уже в куда лучшем настроении.

— Гимилькар, пиши распоряжение, — король, как всегда, остановился у стола, заложив руку за спину, пока придворный проверял перо. — Чародея и шестерых его прислужниц не вести вместе со всеми простыми пленными, а отправить особо в Арминалет в закрытой карете. Там заточить в тюремном замке, в лучших камерах, тех, что с окнами, раздельно. Девиц можно вместе. Создать условия для почетных пленников. Да, ещё объявить от имени короны, что вскоре, как часть триумфа, в большом королевском амфитеатре состоится битва, в которой лично я, Ар-Фаразон, приму участие.

— Будет сделано, ваше величество, — Гимилькар поспешно разворачивал лист пергамента, ибо королевские слова следовало запечатлевать на пергаменте, а не на какой-то недолговечной бумаге, выписывая письмена разборчивым изящным почерком — за почерк-то, по большей части, его и взяли в письмоводители. — Будут какие-то распоряжения к подготовке э… поединка?

— Да, напиши, чтобы нашли лучших постановщиков, и театральных, и гладиаторских боёв, и ещё — переводчика с харадских языков, сведущего в их театрах.

Гимилькар старательно записал всё, только в конце позволил себе слегка приподнять бровь.

— Эти девушки тоже займутся постановкой, — король, видно, был в отличном настроении, раз снизошел до объяснений. — Да, мне они тоже кажутся слишком юными, но Майрон считает их опытными хранительницами традиций. Они придадут представлению налёт экзотики. Да и Майрону с ними привычнее, полагаю. Он ведь впервые в таком участвует, а я уже, признаться, и подзабыл. Эх, тряхну стариной! В юности я был тем ещё сорви-головой, и на медведя выходил, и на кабана, и в каких обличьях! Спорим, увидев меня тогда, ты бы никогда не подумал, что этот отчаянный мальчишка будет твоим королем.

Ар-Фаразон, хохотнув, расплылся в улыбке, вспоминая беззаботные деньки, когда небо было голубее, а трава — зеленее. Хотя королю не минуло ещё и ста пятидесяти лет, отец его не дотянул и до двухсот, что было рановато для адунаим королевского рода, и тень рока, которому подвластен каждый смертный, уже начинала раскрывать крылья над ним. Гимилькар, которому не было и пятидесяти, про себя позавидовал, что вряд ли сможет поведать потомкам (а они у него-то непременно будут, в отличие от короля — но тсс, об этом опасно даже и думать) историю своих юношеских безумств, ибо никогда не влезал он в авантюры, подобные гладиаторским поединкам. Но сможет, однако же, поведать о славном путешествии в дикие края Средиземья, куда Остров несёт свет просвещения и цивилизации, о доблестном походе великой армии, о том, как тот, кого уже называли Королём Людей, сдался в плен без боя… Немного приукрасив собственную роль, куда ж без этого, но событие-то и впрямь историческое! «В те дни, дети мои, был я писарем на корабле государя, славного Ар-Фаразона Золотого…» Гимилькар чуть не улыбнулся, представив себя почтенным, убеленным сединами дедом. Да, его роль в историческом событии более чем скромная, но он ещё себя покажет, это только начало. Крики чаек вернули Гимилькара из мечтаний, и он вновь склонился над пергаментом.

Перед тем, как корабль причалил, девицы (ах, сладкие ночи, вернётесь ли вы?) подробно проинструктировали Гимилькара, как обращаться с их джинном. Да, они были почтительны и преданы, но в их тоне звучало нечто такое, что слышалось часто у старых преданных слуг: обожание, слитое с чувством собственности.

— Господин владеет телом, а не как у нас — нами, напротив, владеет тело, — поучала Первая. Выражаясь, может, не вполне правильно грамматически, но подтверждая слова такими выразительными и энергичными жестами, что смысл их был ясен и ребёнку. — Он ест и пьёт, но мало, и не всякое. Слишком липкие и сочные фрукты не давайте — он не терпит пачкаться. Мясо — средней прожарки, без крови, не пересушивать. И всегда небольшими кусочками, а не кусищами на костях! Вино — да, но хорошее, не кислое. Хлеб — только из хорошо просеянной муки, без камушков, и уж конечно без насекомых. Овощи — любые, кроме баклажана, да и томат не стоит — он даёт сок. Делайте маленькие порции, как на ребёнка, кормите два раза в сутки, утром и вечером, в одно и то же время. Это важно — строго в одно и то же время!

— Господин не спит, так что запасите побольше свечей, — наставляла Вторая. — Дайте ему бумаги и перо, и что почитать, и побольше. Если займёте его чтением, не увидите и не услышите — будет занят.

— Понял, — Гимилькар сделал пометку в своём списке. Инструкции девиц напоминали скорее об опасных животных, чем о человеческом комфорте. — А какого рода чтения он предпочитает?

— Любого, — Четвёртая хохотнула. — Всё, что написано буквами, чертами или рисунками, что несёт хоть какой-то смысл — ему будет интересно. Принесите ему ваших самых модных и современных авторов — из тех, о ком вы судачите в своих… как это там…

— Салонах, — подсказал Гимилькар. — Ему будет интересна бульварная литература, или высказывания мыслителей?

— Всё будет интересно, главное, чтобы это было интересно и вам, — махнула рукой Третья. — Старые не несите. Пока не несите.

— А про одежду! — всплеснула руками Пятая. — Господин, конечно, не пачкает её так, как люди, но он не любит грязное, видит каждое малюсенькое пятнышко, так что лучше менять ему каждый день.

— И музыка, — прошелестела Шестая, её голос был тих, и, в отличие от своих подруг, она опускала глаза и закрывала лицо шёлковым платком. — Господин любит музыку, но не любую, нет, не любую…

Гимилькар представил, как будет объяснять капитану стражи, что делает во дворе тюрьмы хор с оркестром, и решительно воспротивился:

— Увольте, музыка будет потом. Сначала хотя бы пусть будет приговор, не забыли, что вашего господина будет судить Совет Анадунэ? А ну как его приговорят к каторжным работам на пятьсот лет?

— Не советовала бы вашему Совету так делать, — фыркнула Первая. — Но, думаю, они достаточно благоразумны, хотя и не знают правила обращения с джиннами.

— Откуда вы вообще берёте эти правила? Что, они где-то записаны? — с раздражением вопросил Гимилькар. Высокомерие девиц, которые были всего-навсего рабынями, его утомило.

— Может быть, — девицы переглянулись и вдруг рассмеялись, все вместе, показывая ровные белые зубы.

— Да что б вас, — Гимилькар в раздражении отвернулся, размышляя, не выкинуть ли весь список.

— Ты потерял, — Четвёртая протянула придворному что-то.

Перо. Но не то, каким он писал только что — то было на месте. Птичье перо, должно быть, чаячье. С засохшей каплей крови у основания. Девицы вновь рассмеялись, как будто бы нашли в этом какую-то шутку.

Зрелище, открывшееся при приближении к Острову, завораживало. Майрон часами стоял на палубе, даже забирался на бушприт, благо люди уже привыкли, и не особенно волновались. Только Гимилькар, на которого возложили ответственность за сохранность демона (временно, но, как надеялся придворный, это «временно» вскоре превратится в «постоянно»), нервничал и уговаривал Майрона хотя бы верёвкой привязываться. Тот не спорил, послушно завязывал морской узел, но, если Гимилькара рядом не было, обходился и так. Он уже не боялся шальной волны — с морем установилось шаткое, но перемирие. Волновали же демона не столько виды и белая шапка Менельтармы, сколько дела рук человеческих: сотни кораблей, больших и малых, военные, торговые, рыбацкие баркасы. Жители Острова подплывали, чтобы поприветствовать своего короля. Те, кто замечал чародея, не придавали большого значения маленькой фигурке, легко балансирующей на носу. Может быть, даже принимали его за диковинную скульптуру, украшение из дальних стран. Кроме судов и адунаим, людей рослых и крепких, Майрон видел приближающиеся шпили великого города. А когда корабль подошёл ещё ближе, демона уже просто невозможно было затащить в каюту: он не отрываясь смотрел на величественную гавань, на белые стены Роменны, на одетые камень берега, на огромные скульптуры капитанов и властителей прошлого. Майрон буквально пожирал всё это глазами, даже когда спустились сумерки, даже когда стало совсем темно — он всё смотрел. Этим он снова напомнил Гимилькару ребёнка — очень любознательного, хотя и сумрачного, ведь Майрон так ни разу и не улыбнулся.

— Не нужно, чтобы вас видели раньше времени, — произнёс Гимилькар, уводя демона в каюту, и, не удержавшись, тут же спросил: — Красиво?

Он и сам с волнением узнавал родные места. После дикого запустения Средиземья, прерываемого лишь форпостами, да редкими портами вроде Умбара, вид резного камня Роменны стал отдохновением для души.

Майрон, не найдя в своей каюте ничего достойного внимания, вцепился взглядом в придворного. Гимилькару всегда становилось не по себе, когда чародей так пристально его рассматривал. Как будто заглядывал за кожу и мышцы, до костей.

— Восхитительно, — сдержанно заметил Майрон. Но глаза его горели, словно две свечки.

— Это вы ещё Арминалет не видели, — Гимилькар позволил себе немного высокомерную улыбку. — Вот где истинное великолепие и блеск!

— Не сомневаюсь. Вершина мастерства вашего народа — это, должно быть, нечто исключительное.

Гимилькар ушёл, а Майрон всё ещё возвращался мыслями к деталям конструкций, к аркам и шпилям, к контрфорсам и аркбутанам. Часть строительных приёмов он видел сразу, о части — догадывался, но часть нуждалась в исследовании. «Как они это построили?» И другой вопрос: «Как это повторить?» Демон с нетерпением ждал, когда флот причалит, чтобы разглядеть постройки адунаим поближе. Впервые за столетия он видел что-то, способное удивлять.

Правда, из-за секретности Майрону не многое довелось увидеть — его и девиц везли ночью, в закрытых каретах, но демон всё равно пытался выглянуть в окошко, перегибаясь через стража, которому такие штуки не нравились. В конце концов Гимилькар сдался и позволил демону сесть с краю, и он тут же раздвинул шторки и уставился в щель. Что он там видел, в ночи, придворному было совершенно непонятно. Демон же, даже своими обострёнными чувствами, простиравшимися куда дальше человеческих, ухватывал немногое, но и этого хватало, чтобы сделать кое-какие выводы.

— Эти люди — прекрасные мастера, ничуть не уступающие Первым, — сообщил демон старшей, ехавшей в той же карете.

— Да, господин, — откликнулась та.

Она не могла ничего видеть, но по тону и блеску глаз демона поняла, что то, что видел он, приводило его в восторг. Тут же становящийся жаждой обладания. Первой очень хотелось спать, но при господине таких вольностей она себе не позволяла. Однако Майрон, пристально взглянув на жрицу, коротко приказал:

— Спи.

Первая тут же закрыла глаза, откинувшись назад, а демон вновь уставился в тёмную щель, резко втягивая воздух, как будто бы принюхивался к запахам нового места. «Лишь бы всё прошло гладко», — думал Гимилькар, глядя на неугомонного, никогда не спящего пленника.

Среди сотни свалившихся на него в столице дел Гимилькар-таки разыскал одного старого чудака, более столетия занимавшегося харадскими и кхандскими языками и даже издавшего на сей счёт книжицу. Правда, на какие-то особо заковыристые термины зигуровых девиц даже его познаний не хватило. Единственным существом, способным разрешить переводческие вопросы, оставался Майрон. Пришлось даже побеспокоить короля, дабы получить отдельное разрешение на посещение — капитан стражи был предан до фанатизма и не желал делать исключений. Но старичку-таки разрешили, и он провёл несколько часов в беседе с демоном. Гимилькар пытался подслушивать, но не понял ровным счётом ничего — они говорили на адунаике, но какими-то птичьими словами, что-то про локативные падежи, смихуты, математическую модель языка и всё в таком духе. Старичок вышел абсолютно счастливый, прижимая к груди ворох исписанных листов, повторяя беспрерывно «я так и знал!» Гимилькар же так и не понял, доставила ли эта встреча Майрону удовольствие, или он просто проявил вежливость.

— Не нравится мне это, — Гимилькар, оказавшийся у королевских покоев по делам, замер у приоткрытой двери.

Женский голос принадлежал Ар-Зимрафэль — наследной королеве. Да, она разделила бремя правления с супругом, Ар-Фаразоном, которого большая часть поданных считала истинным королём. И всё же ни одно важное дело не обходилось без её участия.

— Я считаю всю эту затею глупой и опасной, — продолжала Ар-Зимрафэль, и Гимилькар почти увидел, как она сжимает в руке шелковый платочек. — Поединок! Зачем, для чего? А вдруг он решит отыграться? Кто знает, что может могущественный дух!

— Но, дорогая, я обещал народу зрелище, — примиряюще произнёс Ар-Фаразон. — Ты хочешь, чтобы я его протащил в пыли по дороге на цепи, как пса?

— Он скорее волк, дикий и опасный волк, — вздохнула королева. — Нет, не хочу. И не хочу, чтобы ты нарушил своё слово. Но я боюсь, что всё это небезопасно в первую очередь для тебя, потом — и для наших поданных.

— Да если бы он хотел и мог, то давно бы убил и меня, и всю команду! Тот шторм…

— Я знаю, знаю, ты говорил, — Ар-Зимрафэль нервно заходила по зале. — И всё же моё сердце велит мне не доверять ему, ни в чём — ни в большом, ни в малом. Кто знает, какие планы вынашивает слуга Врага! Я помню истории, что в детстве читал мне отец, о Первой Эпохе, о Лутиэн и Берене и их встрече с Сауроном Жестоким на Острове Оборотней.

— Ты слишком веришь старым сказкам, — Ар-Фаразон подошел к супруге, ласково взял её руки в свои. — Обещаю, не случится ничего плохого, мы просто подурачимся, и всё.

— Подурачиться… — протянула королева. — Сомневаюсь, что в его словаре вообще есть такое слово.

Резкий выдох, стук каблуков по мраморному полу.

— Я хочу говорить с ним.

— Да, убедишься, что он не так уж опасен, во всяком случае, на представление его можно вывести, — облегченно улыбнулся король. — Об этом тоже сложат сказания, вот увидишь!

Гимилькар деликатно постучал в дверь.

— Её величество королева Анадунэ и восточных земель! — стражник объявил всё это, стоя на пороге камеры. То, что с ним желает встречи королева, демон знал заранее — из шагов и шёпота слуг и стражей, наполнявших тюремную башню. Подобно набегающей волне, шёпотки становились всё громче, пока, наконец, дверь камеры не распахнулась и не вошло шестеро воинов. В небольшой каморке сразу стало тесно. Коснувшись своего золотого колечка, чародей встал и замер в вежливом поклоне.

Вид королевы сразу же пробудил в Майроне противоречивые воспоминания. Противоречия всегда были для него чем-то неприятным, как будто бы что-то кололо или давило, не очень сильно, но до крайности утомительно и раздражающе. Это синее платье, тёмные распущенные волосы, голубые глаза… А ещё она была очень красива, даже для дочерей человеческих. Даже для Острова. Что там — она считалась бы красавицей и в землях бессмертных эльфов. Правда, недолго. Хотя в отличие от людей материка, адунаим обладали длинным сроком жизни, на протяжении которого сохраняли если не свежесть юности, то крепость того возраста, когда дети уже немного подросли. Но что такое триста лет в сравнении с вечностью? Старели же стремительно — лет десять-двенадцать, и человек превращался в развалину. На Ар-Зимрафэль возраст ещё не сказывался — она выглядела великолепно и величественно. Демон даже мельком пожалел, что такому прекрасному цветку отпущен столь краткий век.

Ар-Зимрафэль быстро пробежала глазами по камере — вполне прилично, окно, хоть и забранное решёткой, всё же достаточно большое для света и воздуха, смотрело на невысокие, пологие горы, покрытые зелёной травой и овцами. Кровать, стол, на котором высились аккуратные стопки книг — Зигур, как ей передали, читал быстро и книги едва успевали менять, так что и запасов огромной королевской библиотеки могло оказаться мало, просиди здесь чародей месяц-другой.

Затем, словно нехотя, взгляд королевы обратился к обитателю камеры. Зигур и впрямь напоминал эльфа, во всяком случае эльфа из старинных историй. Чародей был самым полным приближением к нарисованному воображением образу: высокий, статный, с льняными волосами чуть ниже плеч, тонкими, очень правильными чертами лица и пальцами музыканта. Только уши были прикрыты волосами и Ар-Зимрафэль не видела, заострённые ли они, как у настоящих эльфов, да глаза скромно опущены. Он был бледнее, чем обычные жители Острова, с кожей, которая, казалось, слегка светилась, и королева подумала, что, будь он человеком, наверняка бы пользовался бешеной популярностью у женщин. Но перед ней был демон — и один из самых могущественных. Резко вытолкнув воздух из лёгких, королева приказала:

— Довольно кланяться.

Зигур распрямил спину, поднял голову — и Ар-Зимрафэль передернуло от его взгляда. Нет, с серыми глазами было всё в порядке — как и положено в девических фантазиях, они были большими и обрамлёнными длинными густыми ресницами. Необычной, но всё же встречающейся и у людей миндалевидной формы. Но в самом выражении было нечто такое, что заставило королеву вздрогнуть. В сером холоде пробегали искры, как будто бы за внешней сдержанностью таилось нечто иное — яростное пламя начала мира, огонь Удуна. Сказки сразу ожили: за привлекательной внешностью таился Саурон Жестокий, губитель людей и эльфов.

— Приветствую королеву Анадунэ, — голос тоже был подходящим, не слишком высоким, не слишком низким, плавным, бархатным. Голос певца. — Чем могу служить вашему величеству?

— Быстро ты записался в слуги, — от смущения и страха Ар-Зимрафэль заговорила резче, чем хотела. — Пока не мечтай об этом. Я лишь хотела посмотреть на тебя. А что касается службы — мне ведомо, ты был слугой у большего, его цепным псом.

— Волком, — педантично поправил демон, ничуть не обратив внимание на попытку его смутить, он вообще не выказал никаких чувств. — Точнее, волколаком — волком-оборотнем.

— Не важно, — Ар-Зимрафэль слегка топнула ногой, обутой в синюю, в цвет её платья, туфельку с серебристым каблучком.

Когда Зигур выпрямился, оказалось, что он выше её почти на голову. Королева села на заботливо пододвинутый слугой стул, поправила волосы, кивком разрешила чародею тоже присесть. Разница в росте стала менее заметной. Но Зигур находился слишком близко: размеры камеры не позволяли отодвинуть его дальше. Ар-Зимрафэль хотелось сказать «перестань смотреть на меня», ей было не по себе от его изучающего взгляда, но она сама же только что велела пленнику поднять голову.

— Я хочу знать, почему ты сдался, — повелела королева, наконец, совладав с собой. И уставилась на демона, в свою очередь, пристально. — Лгать не советую.

— Мне незачем лгать, — Зигур слегка пожал плечами. — Сдался по ряду причин. Первая — ваша армия слишком сильна. В прямом столкновении я бы проиграл.

— Это не настоящая причина, — Ар-Зимрафэль нервно сжала белый кружевной платочек. — Ты бы мог просто удрать — армия вряд ли стала бы тратить силы, обыскивая дикие пустоши.

— Если бы она продолжила разорять земли, множество моих поданных пострадало бы, — Зигур слегка наклонил голову, но глаз не опустил. — Можете не верить, но я тоже люблю Средиземье и не желаю гибели людей, когда это неразумно. Сопротивление сильнейшему — неразумно. Баллады о безнадёжном бое и павших храбрецах хорошо слушать в безопасности, на пирах или у камина. Конечно, я мог бы скрыться — но зачем? В этом — вторая причина.

— Я слушаю, — королева невольно заинтересовалась, хотя интуиция подсказывала бежать. Но было что-то завораживающее в плавных движениях и спокойном, обволакивающем голосе пленника.

— Зачем скрываться от солнца? — луч, свободно проникший через окно, блеснул на золотом кольце. — Если видишь что-то прекрасное, зачем бежать от него? Анадунэ — солнце, зенит людской славы и величия. Многие годы я не понимал, с кем имею дело: думал, вы — только эльфийские подражатели, слабая копия оригинала. Но нет! Вы смогли создать нечто иное, нечто новое — и оно оказалось сильнее того, что строил я. В этой ситуации разумнее признать поражение и присоединиться к победителю, чтобы внести свой вклад в лучшее обустройство мира.

— Не верю ни единому слову! — фыркнула Ар-Зимрафэль. Но она наполовину уже верила — и это ее пугало. Зигур оказался слишком убедительным.

— Вы и не должны, — Зигур был по-прежнему невозмутим. Своим чересчур правильным лицом он напоминал статую или куклу. — Совершенно неразумно было бы доверять тому, кто долгие годы вам противился. Я это понимаю. И прошу только о шансе — делами доказать, что я истинно готов вам служить.

— Это будет решать Совет, — Ар-Зимрафэль резко встала, Зигур тут же поднялся и почтительно склонил голову, избавив королеву от своего жуткого взгляда. — Король желает выступить в потешном поединке с тобой. Поклянись, что не будешь колдовать!

— Не могу этого обещать, — произнёс Зигур, в голосе его появилось что-то вроде сожаления. — Хотел бы, но не могу. То, что вы называете магией — это песня, сотворившая мир. Её отголоски звучат повсюду, я слышу их и более того — я часть этой музыки, в моих жилах та же песня, что сотворила камни, воды, огонь и воздух. Сама моя суть — это магия. Всё, что я делаю — магия, просто в один момент вы это замечаете, в другой — нет, но для меня это непрерывная песня. Но я обещаю, что не причиню никому вреда. Ни королю, ни поданным, ни одному рабу или животному. Всё, что будет происходить — лишь иллюзии. Для, как мне сказали, драматического эффекта. Им лучше знать.

— Им — это твоим рабыням? — Ар-Зимрафэль взглянула на колдуна с интересом. Ей не приходило в голову, что Саурон может слушать чьих-то советов и даже считать более знающим. Уж точно не девиц-дикарок, из-за юности едва принявших женские формы.

— Они мне не рабыни, — Зигур коротко взглянул на королеву, снова опустил глаза. — Они — хранительницы традиций своих народов, мастерство представлений которых передаётся из поколения в поколение, и только лучшие ученицы достойны отправиться в Даурзаян. В драматических эффектах они разбираются, уж поверьте.

«Он не сказал — Мордор». Ар-Зимрафэль отметила, как Зигур безупречно использует язык, не вставляя в свою речь эльфийские слова, чем грешил даже её отец.

— Не любовницы, не рабыни — служанки? Кто?

— Преданные, — Зигур на мгновение задумался. — Я пока не нашёл в адунаике подходящего термина, ваше общество устроено иначе.

— Верные, — прошептала королева. У неё по спине пробежали мурашки, совпадение было страшноватым. Верными на Острове называли поклонников старых обычаев. — Как бы то ни было, если ты вздумаешь нарушить слово и причинишь вред хоть одному нашему подданному, не говоря уж о короле, я тебя не пощажу, так и знай!

Топнув каблучком, Ар-Зимрафэль развернулась, не дожидаясь ответа.

— Я всё понял, ваше величество, — произнёс Зигур в уже закрывающуюся дверь.

Демон дождался, когда высокая гостья удалится, и вернулся за стол, к очередному роману. Но не торопился погружаться в чтение, обдумывая встречу. Королева надела синее платье и распустила волосы, явно намекая на Лутиэн, чьим потомком была. Напоминая ему о давнем поражении. «Но ты не Лутиэн». Несмотря на пронзительную красоту, Ар-Зимрафэль, насколько смог понять Майрон за столь короткое время, была совсем другого склада. Сравнение с Лутиэн могло только помешать. Тем не менее, королева была препятствием — и, если к королю демон уже знал, как подойти, королева пока представляла загадку. Нелогичная женщина, отвечающая на все разумные аргументы — «мне так кажется» и «сердце моё говорит мне». Что ж, придётся повозиться, но демон был уверен, что и эта задача будет решена. Со временем.

Представление готовилось в чудовищной спешке, что не могло прийтись по вкусу его авторам. Постановщикам нужно было прийти к согласию друг с другом, что было непросто и из-за разницы опыта и культур, и из-за вечного соперничества творческих людей. Каждый мнил себя единственным, кто хоть что-то понимает, и творил в приступе вдохновения. Участники тоже не были простыми исполнителями: и с королем, и с Майроном сценарий нужно было согласовать. По счастью, оба доверяли своим постановщикам. Ар-Фаразон, решивший вспомнить молодость, вмешивался больше, но и это было преодолено. Майрон же, глянув первый набросок, только заметил:

— Но всё же было не так, — на что Гимилькар, проинструктированный девицами, ответил, что так нужно для драматического эффекта. Демон кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

Зато девицы волновались.

— Не стоит выпускать на сцену настоящих животных, — возражала Вторая и словами, и жестами. — Особенно мумака!

— Это придаст экзотичность и блеск, — доказывал один из постановщиков. Его посетило вдохновение, и он ни за что не хотел уступать. — Муумак! Нечасто их привозят живьём.

— Но это опасно, — не уступала Вторая. — Если мумак взбесится, погонщики его не удержат, а убить его не так-то просто, он потопчет много народу.

— С чего бы ему беситься? — в раздражении восклицал постановщик. — Наденем на него шоры, как на лошадь, он будет спокоен. К тому же на трибуны он не заберётся. А если он и покалечит кого-то из низших людей — ну, такова их судьба. Они же знали, на что шли, становясь погонщиками?

— То есть, вам всё равно, если пострадают люди, лишь бы это были не ваши люди? — с нажимом вопросила Первая, уже начинавшая закипать.

— Наши люди тоже страдают! Они воюют на материке!

— А кто их туда звал? — ядовито вопросила Четвёртая.

Подивившись про себя тому, как уверенно вели себя девицы, вовсе не как обычные рабыни, Гимилькар почуял, что атмосфера уже накалилась до предела и взрыв неминуем. Пора вмешаться.

— Полно, полно вам, не время обсуждать политику. У вас есть причины опасаться, что мумак взбесится?

— Есть, — откликнулась Третья после общей паузы. — Господин… Не все животные относятся к нему спокойно. Большинство опасается. Мумак будет заперт на сцене с тем, кого он боится до безумия — как думаете, взбесится он или нет?

— Это серьёзно, — Гимилькар глянул на постановщика, который упрямо запыхтел, не желая так легко отказываться от своей идеи.

В конце концов порешили, что мумак будет, но в самом начале, до выхода Майрона. Подобные споры происходили постоянно, и Гимилькару приходилось вмешиваться, чтобы всё уладить, а ещё следить за тем, чтобы были доставлены нужные материалы декораторам и прочее, и прочее, так что к концу придворный чувствовал себя самым главным человеком в представлении. Очень уставшим человеком. И полагал, что достоин награды за свои труды.

В ночь перед самым выступлением работа кипела: спешно доделывались декорации, проверяли, как работают механизмы, вносились последние правки в сценарий. Девицы расчертили арену на квадраты, заметные только участникам.

— Так ему проще, — пояснили они туманно.

Гимилькар, передававший сценарий демону и обратно, уже с правками, знал, почему — Майрон не особенно представлял, что видят зрители. Он хорошо понимал про эффективность, но зрелищность явно не была его сильной стороной. Он мог дотошно выяснять, на сколько пядей или футов должен двинуться, и потому действительно было проще расписать его действия по квадратам. Благо, демон всё запоминал с первого раза. Единственное, чего опасались все постановщики, а в особенности — зигурские девицы, что король начнёт импровизировать. Тогда все тщательно выстроенные планы и эффекты могут пойти насмарку, а Майрон в неизвестной ситуации, не предусмотренной сценарием, скорее всего растеряется и начнет действовать прямолинейно, как будто это настоящее сражение, а не театр. В общем, не сказать, чтобы постановщики не волновались. Волновался и Гимилькар, его карьера была поставлена на карту. Спокойными были только не подозревающие обо всей этой суете главные герои — Ар-Фаразон и Майрон.

Билеты в амфитеатр были раскуплены и перепроданы не один раз, на одно место приходилось два, а то и три зрителя, продавались даже стоячие места в проходах, но никто не жаловался, напротив — народ клубился у входа, надеясь как-нибудь просочиться. С тех пор, как государь вернулся с победой, прошло уже, почитай, недели три. Ликование было огромным, и маловеры, сомневавшиеся в благополучном исходе, были посрамлены. В торжественном шествии к столице воины показывали и диковинное оружие, и стяги побеждённых племён, и тюрбаны вождей, украшенные пёстрыми перьями и самых причудливых форм, и сокровища, взятые в их кладовых. Показывали животных — живой мумак, предназначенный для королевского зверинца, поражал своей величиной. Он звенел цепями на ногах, недовольно тряс головой с большими ушами и грозно размахивал хоботом — а люди дивились и показывали на него пальцами. Были и благовония, и самоцветные камни, и груды золотых украшений, пёстрые ткани — всё, что только встречалось на материке. Одного только не было — среди пленников, по обычаю выстроенных позади колесницы короля, не было главного — Чародея-с-Востока, или, как его называли на Острове, Зигура. Король, едва коснувшись земли, сделал объявление: мол, Зигура непременно покажут, королевское слово твёрдо, но позже. Вот почему амфитеатр был набит под завязку, вот почему изнывала толпа — зрелище обещало быть грандиознейшим.

Деликатный юноша, все манеры которого выдавали книжника, имеющего дело больше с пергаментом, чем с суетой людских толп, осторожно пробирался ко входу.

— Простите… Извините… — бормотал он, недоуменно моргая, даже получая тычки локтями от более напористых зрителей.

Абраиль в сотый раз проверил в кармане заветную контрамарочку — никуда не делась! Он не знал подробностей, но с дядей его родителей разделила какая-то вражда, и со своим кузеном Гимилькаром Абраиль не виделся с поры отрочества. Тем не менее, правильно оценив конкуренцию, Абраиль пришёл в гости к нелюбимому родственнику, просить раздобыть местечко. Сначала Гимилькар отнекивался, говоря, что контрамарок у него ограниченное количество и он уже все роздал — что было бессовестной ложью. В этом Абраиль был уверен.

На протяжении всего времени, что готовилось зрелище, Абраиль как на службу таскался к Гимилькару, намекая, что может быть ему полезен. Гимилькар, слизень эдакий, всё тянул и тянул, забавляясь нетерпением родича. Наконец, достаточно помучив кузена, Гимилькар преподнёс ему заветную контрамарку.

— Да неужто я за братца не порадею, — разводил руками придворный интриган, насмешливо блестя глазами. — Вы уж, право, совсем за мерзавца меня держите…

Абраиль уставился на кузена с плохо скрываемой иронией.

— Нелегко было её получить, пришлось кое-кого умаслить, — Гимилькар страдальчески закатил глаза. — Будешь моим должником, Абраиль.

Становиться должником Гимилькара было не особенно приятно — на благородство кузена Абраиль не надеялся. Но срок расплаты когда ещё, а контрамарка — вот она! И Абраиль, полный волнующих предчувствий, устремился туда, где стражники теснили народ, давая дорогу только счастливым обладателям билетов.

Гимилькар же вообще приблизился к небожителям, ибо был вхож за кулисы и смотрел представление из специальной ложи, откуда мог давать указания. Наконец все заняли свои места, королева с фрейлинами обменялась несколькими репликами с королём, Гимилькар предполагал, что она вновь и вновь просила Ар-Фаразона быть осторожным, а тот уверял, что всё под контролем (ах, если бы в том же самом был уверен и придворный!). Торжественно пропели трубы, и представление началось. Сначала герольд кратко напомнил почтеннейшей публике, из-за чего началась эта война. Абраиль, в ожидании зрелища, выхватывал лишь отдельные предложения: «…Зигур, мнящий себя Владыкой…», «…народы, прозябающие во мраке невежества…», «…злобные набеги на владения адунаим на материке…», «…собрав огромный флот, какой ещё не видывал мир…», «…государь с войском подошёл к самым вратам Чёрной Башни». Дальнейшее почтеннейшая публика должна была увидеть своими глазами.

Солнце село, наступила темнота, быстрая, как это и бывает в южных краях. На арене зажглись огни — и вперёд выехали огромные ворота (сколоченные из фанеры, но покрашенные так, что и не отличить от железных). Напротив выстроились всадники и пехотинцы, выкатили даже и требушету. Ворота исторгли из себя несметные полчища орков — разумеется, это были загримированные артисты. Гимилькар чуть усмехнулся — он-то знал, как выглядит настоящий орк. Но для эффекта их внешность сделали гораздо более уродливой, чем в действительности. Доблестная армия Острова, разумеется, разбила их. Раз за разом из ворот выходили всё новые и новые отряды: и орки разных пород, и варвары странных обличий, дети пустынь на верблюдах, восточные узкоглазые люди в ярких, пёстрых одеждах — на самом деле всё это были не новые пленники, а старые, проверенные временем и постановками гладиаторы. Многие и родились уже на Острове, и в глаза не видели родину своих предков. Битва отрядов разделялась на серии поединков — одновременно в разных местах арены гладиаторы изображали битву не на жизнь, а насмерть, поражая зрителей невиданными приёмами. Факелы разом зажигались, пиротехника работала как надо, бедного мумака провели аккуратно, без особенного вовлечения в боевые действия. Музыка уместно сопровождала всё происходящее, внося экзотические мотивы. Зрители были в восторге — но то был лишь разогрев перед главным действом.

Отряды Владыки, кажущиеся бесконечными, наконец иссякли. На арене наступила драматическая пауза — огни почти все погасли, и тишина, сменившая топот, выкрики, и лязг оружия, показалась особенно зловещей. Свет вспыхнул вновь — но не оранжевый, факельный, а зеленоватый, мертвенный. Гимилькар про себя похвалил осветителей, поставивших перед факелами зелёные стёкла в тот момент, когда огни были погашены. Придворный-то знал, что во время драматической паузы работники, в чёрных одеждах, для незаметности, быстро готовят сцену для следующего действия.

В этот миг забили барабаны, и чёрные ворота медленно распахнулись. Но вышел не сам Тёмный Владыка, как ожидали зрители — нет, вылетела стая летучих мышей — вернее, шесть девушек в соответствующих костюмах. Девушки танцевали свой странный танец, взмахивая крылами, они, казалось, и впрямь парили над ареной под всё учащающийся бой барабанов. Наконец, нагнав достаточно жути, нетопыри расступились, ворота растворились вновь — и на сцене появился, наконец, он. В чёрной высокой короне и чёрных одеждах, выделяясь бледным лицом и руками, демон стоял неподвижно, смотря в тёмный амфитеатр. У зрителей, затаивших дыхание и подавшихся вперёд, чтобы ничего не пропустить, возникло странное чувство, что чародей видит каждого, несмотря на темноту. Взгляд, горевший тайным пламенем, неспешно ощупывал каждый ряд, сверху донизу.

Абраиль, встретившись глазами с демоном, замер — ему показалось, что глаза эти смотрят прямо ему в душу, добираются до самых сокровенных уголков, небрежно ворошат воспоминания, особенно такие, от которых хотелось бы избавиться, сковывают волю железным обручем. Абраиль в панике осознал, что не может пошевелиться, руки и ноги пронзают ледяные иглы, а сам он — как муха, пришпиленная булавкой, но ещё подающая признаки жизни, а любознательный энтомолог изучает её, дёргающуюся, под лупой. Когда демон отвёл взгляд, Абраиль судорожно вздохнул — и услышал такие же вздохи от соседей. Значит, ему не привиделось? Чувство было одновременно мерзким и каким-то завораживающим, тягучим. Но представление стоило досмотреть до конца — хотя про себя Абраиль решил, что опустит глаза раньше, чем демон вновь поймает его.

Но демон не смотрел больше на зрителей — он начал свой танец. Двигаясь иногда плавно, иногда резкими, ломаными движениями, строго по невидимым никому квадратам, он легко отбивал летящие в него дротики, копья и прочую ерунду одним движением руки. Храбрецы из человеческого войска пытались его атаковать, но ни в одиночку, ни вместе не могли даже задеть чародея. И вот, когда уже, казалось, колдун был готов рассеять войска, армия расступилась, выпуская на арену главное лицо — самого Ар-Фаразона.

Осветители и здесь не подкачали: откуда-то сверху, со специально выстроенных и почти невидимых в темноте конструкций на короля упал луч яркого света. Золотом сияли его доспехи, белый плащ развевался по ветру (работа обдувочной машины), в руке — фамильный меч. Как бы поняв, что шутки закончились, Владыка изменил облик — и для этого ему не требовались отвлекающие внимание манёвры, он просто на глазах у изумлённой публики стал иным — великаном в чёрных доспехах, с огромнейшей булавой. Лишь корона осталась прежней. Гимилькар подался вперёд, сжав ручки кресла: это превращение не было делом рук театральных постановщиков. Девицы только смутно намекнули, что Майрон в них не нуждается, и Гимилькару некогда было уточнять. Теперь же он остро пожалел о собственной беспечности: а ну как демон таки вздумал сделать что-то настоящее? Счастье ещё что почти никто, включая стражу, не знал, где проходит граница между зрелищем и правдой.

Начался поединок, к реалистичности которого не могли придраться и знатоки, так хорошо были выверены приёмы. Зрители ахали от ужаса, когда казалось, что Владыка побеждает светлого короля, Ар-Зимрафэль комкала в руке шёлковый платочек, а земля дрожала, и от ударов булавы по арене разлетались клубы песка. Но, в один момент всё переменилось, и уже король начал теснить чародея. Осознав безнадёжность своего положения, Тёмный Владыка вновь принял свой собственный облик — и преклонил колена перед победителем. Руки, одним жестом сметавшие воинов, бессильно свесились, словно плети, голова поникла — вся поза демона выражала покорность.

Ар-Фаразон воздел меч к небесам и издал крик торжества — весь амфитеатр, в едином порыве, вскочил и закричал, зарукоплескал своему королю. Чародей тем временем снял с головы корону и вручил её победителю. Король подхватил её почти небрежно, показал публике — новый взрыв восторга. Чародей же распростёрся у ног короля, прямо в песке арены, и Ар-Фаразон сделал знак, чтобы все смолкли.

— ...Прости мне, о великий Государь, все мои заблуждения, все мои деяния против тебя. Ибо ты сияешь, словно Солнце, затмевая собой всех прочих правителей прошлого и настоящего. И в свете твоем стало ясно мне, что напрасно я мнил себя великим королем и воителем, напрасно в неразумии своем враждовал с твоими подданными, в безумии называя их захватчиками Средиземья. Ныне вижу, что единственный, кто по праву зовется Королем Востока и Запада, Севера и Юга — ты, Государь. Потому слагаю я с себя корону и покорнейше прошу оставить мне жизнь, дабы смог я искупить то зло, что причинил тебе и твоему народу. Те же народы, что были до этого под рукой моей, станут твоими, и будут покоряться воле твоей во веки веков беспрекословно и радостно. Мне же позволь поклониться тебе, и стать твоим верным псом, и назвать тебя господином и повелителем моим...

Эту речь писал сам Майрон, и она была одобрена и королем, и всеми постановщиками.

Король сделал вид, что раздумывает. Гимилькар подметил, что его величество доволен своей ролью и представлением в целом, и позволил себе выдохнуть. Всё уже почти закончилось и прошло гладко.

— Ты отправишься в Анадунэ, как пленник, и жители Острова решат, как ты будешь искупать свою вину.

Эти слова тоже были в постановке. Но тут король протянул руку, чтобы помочь чародею подняться. Этот великодушный жест не был прописан в сценарии — король, как и опасались, решил сымпровизировать. Гимилькар тут же напрягся — если демон тоже решит что-либо совершить не по-писанному, никто уже ничего не успеет сделать.

Майрон внутри смутился — для чего король сделал этот жест, почему, зачем? Но всё-таки протянул руку в ответ. Миг — и он уже стоит рядом, и одежды его, вместо чёрных, становятся такими же ослепительно-белыми, как и плащ короля. Ар-Фаразон одобрительно кивнул, пряча улыбку. Пленник быстро учился, надо отдать ему должное. Амфитеатр вновь взорвался криками восторга — теперь все восхваляли короля за благородство и великодушие. Толпа бесновалась. В ней уже сложно было различить отдельных человеческих существ, это была единая колышущаяся, издающая громкие звуки масса. Абраиль хлопал вместе со всеми. Восторг толпы настиг его, подобно океанской волне — как ни барахтайся, сопротивление бесполезно. Он лишь опустил глаза, чтобы не встретиться случайно взглядом с демоном.

— Поклонитесь им! Кланяйтесь! — жрицы, сменив костюмы летучих мышей на незаметные накидки, ползали по арене вокруг демона, подсказывая, что нужно сделать, страшным шёпотом и энергичными жестами.

Сложив ладони перед грудью, Майрон отвесил глубокий поклон зрителям. Те принялись бешено хлопать, топать ногами, свистеть и разными иными способами выражать свой экстаз.

— Вы им понравились, — прошептала Первая. — Слышите — они хлопают королю, но и вам тоже! Это вам, господин, вам!

— Мне? — Майрон вновь обвёл взглядом амфитеатр.

Шумные, орущие люди обычно его раздражали, но сейчас, несмотря на весь этот шум и нелепость, демон смог различить в голосе толпы то, что его устроило — одобрение. Для начала достаточно.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»