Седьмая (джен)

СЕДЬМАЯ

ЧАСТЬ 1. ПЛЕННИК

Предисловие

Повесть эта необычна и прошла долгий путь. Я обнаружил её в архивах Объединённого Королевства в 99 году Четвёртой Эпохи. Язык оригинала — синдарин, но не высокий, а ближе к разговорному, да ещё и с элементами языка нандор. К моему изумлению, рассказывала она вовсе не о делах эльфов, как следовало бы ожидать, а о делах людей, причём ещё очень древних. Все мы знаем предание об Аталантэ, Низвержении Нуменорэ, начертанную рукой государя Элендиля. Эта повесть погружается в те же дни, но совсем с другой стороны! К тому же снабжена краткой пометкой: «Взята из архивов Ривенделла государем Элессаром».

Я дерзнул обратиться к государю за разъяснением происхождения оной повести. Он поведал мне следующее. Давным-давно, в годы ранней юности, будучи воспитанником владыки Эльронда, нашёл он эту рукопись в библиотеке. Поскольку сильно отличалась она от знакомых ему преданий, юный Арагорн вопросил у приёмного отца, откуда она и насколько правдива.

— Она правдива от первого до последнего слова, и в то же время к ней нельзя относиться так же, как к летописям, — Эльронд улыбнулся уголками губ. — Тот, кто писал её — эльф, весьма своеобразный. Он бродит тропинками историй так же, как ты — тропинками Долины. Гвайлас Зеленолесский — так его зовут — утверждает, что грань между выдумкой и правдой тоньше, чем кажется. Быть может всё, что считается выдумкой, на самом деле случилось где-то и когда-то ещё? Но ты сам можешь поговорить с автором. Гвайлас сейчас как раз остановился в Ривенделле. И, если хочешь получить больше, принеси ему кувшинчик хорошего вина.

Арагорн тут же помчался на поиски эльфа из Зеленолесья (прозванного Лихолесьем, однако многие эльфы придерживались старого названия). Гвайлас уютно расположился на ветке большого мэллорна. Компания эльфов слушала его баллады, перемежающиеся дорожными байками, и посмеивалась от души. Арагорн добавил свой кувшинчик к имеющимся (а возле зеленолесца уже находились три-четыре пустых) и попросил рассказать о повести.

— Что-то у тебя на носу! — заявил Гвайлас, смотря на юношу блестящими от веселья и выпитого глазами.

Арагорн потёр нос, затем попытался рассмотреть его кончик, закрывая то один глаз, то другой. Эльфы покатились со смеху, но будущий наш государь не сердился: он прекрасно знал, насколько это беззлобный и беззаботный народ. Тем временем Гвайлас ловко распечатал кувшин и щедро плеснул в кубок терпкого вина.

— Любопытство у тебя на носу! — эльф слегка щёлкнул Арагорна по кончику носа. — Оно далеко тебя может завести. Ты его слушай, но помни: если дать ему волю, остановиться уже не сможешь. Так и станешь бродягой, как я. А владыка Эльронд вряд ли пророчит тебе такую судьбу.

— Кто может знать свою судьбу, — юноша пожал плечами. — Порой мне кажется, мы сами её делаем, своим выбором. А порой — что обстоятельства бросают нас туда-сюда, не спрашивая нашего мнения.

— Ты прав и там, и здесь, — Гвайлас допил кубок и налил новый. — Но ты пришёл с вопросами о рукописи. Я записал её, но не рискнул бы назвать своей. Почти всё в ней — только запись речей государя Элендиля к своим друзьям: государю Гиль-Галаду и владычице Галадриэль. Как я смог услышать их беседы? Дело было так.

В дни, которые нынче зовутся концом Второй Эпохи, после Низвержения Эленны, но до начала войны Последнего Союза, я бродил, как обычно, по всему Средиземью, следуя за своим любопытством. И привело оно меня в Линдон, где владыка Гиль-Галад часто принимал своего друга государя Элендиля. Задумавшись глубоко, я каким-то образом оказался в саду, под кустом, и прилёг отдохнуть, накрывшись с головой плащом (кто-то из слушателей хихикнул, другой проворчал себе под нос «ага, в глубокой задумчивости после шести кувшинов вина, не иначе». Гвайлас не обратил на насмешников ни малейшего внимания). И приснился мне большой остров, что с высоты птичьего полёта напоминал морскую звезду, его прекрасные постройки, его леса и луга, его люди. Приснился дворец и его обитатели, и гавани, и корабли. А ещё в ясную погоду с башен или вершин Острова виднелся свет на Западе — это сиял Блаженный Край, где нет никаких печалей, где живут наши родичи. Клянусь, даже во сне меня потянуло туда! Но Любопытство шепнуло мне тихо: там твой путь закончится. И я сказал ему и себе: быть того не может! Вся моя жизнь — это дорога. Нет, рановато мне ещё уходить на Запад. И, пока я так говорил сам с собой, мне приснилось, будто бы два великих мужа, услышав какой-то шум, заглянули под куст и увидели лесного эльфа-бродягу.

…Тут я понял, что не сплю. Оба великих мужа смотрели на меня так, что, право слово, сгореть бы мне со стыда и провалиться сквозь землю. Но вместо этого я воскликнул:

— Государи, прошу простить великодушно, да ежели хотите, не прощайте, накажите, но только дайте дослушать до конца!

— Как звать тебя? — сухо вопросил владыка Гиль-Галад.

— Гвайлас, сын Аэльдира и Нэтриль.

— Как ты попал сюда… а впрочем, не это важно. Понимаешь ли ты, Гвайлас, сын Аэльдира и Нэтриль, что слова сии говорились не для твоих ушей?

— Понимаю, потому и прошу наказания! Но если не услышу до конца, я же и придумать могу! Это так с хорошими историями бывает: они хотят быть рассказанными и услышанными.

— Гвайлас…

Государь нолдор набрал было воздуху в грудь, чтобы со всем терпением объяснить мне, а может, без всякого терпения выгнать взашей, но тут вмешался государь Людей.

— Полно, друг, не сердись, — и в печальных глазах короля появились искорки веселья, отчего я немедленно воспрянул духом. — Ты ведь сам говорил, что повесть сию хорошо бы записать, дабы передать память о тех днях потомкам Людей. Вот судьба и дала ответ! Гвайлас, сын лесов, ты сказал, что рассказ мой заинтересовал тебя. Что же ты видишь там интересного?

— Да много всего! — я, в свою очередь, набрал воздуха в грудь. — Как выглядели залы Нуменорэ? Какого цвета был кот? Какие обои были в чайном зале государыни Ар-Зимрафэль? Любила ли она мужа, или то был только политический брак? Как сложились судьбы Гимилькара и Абраиля? Как вы так долго сопротивлялись, будучи на Острове, и при том вас не арестовали? Что думали жрицы? Отчего…

Выражение лица государя Гиль-Галада красноречиво говорило: «это болтливое существо не из моего народа».

— Довольно, пощади, — Элендиль поднял руки. — Признаться, я не думал о занимательной части. Дивный вы всё-таки народ: даже в полной мук повести способны углядеть совсем другие вещи. Я ведь говорил другу о страшных днях и вине моего народа.

— Вине? — я вытаращил глаза и замахал руками, как будто собирался взлететь. — Не спорю, и об этом там есть, но вообще это же о любви!

— О любви? — теперь озадачился и владыка нолдор.

— Ну да, о любви. К людям, к Острову. К миру. К…

— Довольно, — государь Элендиль улыбнулся, грустно и в то же время светло. — Думаю, ты видишь верно, Гвайлас.

— В таком случае, наказанием для тебя будет всё запечатлеть на бумаге, — владыка Гиль-Галад смотрел строго, но в глубине глаз тоже плясали искры.

— Как пожелаете, государи мои, — я встал и поклонился, вспомнив обычаи дворцов.

— Вот так и вышло, что я записал слова государя, но по-своему, — закончил Гвайлас, заканчивая и кувшинчик.

— Но что насчёт эпилога? — не унимался юный будущий государь Элессар. — Ты ведь сам его добавил, не так ли?

— Хочешь, сказать — придумал? — Гвайлас усмехнулся. — Видишь ли, некоторые истории пишут себя сами. Мне лишь остаётся расслышать, что они шепчут, поточнее.

— Но это… Может ли быть правдой?

— Может, — неожиданно уверенно заявил Гвайлас. — Если этого не случилось у нас, это не значит, что не могло случиться, верно?

— Вот и понимай, как хочешь, — государь Элессар улыбнулся, вспоминая молодость. — Признаться, я ни тогда, ни после не раздумывал над смыслом слов Гвайласа. А ты, Эдрахиль, что-нибудь понял?

— Может быть, — я было по привычке потянул перо из-за уха, чтобы погрызть кончик, но вовремя спохватился и почесал переносицу. — Кому ведомо, одна ли Повесть у Арды, или их — множество? Работая с текстами, я заметил одну любопытную вещь. Даже об одном и том же событии рассказы такие разные, что порой только руками развести. Быть может, истории ветвятся, словно тропинки в саду, чтобы встретиться в самых неожиданных местах?

— Быть может, так и есть, — задумчиво молвил государь.

На этой мысли я и завершаю предисловие. Добавлю только, чтобы читатель не ждал от повести анализа всех политических и философских причин падения Нуменорэ. Здесь не будет развёрнутой картины Острова, лишь несколько человек и один майа. Мне не удалось подтвердить, существовали ли Гимилькар или Азрафэль, но вот Абраиль, возможно, лицо историческое. Впрочем, я не знаю доподлинно, автор «Лэ о Лесной Деве Лутиэн и Гортауре Жестоком», тот Абраиль, или какой-то другой. Гвайлас же описал то, что интересовало лично его: цвет обоев, глаза кота, и душевные движения тех, кто оказался слишком близко к падшему айну. А насколько в том правды — решать, читатель, тебе.

110 год Четвёртой Эпохи, Анналы Объединённого Королевства

Пролог 1

— Сиди здесь, тихо!

Старшая прижала палец к губам младшей. Смуглая девочка лет шести испуганно таращила глаза на сестру.

— Ты их заколдуешь? — прошептала младшая, пока сестра запихивала её в старый, щелястый сундук и заваливала сверху всяким хламом.

В щель младшая видела татуировку на руке старшей — такой же защитный знак рода, как и на ней самой.

— Ага, всё будет хорошо. Тихо сиди только. Как мышка, ни звука. Чтобы ни случилось. Поняла? Хоть звук издашь — джинн тебя съест!

— Джинн не ест людей, — резонно возразила младшая. — Вон, у тебя его знак.

— Он не ест послушных, а от непослушных даже косточек не остаётся, — прошептала старшая в щель. — Помнишь, как он разделался с рефаимами?

— Наслал огненный дождь, — послушно повторила младшая. — Он нашлет огонь на высоких Людей моря, да?

— Когда-нибудь, — старшая беспокойно обернулась на дверь сарая. Шум и незнакомые, чужие голоса приближались. Вот-вот дверь распахнётся, и…

— Всё, я пошла. Замри и не отмирай, пока не придут взрослые. Я принесу тебе подарок от джинна.

— Хорошо.

Сестра уже прошла все церемонии и должна была отправиться в служение при следующей луне. Она покрутила кольцо — знак Храма. По серебристому металлу бежали узоры. Если смотреть долго, казалось, что они движутся, перетекают один в другой. Внезапно старшая стащила кольцо, сунула в щель сундука, прямо в горячие ладошки младшей. Девочка беззвучно ахнула: кольцо считалось знаком Избранной, и было непривычно тяжёлым. И холодным. Когда младшая подняла глаза, сестра уже исчезла. Только дверь слегка поскрипывала на плохо смазанных петлях.

— Это все? — высокий человек с необычной бледной для этих мест кожей и длинным мечом в ножнах равнодушно глянул на кучку низкорослых смуглых людей. Они стояли на коленях, опустив головы. Тянуло дымом.

— Остальные убежали, — второй великан, с длинным луком, пожал плечами. — Вон туда, за реку. Нет смысла возиться.

— Бросили своих, женщин, детей, — проговорил первый осуждающе. — Видимо, золото им дороже собственной крови.

— Чего взять с низших, — второй сплюнул под ноги.

— Ай! Да она кусается!

К группе присоединился ещё один высокий человек. Он бросил на землю смуглую девицу.

— Скалится, словно зверёныш, — заметил первый.

Третий потирал запястье, а дикарка припала к земле и смотрела на Людей моря зло и без страха. Тёмные волосы девушки, едва достигшей, судя по всему, лет пятнадцати-шестнадцати, растрепались. Она бы, кажется, вцепилась пальцами в лица, в глаза, да руки за спиной были связаны. Однако она вскочила и бросилась бежать.

— Куда, — лениво произнёс второй, натягивая лук. Стрела — с тупым, закруглённым свинцовым наконечником. Она попала точно в основание черепа, и девушка свалилась, словно тряпичная кукла.

— Теперь поедет на корабль как королева — не своими ногами, — рассмеялся первый.

Третий, недовольно вздохнув, отправился за законной добычей.

— Готово, капитан!

Уже четверо Людей моря обернулись на столб чёрного дыма позади деревни. Вскоре подошла и остальная команда.

— Там и человеческие кости были, — негромко протянул один из моряков, с подозрением поглядывая на чёрный дым.

— Тьфу, мерзость, — второй, сморщившись, глянул на сбившихся кучкой, втягивающих головы в плечи людей. — Что, помог вам ваш бог? Давай, Балан, веди их на корабль. На Острове за них дадут неплохую цену, особенно за девчонку.

Пролог 2

— Сложно спрашивать о таком, друг. Но это важно. Как всё случилось? Я не спрашиваю, что сделал он, я спрашиваю — что сделали вы. Люди Эленны.

— Дабы на нашем примере научить будущие поколения? Достойная цель. Но как же трудно и больно осознавать, что во всём этом есть и наша вина…

— Понимаю тебя. Однажды я сам чуть не совершил ошибку, думая отомстить за Эрегион и его мастеров. Но это путь во Тьму, а во Тьме, сам знаешь, всегда поджидает он. Начни с начала — и так, постепенно, доберёшься до конца.

— С чего началось наше падение? С древнего короля, что запретил язык эльдар, или с зависти к бессмертию в кругах мира, или… Начну, пожалуй, с него. С его появления на Острове. Мы думали, что знаем всё, и король, хотя и не был другом Перворожденных, хорошо изучил древние предания и прислушивался к мудрым советам. Много времени он провёл в Средиземье и, я полагаю, любил его. Не так, как ты или я, но любил. Племена Юга и Востока становились грозной силой, большими королевствами со своими властителями, каменными городами, армиями, вооружёнными железом. Мы стремились отодвинуть их вглубь материка, подальше от наших владений, а они множились и отвечали нам ещё более свирепыми войнами. И у всего этого была одна причина, один центр — его твердыня. И, когда король решил сокрушить Чёрную крепость, мы обрадовались — ведь то было благим делом. Так нам казалось тогда.

— Вы знали, кто хозяин Барад-Дура?

— Догадывались. Отец прозревал его природу, да и король не был слеп. Мы были так уверены, что, раз правда нам известна, мы защищены… Как же жестоко мы ошибались.

1.

Первое, что должно усвоить: джинн — не человек. Пусть его вид и сладкий голос не обманывают тебя. Он носит тело, как мы — одежды. Он мыслит иначе, чувствует иначе, у него другие цели. Не забывай ни на мгновение, иначе — умрёшь.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Господин, уже близко! Они пересекли Великую реку и подходят к Вратам!

Воин выпалил всё это, едва успев преклонить колено перед Владыкой Востока. И Юга, строго говоря, вообще всего Средиземья, но сейчас это не имело значения. Владыка — высокий, статный, с тонким, точёным эльфийским лицом — поднял голову. Он сидел за столом, быстро проглядывая свитки, заботливо раскладывая их на две аккуратные кучки: большую и меньшую.

— Они подходят, так почему ты ещё здесь? — спокойно вопросил Владыка.

— Но, господин… — воин, не поднимая глаз, повёл головой из стороны в сторону. — Вы ведь останетесь совсем один? Мой отряд готов погибнуть с честью, все мы готовы!

— Глупости, — Владыка не нахмурился, он почти вздохнул, растолковывая терпеливо, будто ребёнку. — Живыми вы принесёте больше пользы. Ступайте домой, но будьте готовы вернуться на службу. Может быть, служить предстоит вашим детям, может, внукам, — я хочу, чтобы в любом случае ваш род оставался мне верен. Это и есть ваша честь, понимаешь?

— Да, господин, — воин неохотно ударил себя кулаком в грудь.

Уходя, он заметил, как господин вновь склонился над свитками, поправив упавшую на лицо прядь светлых волос. Уголки губ Владыки поднялись. Человек содрогнулся и, поспешно отвернувшись, побежал по широким полутёмным коридорам.

Проводив воина краем глаза, Владыка мимоходом подумал: от орков подобной преданности ожидать не приходилось — они разбегались сразу, как только тот, кто наверху, давал слабину. Людские представления оказались куда сложнее и тоньше, и Владыка похвалил сам себя за умение работать с ними. Демон бросил в огонь камина большую часть свитков, а остальные бережно сложил в сундук — мысль о разбросанных вещах смущала его чуть ли не больше, чем грядущее унижение. Убедившись, что от свитков остался лишь пепел, Владыка затушил камин, ещё раз прошёлся по залам: всё было готово к приёму гостей. Помещения, чисто убранные, ни пылинки, не были заброшены, но оставляли впечатление, будто здесь и не жили — никаких личных вещей. Теперь ещё одно, последнее, дело.

С башней Храм соединял длинный переход, отделанный чёрным мрамором и гранитом. Кажется, здесь находились все камни чёрного цвета, какие только можно было отыскать в Средиземье: обсидиан, турмалин, даже такие редкости, как чёрные рубины и алмазы. Демон уже не помнил причину, по какой приказал устроить именно так, а рыться в памяти ради такой мелочи не желал. Возможно, в тот момент ему хотелось выяснить, на что способен чёрный цвет в художественном смысле. Факелы слегка подрагивали, отражаясь на гладко отполированных плитах стен и пола. Потолок уходил ввысь в совершеннейшую тьму. Где-то там стены смыкались, демон даже мог бы назвать точную высоту и угол, если бы кто-то спросил.

В конце перехода вход в Храм закрывала узорная решётка, по контрасту, не чёрная, а золотая. Тщательно прикрыв её за собой, Владыка отодвинул чёрный бархатный занавес, и оказался в большом, невероятно высоком круглом зале, накрытым огромным куполом. Посреди зала находился алтарь — цилиндрический, с плоской, слегка скошенной вершиной. Алтарь опоясывала спираль, спускавшаяся от вершины к подножию, дальше — канавка в полу уходила под одну из занавесей. За алтарём ступени поднимались к нише, занавешенной тем же чёрным бархатом. Стены меняли наклон, выделяя нишу даже сильнее, чем алтарь. Сейчас вокруг него горели десятки свечей, виднелись весёлые пятна краски — зелёной, синей, красной, оранжевой. Всё это придавало мрачноватому чёрному пространству Храма, чью гармонию могли оценить немногие, что-то легкомысленное. Рядом стояли курильницы, неустанно возносящие фимиам Тому, Кто давным-давно покинул этот мир.

Владыка, бросив короткий взгляд на нишу, остановился перед алтарём, глазами выискивая нужные ему предметы.

— Господин! — демон обернулся. Не то чтобы он не заметил молчаливого присутствия — скорее не обращал внимания.

Перед ним опустились на колени шесть юных, прекрасных дев в одеждах ярких, как природа тех краёв, откуда их привезли соплеменники. Совершенно разные: одна умеренно-смуглая, с необычными глазами, похожими на лепестки лотоса; другая — необычно белокожая, с узкими глазами-щёлками; третья глубокого чёрного цвета, словно эбеновое дерево, даже ладони и ступни у неё чёрные, только белки глаз влажно блестели; четвёртая — резвая, невысокого роста, с длинными косами и плоским лицом, охотно улыбавшаяся по малейшему поводу; пятая — не белая и не смуглая, с гладким овальным лицом и глазами, похожими на оленьи, с необычайно тонкой талией; шестая — самая высокая, но всегда скромно державшаяся позади товарок, говорившая очень тихо, почти шёпотом, никогда не поднимавшая глаз, с кожей красноватого оттенка, прекрасная музыкантша, обычно задававшая ритм. Им и в самом деле некуда было бежать. Они украшали алтарь красками и огнями, танцевали перед ним, устраивали целые представления. А когда их пророчества требовали — приносили в жертву не только зерно и мёд. Свет факелов отражался в их ожерельях, браслетах и кольцах.

— Вы почему ещё здесь? — Владыка раздражённо уставился на коленопреклонённых жриц. — Я же велел воинам забрать вас!

— Господин, нам некуда идти, — спокойно сказала лотосоокая, почитавшаяся старшей. Она скинула головной платок и бесстрашно подняла глаза. — Нас отправили сюда, этот Храм — наш дом, и другого у нас нет. Если хочешь, убей нас или прикажи нам самим себя убить, но уйти мы не можем, и не должны.

С этими словами жрица, опустив голову, обеими руками протянула Владыке мерцающий острыми лезвиями кинжал. Знакомый клинок — когда-то, очень давно, он сам его выковал.

На мгновение демон замер. Сузив глаза, он впился взглядом в жриц. Действительно, по давнему обычаю шесть племён привозили своих дочерей в Храм. Навсегда. На родине их провожали, будто покойниц, а здесь, в Храме, имена им были не нужны. У Владыки даже не возникло искушения приказать девушкам убить друг друга просто, чтобы проверить действенность собственного слова, как бывало иногда — он знал, что они повинуются без колебаний. Такая преданность. Любопытно. И ценно. «Живые полезнее мертвецов».

— Нет необходимости, — произнёс Владыка, и Первая опустила кинжал. Глаз она не подняла, но слушала внимательно. — Вы отправитесь со мной на Остров западных людей.

— Остров чернопарусных кораблей? — деловито уточнила Вторая, выдержав почтительную паузу.

— Тот, — Владыка слегка кивнул, больше себе. — Я мог бы разбить их армию, уничтожить флот, наслать на их остров чуму — но решил дать им последний шанс. Я поеду с ними, и вы — тоже. Расскажем им об истинном Боге, убедим оставить свои миражи, своих ложных богов. Если они послушают — хорошо, мы спасём множество невинных душ. Если нет — пусть пеняют на себя. Стать голосом этого Храма, голосом Бога, моими ушами и глазами в стране враждебных чужаков — готовы?

— Да, Господин, готовы! — хором ответили девушки. Владыка не без удовольствия отметил, как слаженно, не фальшивя, звучат их голоса — словно идеально настроенный музыкальный инструмент.

— Господин, ты дашь нам распоряжения? — тут же вопросила Первая.

— Нет необходимости, действуйте по ситуации, — включив жриц в План, Владыка оставил детали им. — И вот ещё что: вы увидите меня другим. Склонившим голову. Не смущайтесь.

— Ты — наш Господин, им и останешься, что бы ни произошло, — откликнулась Первая за всех.

Владыка удовлетворённо кивнул. Меньшего он и не ожидал. Распорядившись, что нужно взять из Храма, демон, уже на выходе, добавил:

— И Седьмую не забудьте захватить.

— Да-да, обязательно! — Четвёртая, не сдержавшись, прыснула в кулак, остальные слегка расслабились.

Жриц всегда было шесть, седьмая явилась как шутка. Как-то раз, размышляя над тем, почему люди считали, будто жриц в Храме должно быть непременно шесть, ведь магическим числом люди почитали семёрку — как семь самых ярких звёзд, как цветов в радуге — Владыка пришёл в Храм и первым делом вопросил жриц, готовящихся к церемонии:

— Где седьмая?

— Седьмая? — растерянно вопросила Первая, и вдруг, после секундного замешательства, подняла глаза, прищурилась с видом заговорщицы. — Ах, Седьмая!

Переглянувшись, девушки заулыбались, и с тех пор это стало их внутренней шуткой. Только для него и них.

— Ничего?

— Ничего, государь, — начальник разведки повторял эту фразу день за днём, уже сорок дней.

Король — истинное воплощение народа Запада: высокий, широкоплечий, златовласый — нетерпеливо побарабанил пальцами по краю стола. Золото отразило огни свечей — в Земле Теней даже днём стояла полумгла. Король и собравшиеся в палатке араты так пристально вглядывались в карту, как будто она укрывала следы вражеского войска. Никого. Ничего. Ар-Фаразон вскинул голову, взглянул на аратов. Ни один не посмел взглянуть в ответ.

— Ступайте, — Ар-Фаразон бросил слово резче, чем собирался.

Араты тихо покинули палатку. Задержался лишь командир обоза.

— Ваше величество…

— Да?

— Очень сложно доставлять воду, — арат не отрывал взгляда от носков своих сапог. — Мы растягиваем пути снабжения.

— Плохо, знаю, — Ар-Фаразон вздохнул, и вдруг, сделав шаг к командиру, положил руку ему на плечо. Арат от неожиданности поднял глаза и встретил не сердитый, а уставший и понимающий взгляд. — Это не продлится долго, обещаю. Враг не успеет воспользоваться нашими проблемами.

— Нам не стоит стоять в Земле Теней, — выдохнул арат. — Это место — ловушка. Оно… чужое.

— Знаю, — повторил король. — Мы здесь и не задержимся.

— Но, если Зигур в башне, её же придётся осаждать и штурмовать, — проговорил командир, торопясь. Сейчас он не боялся высказать государю всё, что наболело в этом долгом походе. — Это займёт много времени — месяцы, если не годы. Как мы обеспечим провизией и водой войско на такой срок в этой бесплодной земле?

Вот оно. Вот что беспокоит его людей. Наконец Ар-Фаразон услышал правду. И офицеры, и солдаты любили своего короля и не хотели огорчать его, но правда была важнее.

— Если будет необходимость в штурме, мы решим проблему с провиантом, — Ар-Фаразон уверенно посмотрел в глаза командира, и напряжённые плечи арата расслабились. — Сейчас иди, отдыхай. Не думай о грядущем слишком много. Достаточно забот дня сегодняшнего.

— Как скажете, ваше величество, — Ар-Фаразон отпустил плечо арата, тот поклонился и вышел, успокоенный. Если государь так сказал — значит, так и будет.

Ар-Фаразон на мгновение даже позавидовал подчинённому. Ему бы самому не помешала уверенность, прозвучавшая в его словах только что. Король машинально смахнул мелкий песок с лица. Повсюду этот проклятый песок, серый, словно подёрнутый пеплом. Он забивался в каждую щель, скрипел на зубах, лез в глаза и уши. Даже в закрытую палатку как-то проникал. На нём не росло ничего, и ни один ручеёк не тревожил вечно колышущуюся поверхность. «Как в таком гиблом месте Зигур содержит войско?»

Развернув плечи, король широким шагом вышел из палатки. Стража, повинуясь его знаку, держалась поодаль. Самый воздух был взвесью песка: тяжёлый для дыхания, он затуманивал зрение. Уже через два десятка шагов предметы и люди терялись во мгле, превращаясь в смутные силуэты. Даже звуки казались приглушёнными. Однако огромный лагерь жил: кто-то чистил доспехи, кто-то натачивал меч, кто-то посмеивался над шуткой товарища. Всё это сливалось в один непрерывный гул, в котором король подмечал важные мелочи.

— Куда прёшь, стой, дурачина! — раздалось совсем близко. Ар-Фаразон замедлил шаг, вслушиваясь. — Не видишь — тут бочка! А ну как перевернёшь? Знаешь, когда привезут следующую?

Второй голос что-то виновато забормотал. Оставив солдат, король вновь ускорил шаг. Ар-Фаразон дошёл до края лагеря и забрался на сторожевую вышку, сложенную наскоро из местных камней, вызвав лёгкую панику у дозора. Но они быстро успокоились, как только поняли, что государь не отчитывать их пришёл.

— Элтамир, Уратан, — взгляды воинов потеплели — король помнил их, простых воинов, не аратов, по именам. — Скучаете? День за днём — и ничего нового.

— Ничего, — подтвердил Элтамир.

Ар-Фаразон уставился на проступавший во мгле чёрный силуэт. Казалось, твердыня нависала над лагерем, вглядываясь в копошащихся у её подножия людишек злобно и презрительно. Теперь башня вглядывалась в короля. Воздух как будто ещё сгустился, с трудом пролезал в лёгкие, колол их песком изнутри. Башня как будто тянулась к нему, в его мысли, стремясь вырвать самое дорогое. Король было поднял руку к груди — и тотчас опустил. В золотом медальоне хранилось сокровище — камея с портретом жены и королевы. Ар-Зимрафэль. Мирэль. Она сменила имя, но не сменила сущности. Люди говорили, будто бы в ней возродилась сама праматерь Лутиэн. Ар-Фаразон знал только, что она — самая прекрасная женщина Острова, а значит — мира. И эта женщина принадлежит ему, а ей — его сердце. Он бросит всё Средиземье к её ногам. Все богатства, все драгоценные металлы и каменья, весь лес. И колдуна этого проклятого, как бы он ни цеплялся за свою мёртвую землю.

— Смотришь? Ну смотри, — прошептал король.

Он не отрывал глаз от чёрной башни. Сколько лет Фаразон грезил об этом! Пойти войной и разбить чародея в его же логове. Одним махом решить проблему бесконечных нападений дикарей и орков. Нужно лишь как следует подготовиться, собрать большое войско, продумать путь вглубь материка. Предприятие сложное, но вполне осуществимое. Однако государь Инзиладун разрешения не давал.

Ар-Фаразон сморщил лоб, вспоминая дядю. Высокий и бледный, тощий, в чём душа держится, глаза лихорадочно горят. Он что-то провидел, но далеко не всегда объяснял причины своих решений. Государь, а с ним и многие Верные, считали Зигура древним злом, с которым имели дело ещё предки адунаим. Злым духом, воплощённым в теле. Ар-Фаразон и верил, и нет — слишком чудно всё это звучало. Но дух он или нет, тело-то у него есть. А значит, колдуна можно ранить, убить. Взять в плен, взыскать виру. И даже, возможно… Но продолжить далее Ар-Фаразон не давал и себе, слишком уж дерзостно.

Когда до Острова дошли слухи, будто бы Зигур, пользуясь отлучкой из Средиземья лучшего полководца, нагло объявил себя Королём Людей (чем присвоил титул королей Анадунэ), то Ар-Фаразон обрадовался. Наконец-то можно поквитаться, обезопасить поселения, вписать имя в историю. Подданные будут довольны, они воспоют короля и славную победу над древним Врагом. Они получат то, что заслужили — и Ар-Фаразон получит своё. Он удерживал скипетр твёрдой рукой, и, если адунаим увидят, как эта рука сжимает горло Зигура, как надевает на него железный ошейник… Нет, железо — для обычных дикарей. Для Зигура пусть готовят золото.

Однако огромная армия шла маршем от Умбара до Земли Теней без препятствий. Чародей их не встретил ни войсками, ни засадами. Разведчики находили лишь поспешно брошенные лагеря — и ни одного врага.

— Хорош хозяин земли, — протянул Ар-Фаразон, скривив уголок рта в презрительной усмешке.

Наконец-то, после всех этих лет, он рядом, в шаге от цели. Зигур в башне? Или сбежал? Под ложечкой неприятно засосало. Искать Зигура на просторах материка — как ветра в поле ловить. Этим можно заниматься столетиями. И с чем он, Ар-Фаразон, Золотой Король, вернётся на Остров? Где обещанная народу великая победа? Нет, всё не может закончиться так глупо.

Но король чувствовал, или ему отчаянно хотелось так думать — колдун здесь. Притаился за чёрными стенами. Ждёт. Пока они не уйдут сами.

Ар-Фаразон смотрел на башню, пробуя её взглядом на прочность. Он искал встречи с другим, чужим взглядом. На мгновение туман как будто рассеялся, и государь отчётливо различил фигуру на одном из верхних ярусов. Мгла тут же навалилась снова, дозорные ничего не заметили и не поняли, почему их король внезапно усмехнулся. И бросил на прощанье:

— Ничего, недолго вам скучать.

У палатки Ар-Фаразон чуть не наткнулся на Гимилькара. Юноша едва достиг совершеннолетия, но мать, фрейлина королевы, пристроила его в экспедицию письмоводителем. Гимилькар прилежно записывал количество бочек на каждом корабле, переписывал доспехи, оружие, пеньку — всё, что требовало счёта. Не жаловался — и норовил при первой возможности попасться королю на глаза. Ар-Фаразону нравилась его настойчивость. Что ж, мальчик, вот твой шанс.

— Гимилькар, — юноша тут же вскинулся, уставился на короля преданными, как у собаки, глазами. — Пойдём, нужно кое-что записать.

— Стойте позади, — приказал Владыка жрицам.

Толстые ворота никоим образом не мешали ему видеть великую армию людей Запада. С чёрно-золотыми стягами, трепещущими на ветру на фоне грозового неба, ржанием коней, позвякиванием оружия, голосами командиров — все они, тысячи и тысячи, собрались сейчас здесь. И между ними находится тот, к кому тянулись все помыслы демона: высокий человек с золотыми кудрями, носящий вместо короны лишь золотой обруч, тот, по чьей воле это войско собралось, и двигалось, как один организм, перебирая тысячами ног и копыт, день за днём, неделя за неделей, от побережья, куда их доставили суда с чёрно-золотыми парусами, до самого сердца Чёрной страны. Не встречая практически никакого сопротивления — местные, люди и орки, разбегались, лишь только слышали боевые трубы, лишь только на горизонте появлялись кончики пик. Конечно, прибывшие не знали, когда это паническое бегство превратилось в обдуманное отступление, не видели самых могущественных слуг, не знали обширных земель Востока и Юга и населяющих их воинственных племён, успевших построить города и королевства в то время, пока остатки трёх колен жили себе припеваючи на дарёном Острове. Владыка даже сжал зубы в досаде, но тут же одёрнул себя — не время злиться, нужно выполнять свой собственный план.

Взгляд его снова обратился к жрицам. Юные девы стояли смирно, в самых лучших, самых пёстрых нарядах из шёлка, в украшениях, с руками и лицами, разрисованными причудливыми узорами хной, держа в руках подносы с благовониями — дорогих гостей нужно встречать как следует. Будут ли они в безопасности, когда врата откроются? Демон предполагал, что да, но не мог сказать наверняка. Одна из раздражающих вещей, всегда портившая его замыслы — порывы. Люди часто поступали под влиянием эмоций, а не разума. Воины Запада не вступали в тяжёлые бои, не несли потерь, и потому по расчёту должны были бы проявить сдержанность при виде безоружных. Насколько Владыка знал, на Острове не водилось обычая сразу же набрасываться на женщин, считая их частью добычи. Однако полагаться полностью на людей и в этом не стоило. Звуки труб положили конец сомнениям и колебаниям.

— Именем короля Ар-Фаразона! Короля Анадунэ, Короля Людей! Король объявляет эти земли своими! Приказываем тебе, обманщик, смеющий называть себя Владыкой Людей, явиться на наш суд! Если ты хочешь получить его милость, явись на суд!

Внимательно выслушав, демон повернулся и сделал одно-единственное, лёгкое движение пальцами. Железные ворота, достигавшие высоты в тридцать человеческих ростов, длины — пожалуй, всадник бы минут пять скакал бы вдоль них, и толщины в три корпуса лошади, такие тяжёлые, что и с десяток коней бы с этим не справились — распахнулись легко, будто от дуновения ветра. Конечно, при изготовлении в них он вплёл кое-какие заклятья, зато теперь можно было сполна наслаждаться результатом. Полностью сосредоточившись, Владыка сделал шаг навстречу золотоголовому королю и его армии. Жрицы послушно последовали за ним, почтительно держась на три шага позади. Игра, к которой демон так долго подводил человека, началась.

Пройдя через войско, словно раскалённый нож — воины расступались, пропуская его — демон добрался почти до лагеря. Там он опустился на колени, а вокруг кольцом, но на расстоянии, сгрудились воины. Иные выставили пики, иные натянули луки. Сотни внимательных глаз следили за ним, воздух, казалось, можно было резать ломтями. Владыка ждал, держа в руках корону — на его вкус она была уж слишком затейливой и разукрашенной, но его люди любили этот стиль, так почему бы и не доставить им маленькое и невинное удовольствие. Войско, наконец, исторгло из себя короля — не одного, в окружении верных телохранителей, конечно. Демон вполне их понимал — кто знает, что может выкинуть колдун, на вид безоружный.

Ар-Фаразон смотрел на Зигура. Это — древний дух? На вид как человек, не обычный низший, а как один из обитателей Анадунэ: такой же высокий, красивый, и даже, как модно ныне говорить, одухотворённый. Возраст его было сложно определить: черты лица не менялись, но он казался то старше, то моложе, в зависимости от освещения, и, как подозревал государь, от желания. Ар-Фаразон не знал, похож ли Зигур на эльфа, ведь он никогда не видел Древний народ. Вроде у них острые уши — но уши Зигура скрывали льняные волосы. Однако что-то нечеловеческое в нём чувствовалось. И одежды — жемчужно-серые, без излишних украшений, строгие, но не создававшие впечатления бедности — напротив, вкуса настолько высокого, что не нуждается в вышивке и самоцветах. Ткань стелилась волнами, как будто светясь в наступившем сумраке. Из украшений лишь на пальце блестело одно-единственное золотое кольцо — тоже простое, без камня, без знаков. На адунаике Зигур говорил чисто, чётко выговаривая слова, хотя и с какой-то странной, незнакомой Ар-Фаразону интонацией.

— Вам нечего бояться, — сообщил Зигур королю и стражам.

Ещё не хватало, чтобы люди, заподозрив ловушку, сначала решили бы опробовать остроту своего оружия, а потом уж задумались бы.

— Никто тебя не боится, — надменно бросил золотоволосый король.

— Тогда смиренно прошу, примите, — без лишних предисловий демон протянул корону.

— Ты сдаёшься? — уточнил Ар-Фаразон.

В голосе невольно проскользнуло разочарование. Столько усилий, и для чего? Как бы в ответ на эти мысли короля Зигур поднял глаза. Серые, холодные. Но в глубине плясали искры, словно внутри у чародея горел огонь.

— Вы позвали, и я пришёл, — Зигур говорил медленно, но не от незнания языка. Он как бы вкладывал в каждое слово больше и терпеливо ждал, пока люди поймут тайный смысл. — Вы же этого хотели? Волю великих надлежит исполнять.

Не может же обойтись без какого-то подвоха, верно? Охрана была начеку, но что они могли сделать против колдовства? Но ни в словах, ни в тоне Зигура король не усмотрел ничего подозрительного. Обычное желание сохранить жизнь, сдавшись на милость сильнейшего. Решившись, он принял корону из рук поверженного врага.

— Я оставляю тебе жизнь. Пока, — произнёс государь. Корона казалась самой обычной, просто тяжёлой и варварской, составлявшей странный контраст к общему впечатлению от демона, только странно холодила пальцы. — Тебя доставят в Анадунэ, там предстанешь перед судом.

— Как пожелаете, ваше величество, — Зигур по-прежнему стоял на коленях. — Что будет с ними?

— С ними? — только сейчас Ар-Фаразон обратил внимание на жриц — конечно, он видел их и раньше, но они представляли собой что-то вроде приложения, фона к главному пленнику.

— Они полностью зависят от меня и не знают, как жить вне башни, — спокойно произнёс Зигур. — Если останутся одни — погибнут.

— Об этом не беспокойся, — хмыкнул король. — Мы заберём их тоже.

— Король Запада воистину милостив, — ответил чародей без всякой иронии.

Ар-Фаразон уже задумался, может ли это существо испытывать те же чувства, что и люди, или просто глубоко их скрывает. Решив выяснить это позже, король приказал заковать Зигура, будь он человек, эльф или впрямь древний дух, в цепи и отправить на свой корабль. За жрицами страже велели приглядывать, но в цепи не заковывать — просто напуганные девчонки, в аляповатых варварских нарядах. «Подарю их Зимрафэль, она будет забавляться, обучая этих дикарок танцам и придворному этикету», — подумал король.

Демон незаметно выдохнул — самая опасная часть прошла гладко. В низко нависших тучах наконец что-то заворочалось, сухо треснула молния — но пролился не дождь. Песчаная буря накрыла войско Золотого Короля.

Гимилькар лениво перебирал чёрные волосы, дева рядом на ложе белела только глазами да зубами — он никогда не видал такой черноты. На её фоне кожа Гимилькара казалась белой, будто обсыпанной мукой. И такой гибкости придворный не встречал ещё, девушка оказалась далеко не невинной. Впрочем, так он и предполагал. Когда девица улыбнулась и заглянула в глаза, Гимилькар сразу понял намёк. Придворный ни на миг не соблазнился мыслью, что девицу привлекла его внешность. Да, Гимилькар был молод и хорош собой: высокий, стройный, с тонкими, аристократическими чертами лица, тёмные, почти чёрные волосы вились на концах, серые глаза, легко вспыхивающие азартом. Может, плечи чуть узковаты, да и пальцы привыкли к перу больше, чем к мечу, но ведь не только воинские подвиги покоряют сердца юных дев. Особенно в Анадунэ. Но дикарку привлекало не это. Она искала покровителя — вот в чём дело. Низшие всегда нуждаются в господине, и если прежний в плену, то нужно поискать нового. Поняв, что от неё хотят, дикарка только коротко кивнула и велела ждать после захода в каюте. Гимилькар чуть усмехнулся. Что ж, он будет милостивым к девице, хоть ко всем. Но и они должны будут кое-что дать. Не только постельные утехи, разумеется.

Ему очень хотелось выведать что-нибудь полезное, чтобы получить хоть какое-то преимущество в жестокой подковёрной войне вокруг приближённого к государю места. Слишком много охотников до должностей при дворе. Гимилькар прекрасно понимал, что, как только нужда в войске отпадёт, как только флот достигнет берегов Острова — отпадёт и надобность в дежурном письмоводителе. Но если он докажет свою ценность, если принесёт государю нечто действительно стоящее…

— Кто он, твой господин? — небрежно вопросил придворный.

— Господин, — девушка пожала плечами. Говорила она на всеобщем, не очень хорошо, с кучей ошибок, но говорила. — Что ты хочешь знать?

— Он правда дух? Или обычный человечишка, возомнивший себя великим чародеем?

Чёрная тихо рассмеялась.

— Таких, как он, мы зовём джиннами, — пояснила она. — Они носят плоть, как мы — одежды, владеют колдовскими чарами и знают очень, очень много. Столько, сколько не вместить ни одному человеку. Они не такие, как мы, смертные люди.

— Есть ещё и эльфы, они тоже бессмертны и знающи, — не отставал Гимилькар.

— Нет, нет, — чёрная покачала головой, терпеливо, словно втолковывала ребёнку очевидные истины. — Белые колдуны не умирают, как мы, но, если их убить, больше не возвращаются. Джинны — другие. Господин — очень могущественный джинн.

— Могущественный, а сдался нашему королю, — поддел Гимилькар. — Скажи лучше, каков он в постели?

— Что? — чёрная нахмурила лоб в попытке понять, затем, когда Гимилькар сделал неприличный жест, вновь рассмеялась, замахала руками:

— Нет, нет, он не делит с нами ложе!

— Он что ли мальчиков предпочитает? — Гимилькар недоуменно сдвинул брови — он был уверен, что девицы состояли у колдуна в чём-то вроде гарема.

— Никого он не предпочитает, — фыркнула чёрная. — Он выше всего этого, плотского. Чистое существо.

— Ну да, как же, — протянул Гимилькар. — А что ж вы все вокруг него носитесь? Еда не такая, воду надо другую, стирать, опять же… А какой шум подняли, когда его величество распорядился приковать вашего господина в каюте!

— Не стоило с ним так, — чёрная сверкнула белками глаз. — Мы пытаемся вас безопасить.

— Что сделать?

— Безопасить. Ну, чтобы вам было безопасно, — пояснила дикарка, помахав в воздухе рукой в поисках подходящего слова. — Мы же знаем, что он любит, а вы — нет. Верно, вы, люди Запада, совсем не встречали джиннов… И потому находитесь в опасности. Каждый день рискуете, что он потеряет терпение. Не надо так. Он вообще не любит, когда к нему прикасаются, а вы его лапаете.

— Ну уж лапаем, — Гимилькару стало неуютно. — Он же сдался, теперь — наш пленник, что хотим, то и делаем…

— Это вам так кажется, — чёрная вздохнула, потянулась, и резво вскочила с постели. — Вы думаете, что он — это какое-то животное, что его можно приковать, и он будет послушно сидеть. Он будет, пока ему это нужно. Но когда он передумает — вы и оглянуться не успеете, как он порвёт эти ваши цепи, как гнилые верёвки. Джинны всегда делают, что хотят, вам стоило бы это понять, пока не натворили дел. Да, и как вы его называете?

— Зигур — означает на нашем языке «чародей», — снисходительно пояснил Гимилькар.

— Я слышала и другое прозвище, — чёрная недовольно поморщилась, сделала рукой странный знак, видимо, отгоняя порчу. — Гнусное, от врагов. Ему это не по нраву.

— Да? А как по нраву? — Гимилькар сдвинул чёрные брови — эти дикари слишком уж о себе воображают. — Владыкой Средиземья его уж точно никто звать не будет.

— Майрон, — чёрная, выпрямившись, быстро скользнула в широкое платье, расписанное причудливыми цветными узорами. — Это имя он любит. Зови его так, если хочешь жить.

— Глупость какая-то, суеверия, — пробормотал Гимилькар, чувствуя меж лопаток лёгкий холодок.

— Вам ещё многое нужно узнать о господине, — в тоне девицы прозвучало раздражающее снисхождение. — Служение ему требует точности.

— Ты перепутала, — Гимилькар с трудом сдержался, чтобы не повысить голос — но это было бы неуместно и недостойно человека его происхождения. — Ему служить никто больше не будет.

В ответ девица лишь блеснула зубами.

— Господин! Господин!

Крики девушек выдернули демона из липкого морского кошмара. Что-то происходило: весь корабль раскачивался и скрипел так, как никогда раньше, в голосах жриц звучал настоящий ужас.

— Не положено… — неуверенно бормотали стражники.

— Господин, мы тонем! Сделайте что-нибудь!

Майрон с трудом стряхнул с себя сонное оцепенение. Сколько времени прошло, несколько недель? Тогда, на берегу, ещё даже не от вида моря, от одного его запаха, демоном овладели дурные предчувствия.

— Я не люблю мо́ря, а море — не любит меня, — пробормотал он в ответ на насмешливые вопросы его сторожей, заметивших, как побледнел колдун, как медленно и осторожно он идёт по мосткам на королевскую галеру — флагман флота «Агларама».

До сих пор с ним обращались без особого пиетета, но и не грубо — а скорее осторожно, пленник внушал опасения. Король смотрел как на диковинного зверя, доверять не спешил. Его трудно было винить, так что демон вел себя скромно, выжидая своего часа. Рано или поздно случится нечто такое, что позволит заглянуть за стену страха и предрассудков — так бывало всегда, нужно лишь проявить терпение, а уж чего-чего, а терпения демону не занимать. Потому он и не лез к королю с беседами, позволяя себя рассмотреть, заодно изучая и короля, и окружавших его людей. Слушая их разговоры, демон быстро уловил волнующие темы, и в целом они сводились к банальному: продвижение по службе, деньги, внимание женщин, заботы о семье. Иногда рассуждали и о ремёслах — тут демон многое мог бы сказать, но пока решил придержать знания при себе. А ещё они говорили о родном острове, и о море — и вот последнее было демону совершенно непонятно. Море всегда было оплотом недружественных сил, и от самой мысли о том, что придётся плыть на маленькой, хрупкой посудине, отделенным от солёной воды лишь парой досок, начинало мутить.

Корабль покачивался над бездной, а демон лежал в каюте, почти не шевелясь, в странном состоянии между сном и явью. Зелёные водоросли невероятной длины тянулись к нему, и демон бесконечно увязал в их объятиях, не в силах выплыть на поверхность и сделать вдох. Он очень надеялся, что силы моря не заметят его, и это мучительное путешествие подойдёт к концу мирно. Но не тут-то было. То ли во сне, то ли наяву, демон ощутил, как чей-то враждебный взгляд нашёл его, и его обладатель принялся изо всей силы трясти и раскачивать корабль, надеясь разбить доски и вытащить свернувшееся в комочек тело. А там уже поговорить по-свойски, как один бессмертный дух с другим.

— Господин! — вопли жриц звенели, не давая покоя.

В это мгновение корабль сотряс такой удар, что демон схватился за спинку кровати, испугавшись, что судёнышко сейчас опрокинется или вовсе рассыплется на кусочки. Но конструкция выдержала. Однако даже профану было ясно, что долго так продолжаться не может.

— Капитан приказал готовить шлюпки! — крикнул один из матросов, кубарем скатываясь с лестницы. Стражи заколебались.

— Выпустите его! — настаивали девушки.

— Не положено, не было такого приказа, — упорствовали стражи.

Демон прикрыл глаза — утонуть посреди всего этого хаоса было бы нелепо. Но возможно. Нет уж, он не даст Оссэ сорвать столь безупречный план! Одним движением разомкнув железный браслет, демон выбил запертую дверь и вихрем пронёсся мимо оторопевших стражей, под аплодисменты жриц, приветствовавших его, словно главного героя сцены.

— Никогда не видел такого шторма! Нас тащит прямо на корм рыбам, а все из-за треклятого колдуна! Не нужно было брать его на борт! — седобородый шкипер с досады даже плюнул. Он не боялся, что его слова кто-то услышит — ветер ревел так, что, даже если и кричать человеку в самое ухо, не каждое слово можно было бы разобрать. На море и впрямь творилось что-то невообразимое: огромные валы налетали, казалось, со всех сторон сразу, флот разбросало, а команда с трудом справлялась со снастями. Крушение казалось неминуемым, но моряк не сдавался, не уступая морю с упрямством, свойственным людям его профессии.

— Ты прав, всё это — из-за меня.

Шкипер вздрогнул и обернулся — голос легко перекрыл грохот стихий и, казалось, звучал в голове. Чародей стоял совсем рядом, вцепившись в снасти. Демон был бледен, но глаза блестели каким-то яростным, нездешним огнём.

— Где у этой штуки перёд?

— Перёд? — повторил шкипер, не понимая, что происходит и чего от него хотят. — А, нос! Там!

Моряк махнул рукой.

— Отлично.

Цепляясь за всё, что только возможно, чародей, отплёвываясь от морской воды, щедро доставляемой волнами, перекатывающимися через палубу, упорно пробирался к носу. Волны захлёстывали кораблик, так что и суетящиеся люди, и чародей оказывались в воде по пояс.

— Эй, это очень опасное место! — крикнул шкипер, увидев, как демон лезет на бушприт.

— На этой посудине для меня нет никакого безопасного места, — возразил пленник.

— Погоди, возьми конец, — шкипер сунул демону верёвку. — Обвяжись — нет, я лучше сам, вряд ли ты умеешь морские узлы.

— Почему конец, когда это — верёвка? — прокричал демон, давая шкиперу обвязать себя вокруг пояса.

— Так мы называем, по-морскому! — закричал в ответ шкипер.

— Ладно, с этим позже, — демон подёргал — узел вроде надёжный. — Сколько кораблей в вашем флоте сейчас?

— Э…

— Назови точное число!

— Триста сорок три! — крикнул шкипер.

По правде говоря, он вовсе не был уверен, но чародей настаивал с такой властностью, что проще было ответить.

— Отлично.

Демон пробежал глазами по морю. Шкипер готов был поклясться, что он выискивает в водяной кутерьме каждый корабль, хотя это было невозможно.

— Наш корабль, он первым плывет?

— Да! Флагманский королевский!

— Достаточно, я понял. Слушай, кано, это важно: как только я дам знак, вот такой, вы должны грести, грести изо всех сил! Сможешь передать гребцам на всех кораблях?

— Да! Что-нибудь придумаем!

Демон коротко кивнул — тьма вокруг стояла непроглядная, в блеске молний видны были лишь шапки пены на бушующих валах, вздымавшихся, словно подвижные горы, со всех сторон. Как можно было просигналить другим кораблям, Майрон не понимал, но это была уже не его забота.

— Отлично. А теперь привяжи верёвку покрепче, но пусть никто мне не мешает — это опасно для вас!

— Ага, — только и сказал шкипер, крепя верёвку к мачте.

Подозвав матроса, он быстро передал распоряжение демона и уставился на последнего во все глаза. Жрицы тихо встали рядом.

Волны внушали отвращение: огромные, в пятнах пены и водорослей, точно у них была какая-то заразная болезнь. Впереди открывалась чёрная бездна водоворота, вокруг свистел ветер, неба было не видно из-за тяжёлых туч, проливающих то дождь, а то и град. В стихии хаоса, где было неясно, где небо, где море, день ли стоял или глубокая ночь, где вода мешалась с водой — здесь демон чувствовал себя отчаянно незащищённым и слабым.

— Бросать вызов Оссэ в его же доме — какой ты самонадеянный, Майрон, — пробормотал он сам себе.

Демон выпрямился в полный рост у основания бушприта. Где-то там, посреди бурлящей воды, сражались со стихиями ещё триста сорок три корабля с гребцами. Он нашёл их всех, подцепил на крючок своей воли. На мгновение прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку шторма. Затем взял несколько пробных нот, определяя высоту и ритм. И запел.

— Ваше величество! Зигур!

Ар-Фаразон обернулся. Он, как и другие, видел такой шторм в первый раз в жизни, а уж поплавал-то он немало. Разумеется, королю и в голову не пришло отсиживаться в каюте. Любые руки были сейчас не лишними, тем более такие крепкие. Волны не могли сбить государя с ног, и высокая, мощная фигура перебиралась с юта на нос и обратно, подбадривая матросов и подтягивая снасти. Ар-Фаразон и думать забыл о пленнике, но тот, кажется, сам решил о себе напомнить. С удивлением и недоверием король вглядывался в фигурку, маленькую в сравнении с разбушевавшейся стихией.

— Куда он лезет? Спятил?

Ар-Фаразон раздражённо мотнул головой, сделал было шаг, точно зная, что нужно делать — стащить Зигура за шиворот, как котёнка, с бушприта и затолкать в каюту, где ему и место. Как он оттуда выполз — потом разберёмся. Но тут король услышал её. Песнь.

Она звучала словно хор в сопровождении целого оркестра инструментов, идеально настроенных, в гармонии друг с другом истекающих мелодией. На диковинном языке, незнакомом никому, кроме бессмертных духов, перекрывая вой шторма, разносясь на многие и многие лиги. Песнь сталкивалась с волнами и ветром, то убеждая, уговаривая их умерить напор, то грозно противилась им, что-то доказывала. И море отвечало — в свисте, вое и ударах слышалось тоже что-то вроде мелодии. Чудилось, будто волны блестят стальной чешуёй доспехов, будто они — грозные стражи, выполняющие приказ смять, утопить демона, а вместе с ним — и человеческие корабли, посмевшие бросить вызов стихиям. Порой нос корабля почти опускался под воду, ярящиеся волны силились маленькую фигурку, но каждый раз, когда волна уходила, он был там — вечный, бессмертный дух со своей Песней.

Казалось совершенно невероятным, что такая сила исходила от существа обычного для адунаим роста. Она должна была бы принадлежать кому-то намного большему — мельком подумал Ар-Фаразон. Но тут же все мысли исчезли: в основании бушприта зажегся чистый, холодный огонь, освещающий путь кораблям. Он казался одновременно близким и далёким, как свет звезды — и кто бы разглядел в нём тени?

Ар-Фаразон сначала замер, а затем, через неопределённое, томительное мгновение, продолжавшееся, возможно, часы, обнаружил себя прилежно тянущим снасти вместе с другими моряками. Песня отдавалась в нём ритмом, выворачивала душу красотой, подобной которой не было в смертном мире. В ней сталкивались, словно волны, великая печаль о чём-то безвозвратно утраченном, и великая радость, и покой. В этой музыке хотелось раствориться, стать её частью, напевом, звуком. Разве только в землях бессмертных, в Закатном краю могло звучать такое, не здесь. Вместе с тем в Песне было что-то ещё. Ей хотелось повиноваться, служить. Чужая воля не грубо, но настойчиво приказывала ему, и он подчинялся. И матросы вокруг тоже были очарованы — они двигались, борясь со стихией, но лица их были спокойны, почти безмятежны. «А если нет?» Король нарочно встал у борта, сцепив зубы. Чужая воля струилась мимо, словно вода, ей было сложно сопротивляться, как сильному течению, но возможно. Ар-Фаразон смог. Но правильно ли было бросать работу? Упрямо нахмурившись, король вновь взялся за верёвки, позволив Песне направлять себя, но не отдаваясь ей полностью.

Демон выплетал узор мелодии тщательно, узелок за узелком, и, повинуясь его воле, стихии умерили своё буйство. Однако водоворот всё еще пытался жадно проглотить корабли. Когда волны немного уменьшили напор и стали толкать корабль не с такой настойчивостью, демон сделал знак — и гребцы взялись за вёсла, дружно ударили по воде. Иногда он поднимал руку, и волна, словно встретив незримое препятствие, меняла направление, толкала корабль в нужную сторону. Через несколько часов тяжёлой работы флот выбрался из ловушки, ветер стих, а на горизонте из-за разошедшихся туч выглянуло солнце, окрасив мир в кроваво-красное.

Ар-Фаразон, порядком уставший, всё ещё держался на ногах и подбадривал, а то и поднимал обессилевших матросов. Песня всё ещё звучала в воздухе, шептала последние аккорды, когда Зигур развязал верёвку непослушными пальцами и неуверенно спустился на палубу. От былого величия не осталось и следа, древний дух превратился в маленькую, насквозь промокшую и дрожащую фигурку, едва державшуюся на ногах. Случившееся казалось каким-то видением, Песнь и укрощение шторма никак не вязались с бледным, ссутулившимся чародеем.

Но тут демон поднял голову и пересёкся взглядом с королём. В груди Ар-Фаразона застыл холодный ком, по спине пробежали мурашки — в глазах демона пылал ледяной огонь начала мира. Ни следа покорности, смирения — только первобытный, всё пожирающий пламень. Сердце на миг остановилось, затем бешено застучало — Ар-Фаразон чуть было не преклонил колено. Никогда в жизни, даже на вершине священной Горы, куда его как-то затащил старый друг, король не испытывал ничего подобного. В хрупкой оболочке была заключена Сила, слишком огромная, слишком древняя, чтобы это можно было описать словами. «Волю великих надлежит исполнять».

Но тут взгляд демона погас, и он, обессиленный, опустился прямо на палубу.

— С ним всё в порядке? — Ар-Фаразон невольно сделал шаг к пленнику.

— Не прикасайтесь к нему! — тут же крикнул оказавшийся рядом Гимилькар, нервно откидывая мокрую прядь волос со лба. — Ваше величество, я выяснил, что не стоит его касаться.

— Всё с ним будет хорошо, только оставьте его, не трогайте, — произнесла жрица с белым лицом, накрывая своего господина плащом.

— Молодец, — Ар-Фаразон коротко кивнул придворному.

— А ещё узнал, что его настоящее имя — Майрон!

— Майрон, — произнёс король медленно, перекатывая слово на губах, словно распробовал новый, диковинный вкус.

Гимилькар хотел было ещё что-то добавить, но, заметив блеск в глазах короля, счёл за благо промолчать. «Такая мощь несомненно будет использована на благо державы».

— Что ж, хорошая работа, мастер Майрон. Хорошая работа, — веско заключил Ар-Фаразон, не сводя с пленника пристального взгляда.

— Что это было?

Араты в недоумении переговаривались, пожимали плечами.

— Колдовство? Чем бы оно ни являлось, оно прекрасно!

— И спасло нас!

— Спасло?

Резкий голос капитана прервал моряков.

— Что за чушь!

Лорд Азаггар — уже седеющий, но всё ещё крепкий мужчина — взглянул на аратов. Большинство отвело взгляд.

— Разве не ясно, что… Впрочем, это должны услышать все. Соберите команду, капитан скажет слово.

Через три склянки Азаггар, в сопровождении аратов, вышел на мостик. Положив руки на резной парапет, обвёл тяжёлым взглядом моряков и воинов. Надёжные, преданные. С ними капитан прошёл не один шторм.

— Недавно вы, мы все, слышали кое-что. Что-то вроде пения. Возможно, оно придало вам сил. Возможно, показалась прекрасной. Однако я скажу вам нечто важное.

Полторы сотни пар глаз смотрели на него.

— Поднимите головы выше, сыны Анадунэ! Спасение от ярости стихий — только ваша заслуга. Да, может колдун что-то и сделал, но не более менестреля, наигрывающего на пиру или перед боем. Мужество, упорство — всё это наше. Не дайте никому, из Средиземья ли, с Запада ли, запутать вас. Мы победили Зигура в его логове, мы разбили его орды, мы захватили множество богатств. Мы — соль земли, в наших жилах — кровь предков. Никто не сравнится с нами! Слава Анадунэ!

— Слава! Слава!

Азаггар удовлетворённо кивнул. Глаза моряков сияли, словно звёзды, спины выпрямились. Вёсла мерно погружались в воду и выходили из неё, ветер надувал паруса. Возвращение обещало быть триумфальным.

2.

Джинн никогда ничего не забывает. Обиду джинн будет помнить, пока не отомстит. Даже если это займёт тысячи лет, джинн будет преследовать потомков обидчика и не остановится. Остерегайся разгневать джинна.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— А тот парус? Фок… А та верёвка? Для чего она?

Демон неустанно выспрашивал старого шкипера о каждой детали в конструкции корабля. Он успел задать, наверное, тысячу вопросов, и точно запоминал всё с первого раза. И не просто запоминал — а приводил в систему, дотошно выяснял назначение каждой самой маленькой дощечки и заклёпки. Шкипер уже успел осознать, что знания его, весьма обширные, начинают иссякать под напором неуёмного любопытства пленника. И это ещё только мельком касаясь ветров, течений, определения направления и других тонкостей морского дела.

— Вы это… уж простите… — вставил, наконец, шкипер.

— За что?

Майрон поднял брови, но серые глаза остались холодными. «Как с рыбой говорить», — мелькнула непрошенная мысль, но тут же шкипер себя одёрнул — негоже так думать про того, кто буквально на себе вытащил целый флот, короля и заодно шкуру одного старого моряка. После шторма обнаружилось, что, кроме кораблей, рядом плавают ещё три кучи какого-то мусора. Недоумение длилось недолго: если посчитать корабли вместе с этими плавучими островками, получалось ровно триста сорок три. Просто, называя число судов, шкипер запамятовал, что три корабля остались на починку в Умбаре. «Нужно быть точным в таких вещах», — укоризненно произнёс демон.

— За треклятого колдуна и прочее, — пробормотал моряк. Под пристальным взглядом чародея лицо начало гореть — наверное, впервые за много лет.

— Прощаю, — наконец произнёс демон. — Оставим в прошлом это маленькое недоразумение. Итак, склянки. Почему именно так называются?

Незримая стена, стоявшая между демоном и людьми, рухнула — все, от капитана до юнги, были свидетелями, все слышали его песню — и, казалось, отголоски её всё ещё звенели в воздухе. Теперь и сам Ар-Фаразон смотрел на чародея иначе. Придя в себя, демон первым делом покаялся в том, что покинул каюту самовольно, предложив понести наказание. Разумеется, король не стал его наказывать и отменил охрану, разрешив бродить по кораблю, где вздумается. Демон не полюбил море, однако убедился, что с ним можно совладать, а изделия людей, корабли, восхищали его. Как ребёнок, страстно тянущийся к новому, он не уставал задавать вопросы до тех пор, пока не выяснял всё окончательно — или пока отвечающий не признавался в незнании. Последнее бывало чаще.

Король нередко приглашал демона в свою каюту, где они могли беседовать всю ночь напролёт. Майрон оказался собеседником тонким и умным. Какую бы тему ни затронул король, демон мог её подхватить — он, казалось, знал обо всём на свете, не как верхогляд-энциклопедист, сыплющий фактами без всякого смысла на светских вечерах, нет, в Майроне король нашёл истинного знатока и ценителя. Архитектура, военное дело, государственное управление, философия и, разумеется, кузнечное мастерство — обо всём демон говорил легко и просто, без лишнего тумана, какой любят напускать на себя гильдейские. Разговор с ним оставлял послевкусие, как после хорошего вина без головной боли. Напротив, он порождал множество идей, и Майрон первый их и выслушивал. Ар-Фаразон давно не говорил так ни с кем, даже с ближайшими друзьями — чистое наслаждение глубокой беседой без обязательств. Конечно, демон не знал теорий новейших философов, не читал модных романов и не был в курсе придворных сплетен, но быстро схватывал суть, подыскивал аналогии, так что поток беседы никогда не прерывался, к удовлетворению короля.

Разумеется, речь пока не шла о действительно важных вещах, Ар-Фаразон лишь прощупывал Майрона. Важнее было даже не то, о чём говорил демон, а как. Спокойно, легко, будто бы находился в гостях в королевском дворце, а не в плену, на корабле посреди моря. При этом признавая его, Ар-Фаразона, над собой. Порой король чувствовал себя мальчишкой, которому подарили огромного коня или боевого пса. Силу, больше его самого, но подчинявшуюся беспрекословно.

— Знаешь, уезжая на материк, его величество оставил кое-какие распоряжения, — поделился Гимилькар с новой подругой-на-ночь. В этот раз была оленеокая, Пятая. У девушек не было имён, либо же они не хотели их говорить, предложив называть себя по номерам. И, не мог не отметить придворный, все они были более чем хороши в постели. Кроме Первой и Шестой — их Гимилькар не смог завлечь, остальные соглашались сразу же.

— Какие?

Пятая выжидательно распахнула огромные, обрамлённые длинными ресницами чёрные глаза. Грудь её удобно легла в ладонь Гимилькара.

— О, государь счёл, что победа ему обеспечена — он ведь собрал такое войско, перед которым никто устоять не может. И оказался прав, как видишь. Перед отплытием он распорядился, чтобы, лишь флот покажется на горизонте, готовились к триумфу. Ты ведь не знаешь, что это, откуда тебе. Триумф — это торжественный проезд короля от восточной гавани, Роменны, до столицы, Арминалета. Перед королём-триумфатором несут оружие и богатство покорённых народов, а позади его колесницы ведут скованных пленников. Понимаешь, Пятая? Пленников. Что скажешь, а?

— Что все вы — глупцы, — фыркнула Пятая. Она высвободила грудь из руки Гимилькара и села на постели, связывая волосы в узел на голове. — С огнём играете.

— Так уж и с огнём, — усмехнулся придворный. — Только представь себе: твоего обожаемого господина проведут, скованного по рукам и ногам, по дороге, вдоль которой выстроятся и пейзане, и горожане, и купцы, и ремесленники, и прочее простонародье, и будут кидать в него косточки вишни и арбузные корки!

Гимилькар рассмеялся. Пятая слегка ударила его кулаком в грудь и отвернулась.

— Не смешно, — отрезала она. — Неужели вы так ничего и не поняли? Даже после того, как господин показал толику своей силы?

— Но всё-таки он сдался, даже не приняв бой, — Гимилькар посерьёзнел. — Мне это и самому не нравится, но что поделать? Государь уже обещал народу зрелище, а нарушать слово он ох как не любит.

— Понимаю, — откликнулась Пятая, о чём-то напряжённо размышляя.

Гимилькар уже хотел было сказать, что думать — это не её забота, как вдруг она вскочила и исчезла, как всегда, не прощаясь и не сказав, что придёт вновь. Они все так делали. Вздохнув, Гимилькар откинулся на подушки — удерживать таких было всё равно что ветра в поле ловить. Ему не нужно было красться за девушкой — он знал, куда она пойдёт. Едва касаясь босыми ногами пола, скользнёт к двери уже никем не охраняемой каюты, войдёт и быстро зашепчет в никогда не спящие острые уши.

— Послушай, Майрон.

Король встретил своего собеседника, хмурясь. Побарабанил пальцами по столешнице, явно не зная, как начать разговор. Флот находился всего в нескольких днях пути от цели — на горизонте выступала вершина самой высокой горы Острова, а от королевского борта к берегу и обратно сновали триеры.

Демон ничего не сказал, он терпеливо ждал, просто смотрел прямо в глаза короля, которые тот безуспешно пытался отвести. Не выдержав, король встал и отошёл в угол каюты, заложил руки за спину. Стоя вполоборота, произнёс:

— Перед отплытием я оставил распоряжения. Когда мы вернёмся с победой, мы должны пройти с триумфом от гаваней до самого дворца. Я обещал народу, что все увидят врага в цепях и униженного. Они ждут этого.

— В чём затруднение? Вот он — я.

Демон глядел на короля, не моргая, не выражая вообще никаких чувств — ни гнева, ни обиды, ничего. Он уже знал, в чём дело, но ждал, как король решит высказать свои мысли.

— Мне перестала нравиться эта затея, — король вернулся к столу и встретился глазами с демоном. — В молодости я собрал несколько триумфов, провёл за своей колесницей варварских вождей. Но никогда доселе…

— Вам не приходилось водить за своей колесницей такого, как я? — Майрон слегка склонил голову к плечу.

— Вот именно, — король смотрел на демона почти сердито. — Как тебе объяснить? Это как-то слишком мелко, что ли. И немного… Ты сделал для меня, для флота кое-что, потому таскать тебя на цепи было бы бесчестно. Ты не обычный князёк дикарей, но я обещал показать тебя народу. И не могу иначе!

Не сдержавшись, король ударил по столу кулаком с такой силой, что, не будь столешница дубовой, промялась бы. На Майрона даже это не произвело, казалось, впечатления — он продолжал сидеть и смотреть, как какой-то болванчик. «Разве ему совсем неведомы чувства?» — подумал король мимоходом.

Демон с большим трудом сдерживал рвущуюся ярость. Хотя он и знал, что скажет король, когда Ар-Фаразон заговорил об этом, Майрону вдруг ярко представилась улюлюкающая толпа смертных людишек, зубоскалящих на его счёт. Эти существа, чей век, даже на Острове, схож с веком мотылька, осмеливаются поднимать на него свои голосишки и глазки, тыкать пальцами, издавать звуки, широко открывая рты, брызгать слюной — как будто он им шут какой-то! Сердце и голову затапливало чем-то чёрным и обжигающим, мысли путались. Они бродили не здесь, а в тёмных подземельях, мёртвых лесах, заснеженных или засыпанных пеплом равнинах. Там, где были только голод, сводящий с ума, и боль, заставляющая молить о смерти. И над всем — ледяной голос. «Ты должен уметь убивать без лишних раздумий». Голос не отпускал, требовал. Запах крови, крики, последнее «не твоё», и яростные удары молота, хруст слабых костей. «Он сам виноват».

Потихоньку провернув на пальце золотое колечко, демон усилием воли вернул ярость в тёмные уголки души, никогда не освещаемые светом разума. Король по-прежнему не сводил глаз с него, и Майрон подивился: до чего ж эти люди самонадеянны и даже не подозревают, над какой бездной ходят. Если бы ярость победила, демон легко убил бы короля, подчинил бы команду, и тогда… Что тогда? Весь его великий план рухнул бы. Нет, он отыграется на людишках позже. А пока — король ждёт его совета. По проблеме, которую сам же и создал.

— Ваше величество, вы обещали своему народу зрелище? — демон осторожно произнёс первые слова, будто бы пробуя прочность льда. Король резко кивнул. — Но почему нет, зрелище-то можно предоставить! Если оно будет немного иное, это же не страшно, так ведь?

— Иное? — король, не садясь, опёрся руками о стол и наклонился к демону. — Какое иное?

— Насколько я понял, у вас в обычаях есть театр, и скачки, и бои на потеху публики…

— Гладиаторские, — король коротко хохотнул, сообразив, к чему клонит чародей.

— Так вот…

Выслушав, король снова ударил по столешнице, на этот раз ладонью и одобрительно.

Пришлось потрудиться, но Гимилькар ни разу не пожалел. Ничто не обошлось без его участия, хотя бы только свидетелем, и придворный заполучил тайную историю, разглашать которую не спешил. Придёт время — и она пригодится, а пока — молчок. Тогда, в день, когда вершина Горы показалась из-за горизонта, король сделался мрачен и вызвал к себе Майрона. Поговорив, вышел, уже в куда лучшем настроении.

— Гимилькар, пиши распоряжение, — государь, как всегда, остановился у стола, заложив руку за спину, пока придворный проверял перо. — Чародея и шестерых его прислужниц не вести вместе со всеми пленными, а отправить особо в Арминалет в закрытой карете. Там заточить в тюремном замке, в лучших камерах, тех, что с окнами, раздельно. Девиц можно вместе. Создать условия для почётных пленников. Да, ещё объявить от моего имени, что вскоре, как часть триумфа, в большом королевском амфитеатре состоится битва, в которой лично я, Ар-Фаразон, приму участие.

— Будет сделано, ваше величество, — Гимилькар поспешно разворачивал лист пергамента, ибо монаршьи слова следовало запечатлевать на пергаменте, а не на какой-то недолговечной бумаге, выписывая письмена разборчивым изящным почерком — за почерк-то, по большей части, его и взяли в письмоводители. — Будут какие-то распоряжения к подготовке… э… поединка?

— Да, напиши, чтобы нашли лучших постановщиков, и театральных, и гладиаторских боёв, и ещё — переводчика с харадских языков, сведущего также в их театрах.

Гимилькар старательно записал всё, только в конце позволил себе слегка приподнять бровь.

— Эти девушки тоже займутся постановкой, — государь, видно, находился в отличном расположении духа, раз снизошел до объяснений. — Да, мне они кажутся слишком юными, но Майрон считает их опытными хранительницами традиций. Они придадут представлению налёт экзотики. Да и Майрону с ними привычнее, полагаю. Он ведь впервые в таком участвует, а я уже, признаться, и подзабыл. Эх, тряхну стариной! В юности я был тем ещё сорвиголовой, и на медведя выходил, и на кабана, и в каких обличьях! Спорим, увидев меня тогда, ты бы никогда не подумал, что этот отчаянный мальчишка будет твоим королём.

Ар-Фаразон, хохотнув, расплылся в улыбке, вспоминая беззаботные деньки, когда небо было голубее, а трава — зеленее. Хотя королю не минуло ещё и ста пятидесяти лет, отец его не дотянул и до двухсот, что было маловато для адунаим столь славного рода, и тень рока, коему подвластен каждый смертный, уже начинала беспокоить его. Гимилькар, которому не было и пятидесяти, про себя позавидовал, что вряд ли сможет поведать потомкам (а они у него-то непременно будут, в отличие от других — но тсс, об этом опасно даже и думать) воспоминания о своих юношеских безумствах, ибо никогда не влезал он в авантюры, подобные гладиаторским поединкам. Но сможет, однако же, поведать о славном путешествии в дикие края Средиземья, куда Остров несёт свет просвещения и цивилизации, о доблестном походе великой армии, о том, как тот, кого уже называли Королём Людей, сдался в плен без боя… Немного приукрасив собственную роль, куда ж без этого, но событие-то и впрямь историческое! «В те дни, дети мои, был я писарем на корабле государя, славного Ар-Фаразона Золотого…» Гимилькар чуть не улыбнулся, представив себя почтенным, убелённым сединами дедом. Да, его роль здесь более чем скромная, но он ещё себя покажет, это только начало. Крики чаек вернули Гимилькара из мечтаний, и он вновь склонился над пергаментом.

Перед тем, как корабль причалил, девицы (ах, сладкие ночи, вернётесь ли вы?) подробно проинструктировали Гимилькара, как обращаться с их джинном. Да, они были почтительны и преданы, но в их тоне звучало нечто такое, что слышалось часто у старых преданных слуг: обожание, слитое с чувством собственности.

— Господин владеет телом, а не как у нас — нами, напротив, владеет тело, — поучала Первая. Выражаясь, может, не вполне правильно грамматически, но подтверждая слова такими выразительными и энергичными жестами, что смысл их был ясен и ребёнку. — Он ест и пьёт, но мало, и не всякое. Слишком липкие и сочные фрукты не давайте — он не терпит пачкаться. Мясо — средней прожарки, без крови, не пересушивать. И всегда небольшими кусочками, а не кусищами на костях! Вино — да, но хорошее, не кислое. Хлеб — только из хорошо просеянной муки, без камушков, и уж конечно без насекомых. Овощи — любые, кроме баклажана, да и томат не стоит — он даёт сок. Делайте маленькие порции, как на ребёнка, кормите два раза в сутки, утром и вечером, в одно и то же время. Это важно — строго в одно и то же время!

— Господин не спит, так что запасите побольше свечей, — наставляла Вторая. — Дайте ему бумаги и перо, и что почитать, и побольше. Если займёте его чтением, не увидите и не услышите долго.

— Понял, — Гимилькар сделал пометку в своём списке. Инструкции девиц напоминали скорее об опасных животных, чем о человеческом комфорте. — А какого рода чтения он предпочитает?

— Любого, — Четвёртая хохотнула. — Всё, что написано буквами, чертами или рисунками — ему будет интересно. Принесите ему ваших самых модных и современных авторов — из тех, о ком вы судачите в своих… как это там…

— Салонах, — подсказал Гимилькар. — Ему будет интересна бульварная литература, или высказывания мыслителей?

— Всё будет интересно, главное, чтобы это было интересно и вам, — махнула рукой Третья. — Старых не несите. Пока не несите.

— А про одежду! — всплеснула руками Пятая. — Господин, конечно, не пачкает её так, как люди, но он не любит грязное, видит каждое малюсенькое пятнышко, так что лучше менять ему каждый день.

— И музыка, — прошелестела Шестая, её голос был тих, и, в отличие от своих подруг, она опускала глаза и закрывала лицо шёлковым платком. — Господин любит музыку, но не любую, нет, не любую…

Гимилькар представил, как будет объяснять капитану стражи, что делает во дворе тюрьмы хор с оркестром, и решительно воспротивился:

— Увольте, музыка будет потом. Сначала хотя бы пусть вынесут приговор — не забыли, что вашего господина будет судить Совет Анадунэ? А ну как его приговорят к каторжным работам на пятьсот лет?

— Не советовала бы вашему Совету так делать, — фыркнула Первая. — Но, думаю, они достаточно благоразумны, хотя и не знают правил обращения с джиннами.

— Откуда вы вообще берёте эти правила? Что, они где-то записаны? — с раздражением вопросил Гимилькар. Высокомерие каких-то рабынь его утомило.

— Может быть, — девицы переглянулись и вдруг рассмеялись, все вместе, показывая ровные белые зубы.

— Да что б вас, — Гимилькар отвернулся, размышляя, не выкинуть ли весь список.

Девицы всё смеялись, словно над какой-то шуткой.

Зрелище, открывшееся при приближении к Острову, завораживало. Майрон часами стоял на палубе, даже забирался на бушприт, благо люди уже привыкли и не особенно волновались. Только Гимилькар, на которого возложили ответственность за сохранность демона (временно, но, как надеялся придворный, это «временно» вскоре превратится в «постоянно»), нервничал и уговаривал Майрона хотя бы верёвкой привязываться. Тот не спорил, послушно завязывал морской узел, но, если Гимилькара рядом не было, обходился и так. Он уже не боялся шальной волны — с морем установилось шаткое перемирие. Волновали же демона не столько виды и белая шапка Менельтармы, сколько дела рук человеческих: сотни кораблей, больших и малых, военные, торговые, рыбацкие баркасы. Жители Острова подплывали, чтобы поприветствовать своего короля. Те, кто замечал чародея, не придавали большого значения маленькой фигурке на носу. Может быть, даже принимали его за диковинную скульптуру, украшение из дальних стран. Кроме судов и адунаим, людей рослых и крепких, Майрон разглядел приближающиеся шпили великого города. А когда корабль подошёл ещё ближе, демона уже просто невозможно было затащить в каюту: он не отрываясь смотрел на величественную гавань, на белые стены Роменны, на одетые камень берега, на огромные скульптуры капитанов и властителей прошлого. Майрон буквально пожирал всё это глазами, даже когда спустились сумерки, даже когда стало совсем темно — он всё смотрел. Этим он снова напомнил Гимилькару ребёнка — очень любознательного, хотя и сумрачного, ведь Майрон так ни разу и не улыбнулся.

— Не нужно, чтобы вас заметили раньше времени, — произнёс Гимилькар, уводя демона в каюту, и, не удержавшись, тут же спросил: — Красиво?

Он и сам с волнением узнавал родные места. После дикого запустения Средиземья, прерываемого лишь форпостами да редкими портами вроде Умбара, вид резного камня Роменны стал отдохновением для души.

Майрон, пошарив глазами по каюте и не найдя ничего достойного внимания, вцепился взглядом в придворного. Гимилькару всегда становилось не по себе, когда чародей так пристально его рассматривал. Как будто заглядывал за кожу и мышцы, до костей.

— Восхитительно, — сдержанно заметил Майрон. Но глаза его горели, словно две свечки.

— Это вы ещё Арминалет не видели, — Гимилькар позволил себе немного высокомерную улыбку. — Вот где истинное великолепие и блеск!

— Не сомневаюсь. Вершина мастерства вашего народа — это, должно быть, нечто исключительное.

Гимилькар ушёл, а Майрон всё ещё возвращался мыслями к деталям конструкций, к аркам и шпилям, к контрфорсам и аркбутанам. Часть строительных приёмов он понимал сразу, о других — догадывался, но иные нуждалась в исследовании. «Как они это построили?» И другой вопрос: «Как это повторить?» Демон с нетерпением ждал, когда флот причалит, чтобы разглядеть постройки адунаим поближе. Впервые за столетия он нашёл что-то, способное удивлять.

Правда, из-за секретности Майрону немногое довелось увидеть — его и девиц везли ночью, в закрытых каретах, но демон всё равно пытался выглянуть в окошко, перегибаясь через стража, которому такие штуки не нравились. В конце концов Гимилькар сдался и позволил демону сесть с краю, и он тут же раздвинул шторки и уставился в щель. Что он там разглядывал, в ночи, придворному было совершенно непонятно. Демон же, даже своими обострёнными чувствами, ухватывал немногое, но и этого хватало, чтобы сделать кое-какие выводы.

— Эти люди — прекрасные мастера, ничуть не уступающие Первым, — сообщил демон старшей, ехавшей в той же карете.

— Да, господин, — откликнулась та.

Она не могла ничего разобрать за окном, но по тону и блеску глаз демона поняла, что он в восторге. Тут же становившемся жаждой обладания. Первой очень хотелось спать, но при господине таких вольностей она себе не позволяла. Однако Майрон, пристально взглянув на жрицу, коротко приказал:

— Спи.

Первая тут же закрыла глаза, откинувшись назад, а демон вновь уставился в тёмную щель, резко втягивая воздух, как будто бы принюхивался к запахам нового места. «Лишь бы всё прошло гладко», — думал Гимилькар, глядя на неугомонного, никогда не спящего пленника.

Среди сотни свалившихся на него в столице дел Гимилькар всё же разыскал одного старого чудака, более столетия занимавшегося харадскими и кхандскими языками и даже издавшего на сей счёт книжицу. Правда, на какие-то особо заковыристые термины зигуровых девиц даже его познаний не хватило. Единственным существом, способным разрешить переводческие вопросы, оставался Майрон. Пришлось даже побеспокоить короля, дабы получить отдельное разрешение на посещение — капитан стражи был предан до фанатизма и не желал делать исключений. Но старичку-таки разрешили, и он провёл несколько часов в беседе с демоном. Гимилькар пытался подслушивать, но не понял ровным счётом ничего — они говорили на адунаике, но какими-то птичьими словами, что-то про локативные падежи, смихуты, математическую модель языка и всё в таком духе. Старичок вышел абсолютно счастливый, прижимая к груди ворох исписанных листов, повторяя беспрерывно «я так и знал!» Гимилькар же так и не понял, доставила ли эта встреча Майрону удовольствие или он просто проявил вежливость.

— Не нравится мне это, — Гимилькар, оказавшийся у королевских покоев по делам, замер у приоткрытой двери.

Женский голос принадлежал Ар-Зимрафэль — наследной королеве. Да, она разделила бремя правления с супругом, Ар-Фаразоном, которого большая часть поданных считала истинным королём. И всё же ни одно важное дело не обходилось без её участия.

— Я считаю всю эту затею глупой и опасной, — продолжала Ар-Зимрафэль, и Гимилькар почти увидел, как она сжимает в руке шёлковый платочек. — Поединок! Зачем, для чего? А вдруг он решит отыграться? Мы и представить не можем, на что способен могущественный дух!

— Но, дорогая, я обещал народу зрелище, — примиряюще произнёс Ар-Фаразон. — Ты хочешь, чтобы я его протащил по дороге на цепи, как пса?

— Он скорее волк, дикий и опасный волк, — вздохнула королева. — Нет, не хочу. И не хочу, чтобы ты нарушил своё слово. Но я боюсь, что всё это небезопасно в первую очередь для тебя, потом — и для наших поданных.

— Да если бы он хотел и мог, то давно бы убил и меня, и всю команду! Тот шторм…

— Я знаю, знаю, ты говорил, — Ар-Зимрафэль нервно заходила по зале. — И всё же моё сердце велит мне не доверять ему, ни в чём — ни в большом, ни в малом. Кто знает, какие планы вынашивает слуга Врага! Я помню истории, что в детстве читал мне отец, о Первой Эпохе, о Лутиэн и Берене и их встрече с Сауроном Жестоким на Острове Оборотней.

— Ты слишком веришь старым сказкам, — Ар-Фаразон подошёл к супруге, ласково взял её руки в свои. — Обещаю, не случится ничего плохого, мы просто подурачимся, и всё.

— Подурачитесь… — протянула королева. — Сомневаюсь, что в его словаре вообще есть такое слово.

Резкий выдох, стук каблуков по мраморному полу.

— Я хочу говорить с ним.

— Да, убедишься, что он не так уж опасен, во всяком случае, на представление его можно вывести, — облегченно улыбнулся король. — Об этом тоже сложат сказания, вот увидишь!

Гимилькар деликатно постучал в дверь.

— Её величество королева Анадунэ и восточных земель! — объявил страж.

То, что с ним желает встречи государыня, демон знал заранее — из шагов и шёпота, наполнявших тюремную башню. Подобно набегающей волне, шёпотки становились всё громче, пока, наконец, дверь камеры не распахнулась и не вошло шестеро воинов. В небольшой каморке сразу стало тесно. Чародей встал и замер в вежливом поклоне.

Вид королевы сразу же пробудил в Майроне противоречивые воспоминания. Как будто бы что-то кололо или давило, не очень сильно, но до крайности утомительно и раздражающе. Это синее платье, тёмные распущенные волосы, голубые глаза… А ещё она была очень красива, даже для дочерей человеческих. Даже для Острова. Что там — она считалась бы красавицей и в землях бессмертных эльфов. Правда, недолго. Хотя в отличие от людей материка, адунаим обладали длинным сроком жизни, на протяжении которого сохраняли если не свежесть юности, то крепость того возраста, когда дети уже немного подросли. Но что такое три столетия в сравнении с вечностью? Старели же стремительно — лет десять-двенадцать, и человек превращался в развалину. На Ар-Зимрафэль возраст ещё не сказывался — она выглядела великолепно и величественно. Демон даже мельком пожалел, что такому прекрасному цветку отпущен столь краткий век.

Ар-Зимрафэль быстро пробежала глазами по камере — вполне прилично, окно, хоть и забранное решёткой, всё же достаточно большое для света и воздуха, смотрело на невысокие, пологие горы, покрытые зелёной травой и белеющее, словно их бросали пригоршнями, овцами. Кровать, стол, на котором высились аккуратные стопки книг. Зигур, как ей передали, читал быстро и книги едва успевали менять, так что и запасов огромной королевской библиотеки могло оказаться мало, просиди здесь чародей месяц-другой.

Затем, словно нехотя, взгляд королевы обратился к обитателю камеры. Зигур и впрямь напоминал эльфа, во всяком случае эльфа из старинных историй. Чародей был самым полным приближением к нарисованному воображением образу: высокий, статный, с льняными волосами чуть ниже плеч, тонкими, очень правильными чертами лица и пальцами музыканта. Только уши были прикрыты волосами, и Ар-Зимрафэль не видела, заострённые ли они, как у настоящих эльфов, да глаза скромно опущены. Он был бледнее, чем обычные жители Острова, с кожей, которая, казалось, слегка светилась, и королева подумала, что, будь он человеком, наверняка бы пользовался бешеной популярностью у женщин. Но перед ней был демон — и один из самых могущественных. Резко вытолкнув воздух из лёгких, государыня приказала:

— Довольно кланяться.

Зигур распрямил спину, поднял голову — и Ар-Зимрафэль передёрнуло от его взгляда. Нет, с серыми глазами было всё в порядке — как и положено в девических фантазиях, они были большими и обрамлёнными длинными густыми ресницами. Необычной, но всё же встречающейся и у людей миндалевидной формы. Но в самом выражении было нечто такое, что заставило королеву вздрогнуть. В сером холоде пробегали искры, как будто бы за внешней сдержанностью таилось нечто иное — яростное пламя начала мира, огонь Удуна. Сказки сразу ожили: за привлекательной внешностью таился Саурон Жестокий, губитель людей и эльфов.

— Приветствую королеву Анадунэ, — голос тоже был подходящим, не слишком высоким, не слишком низким, плавным, бархатным. Голос певца. — Чем могу служить вашему величеству?

— Быстро ты записался в слуги, — от смущения и страха Ар-Зимрафэль заговорила резче, чем хотела. — Пока не мечтай об этом. Я лишь хотела посмотреть на тебя. А что касается службы — мне ведомо, ты был слугой у большего, его цепным псом.

— Волком, — педантично поправил демон, ничуть не обратив внимание на попытку его смутить, он вообще не выказал никаких чувств. — Точнее, волколаком — волком-оборотнем.

— Не важно, — Ар-Зимрафэль слегка топнула ногой, обутой в синюю, в цвет её платья, туфельку с серебристым каблучком.

Когда Зигур выпрямился, оказалось, что он выше её почти на голову. Королева села на заботливо пододвинутый слугой стул, поправила волосы, кивком разрешила чародею тоже присесть. Разница в росте стала менее заметной. Но Зигур находился слишком близко: размеры камеры не позволяли отодвинуть его дальше. Ар-Зимрафэль хотелось сказать «перестань смотреть на меня», ей было не по себе от его изучающего взгляда, но она сама же только что велела пленнику поднять голову.

— Я хочу знать, почему ты сдался, — повелела королева, наконец, совладав с собой. И уставилась на демона, в свою очередь, пристально. — Лгать не советую.

— Мне незачем лгать, — Зигур слегка пожал плечами. — Сдался по ряду причин. Первая — ваша армия слишком сильна. В прямом столкновении я бы проиграл.

— Это не настоящая причина, — Ар-Зимрафэль нервно сжала кулак. — Ты бы мог просто удрать — армия вряд ли стала бы тратить силы, обыскивая дикие пустоши.

— Если бы она продолжила разорять земли, множество моих поданных пострадало бы, — Зигур слегка наклонил голову, но глаз не опустил. — Можете не верить, но я тоже люблю Средиземье и не желаю гибели людей, когда этого можно избежать. Сопротивление сильнейшему — неразумно. Баллады о безнадёжном бое и павших храбрецах хорошо слушать в безопасности, на пирах или у камина. Конечно, я мог бы скрыться — но зачем? В этом — вторая причина.

— Я слушаю, — королева невольно заинтересовалась, хотя интуиция подсказывала бежать. Но было что-то завораживающее в плавных движениях и спокойном, обволакивающем голосе пленника.

— Зачем скрываться от солнца? — луч, свободно проникший через окно, блеснул на золотом кольце. — Если видишь что-то прекрасное, зачем бежать от него? Анадунэ — солнце, зенит людской славы и величия. Многие годы я не понимал, с кем имею дело: думал, вы — только эльфийские подражатели, слабая копия оригинала. Но нет! Вы смогли создать нечто совершенно новое — и оно оказалось сильнее того, что строил я. В этой ситуации разумнее признать поражение и присоединиться к победителю, чтобы внести свой вклад в лучшее обустройство мира.

— Не верю ни единому слову! — фыркнула Ар-Зимрафэль. Но она наполовину уже верила — и это её пугало.

— Вы и не должны, — Зигур был по-прежнему невозмутим. Своим чересчур правильным лицом он напоминал статую или куклу. — Совершенно неразумно было бы доверять тому, кто долгие годы вам противился. Я это понимаю. И прошу только о шансе — делами доказать, что я истинно готов вам служить.

— Это будет решать Совет, — Ар-Зимрафэль резко встала, Зигур тут же поднялся и почтительно склонил голову, избавив королеву от своего жуткого взгляда. — Король желает выступить в потешном поединке с тобой. Поклянись, что не будешь колдовать!

— Не могу этого обещать, — произнёс Зигур, в голосе его появилось что-то вроде сожаления. — Хотел бы, но не могу. То, что вы называете магией — это песня, сотворившая мир. Её отголоски звучат повсюду, я слышу их и более того — я часть этой музыки, в моих жилах та же песня, что сотворила камни, воды, огонь и воздух. Сама моя суть — это магия. Всё, что я делаю — магия, просто в один момент вы это замечаете, в другой — нет, но для меня это непрерывная песня. Но я обещаю, что не причиню никому вреда. Ни королю, ни поданным, ни одному рабу или животному. Всё, что будет происходить — лишь иллюзии. Для, как мне сказали, драматического эффекта. Им лучше знать.

— Им — это твоим рабыням? — Ар-Зимрафэль взглянула на колдуна с интересом. Ей не приходило в голову, что Саурон может слушать чьих-то советов и даже считать более знающим. Уж точно не девиц-дикарок, из-за юности едва принявших женские формы.

— Они мне не рабыни, — Зигур коротко взглянул на королеву, снова опустил глаза. — Они — хранительницы традиций своих народов, мастерство представлений коих передаётся из поколения в поколение, и только лучшие ученицы достойны отправиться в Даурзаян. В драматических эффектах они разбираются, уж поверьте.

«Он не сказал — Мордор». Ар-Зимрафэль отметила, как Зигур безупречно использует язык, не вставляя в свою речь эльфийские слова, чем грешат и Люди Короля.

— Не любовницы, не рабыни — служанки? Кто?

— Преданные, — Зигур на мгновение задумался. — Я пока не нашёл в адунаике подходящего термина, ваше общество устроено иначе.

— Верные, — прошептала королева. У неё по спине пробежали мурашки, совпадение было страшноватым. — Как бы то ни было, если ты вздумаешь нарушить слово и причинишь вред хоть одному нашему подданному, не говоря уж о короле, я тебя не пощажу, так и знай!

Ар-Зимрафэль развернулась, не дожидаясь ответа.

— Я всё понял, ваше величество, — произнёс Зигур в уже закрывавшуюся дверь.

Демон дождался, когда высокая гостья удалится, и вернулся за стол, к очередному роману. Но не торопился погружаться в чтение, обдумывая встречу. Она надела синее платье и распустила волосы, явно намекая на Лутиэн, чьим потомком была. Напоминая ему о давнем поражении. «Но ты не Лутиэн». Несмотря на пронзительную красоту, Ар-Зимрафэль, насколько смог понять Майрон за столь короткое время, была совсем другого склада. Сравнение с Лутиэн могло только помешать. Тем не менее, королева была препятствием — и, если к королю демон уже знал, как подойти, Ар-Зимрафэль пока представляла загадку. Нелогичная женщина, отвечающая на все разумные аргументы — «мне так кажется» и «сердце моё говорит мне». Что ж, придётся повозиться, но демон был уверен, что и эта задача будет решена. Со временем.

Представление готовилось в чудовищной спешке, что не могло прийтись по вкусу его авторам. Постановщикам нужно было прийти к согласию друг с другом, что было непросто и из-за разницы опыта и культур, и из-за вечного соперничества творческих людей. Каждый мнил себя единственным, кто хоть что-то понимает, и творил в приступе вдохновения. Участники тоже не были простыми исполнителями: и с королём, и с Майроном сценарий нужно было согласовать. По счастью, оба доверяли своим драматургам. Ар-Фаразон, решивший вспомнить молодость, вмешивался больше, но и это было преодолено. Майрон же, глянув первый набросок, только заметил:

— Но всё же было не так, — на что Гимилькар, проинструктированный девицами, ответил, что так нужно для драматического эффекта. Демон кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

Зато девицы волновались.

— Не стоит выпускать на сцену настоящих животных, — возражала Вторая и словами, и жестами. — Особенно мумака!

— Это придаст экзотичность и блеск, — доказывал один из постановщиков. Его посетило вдохновение, и он ни за что не хотел уступать. — Муумак! Нечасто их привозят живьём.

— Но это опасно, — не уступала Вторая. — Если мумак взбесится, погонщики его не удержат, а убить его не так-то просто, он потопчет много народу.

— С чего бы ему беситься? — в раздражении восклицал постановщик. — Наденем на него шоры, как на лошадь, он будет спокоен. К тому же на трибуны он не заберётся. А если он и покалечит кого-то из низших — ну, такова их судьба. Они же знали, на что шли, становясь погонщиками?

— То есть, вам всё равно, если пострадают люди, лишь бы это были не ваши люди? — с нажимом вопросила Первая, уже начинавшая закипать.

— Наши люди тоже страдают! Они воюют на материке!

— А кто их туда звал? — ядовито вопросила Четвёртая.

Подивившись про себя тому, как уверенно вели себя девицы, Гимилькар почуял, что атмосфера уже накалилась до предела и взрыв неминуем. Пора вмешаться.

— Полно, полно вам, не время обсуждать политику. У вас есть причины опасаться, что мумак взбесится?

— Есть, — откликнулась Третья после общей паузы. — Господин… Не все животные относятся к нему спокойно. Большинство опасается. Мумак будет заперт на сцене с тем, кого он боится до безумия — как думаете, взбесится он или нет?

— Это серьёзно, — Гимилькар глянул на постановщика, который упрямо запыхтел, не желая так легко отказываться от своей идеи.

В конце концов порешили, что мумак будет, но в самом начале, до выхода Майрона. Подобные споры происходили постоянно, и Гимилькару приходилось вмешиваться, чтобы всё уладить, а ещё следить за тем, чтобы декораторам были доставлены материалы и прочее, и прочее, так что к концу придворный чувствовал себя самым главным человеком в представлении. Очень уставшим человеком. Достойным награды за свои труды.

В ночь перед самым выступлением работа кипела: спешно доделывались декорации, проверяли, как работают механизмы, вносились последние правки в сценарий. Девицы расчертили арену на квадраты, заметные только участникам.

— Так ему проще, — пояснили они туманно.

Гимилькар, передававший сценарий демону и обратно, уже с правками, знал, почему — Майрон не особенно представлял, что видят зрители. Он хорошо понимал про эффективность, но зрелищность явно не была его сильной стороной. Он мог дотошно выяснять, на сколько пядей или футов должен двинуться, и потому действительно было лучше расписать его действия по квадратам. Благо, демон всё запоминал с первого раза. Единственное, чего опасались все, а в особенности — зигурские девицы, это импровизации от короля. Тогда все тщательно выстроенные планы и эффекты могут пойти насмарку, а Майрон в неизвестной ситуации, не предусмотренной сценарием, скорее всего растеряется и начнёт действовать прямолинейно, как будто это настоящее сражение, а не театр. В общем, не сказать, чтобы постановщики не волновались. Волновался и Гимилькар, его карьера была поставлена на карту. Спокойными были только не подозревающие обо всей этой суете главные герои — Ар-Фаразон и Майрон.

Билеты в амфитеатр были раскуплены и перепроданы не один раз, на одно место приходилось два, а то и три зрителя. Продавались даже стоячие места в проходах, но никто не жаловался, напротив — народ клубился у входа, надеясь как-нибудь просочиться. С тех пор, как государь вернулся с победой, прошло уже, почитай, недели три. Ликование было огромным, и маловеры, сомневавшиеся в благополучном исходе, были посрамлены. В торжественном шествии к столице воины показывали и диковинное оружие, и стяги побеждённых племён, и тюрбаны вождей, украшенные пёстрыми перьями и самых причудливых форм, и сокровища, взятые в их кладовых. Показывали животных — живой мумак, предназначенный для королевского зверинца, поражал своей величиной. Он звенел цепями на ногах, недовольно тряс головой с большими ушами и грозно размахивал хоботом — а люди дивились и показывали на него пальцами. Были и благовония, и самоцветные камни, и груды золотых украшений, пёстрые ткани. Одно только: среди пленников, по обычаю выстроенных позади колесницы короля, не было главного — Чародея-с-Востока, или, как его называли на Острове, Зигура. Король, едва коснувшись земли, повелел объявить: мол, Зигура непременно покажут, королевское слово твёрдо, но позже. Вот почему амфитеатр был набит под завязку, вот почему изнывала толпа — зрелище обещало быть грандиознейшим.

Деликатный юноша, все манеры которого выдавали книжника, имеющего дело больше с пергаментом, чем с суетой людских толп, осторожно пробирался ко входу.

— Простите… Извините… — бормотал он, недоуменно моргая, даже получая тычки локтями от более напористых зрителей.

Абраиль в сотый раз проверил в кармане заветную контрамарочку — никуда не делась! Он не знал подробностей, но с дядей его родителей разделила какая-то вражда, и со своим кузеном Гимилькаром Абраиль не виделся с поры отрочества. Тем не менее, правильно оценив конкуренцию, Абраиль пришёл в гости к нелюбимому родственнику, просить раздобыть местечко. Сначала Гимилькар отнекивался, говоря, что контрамарок у него ограниченное количество и он уже все роздал — что было бессовестной ложью. В этом Абраиль был уверен. Не могло такого статься, чтобы кузен не припрятал несколько для каких-то своих важных дел.

На протяжении всего времени, что готовилось зрелище, Абраиль как на службу таскался к Гимилькару, намекая, что может быть ему полезен. Гимилькар, слизень эдакий, всё тянул и тянул, забавляясь нетерпением родича. Наконец, достаточно помучив кузена, Гимилькар преподнёс ему заветную контрамарку.

— Да неужто я за братца не порадею, — разводил руками придворный интриган, насмешливо блестя глазами. — Вы уж, право, совсем за мерзавца меня держите…

Абраиль уставился на кузена с плохо скрываемой иронией.

— Нелегко было её получить, пришлось кое-кого умаслить, — Гимилькар страдальчески закатил глаза. — Будешь моим должником, Абраиль.

Становиться должником Гимилькара было не особенно приятно — на благородство кузена Абраиль не надеялся. Но срок расплаты когда ещё, а контрамарка — вот она! И Абраиль, полный волнующих предчувствий, устремился туда, где стражники теснили народ, давая дорогу только счастливым обладателям билетов.

Гимилькар же вообще приблизился к небожителям, ибо был вхож за кулисы и смотрел представление из специальной ложи, откуда мог давать указания. Наконец все заняли свои места, королева с фрейлинами обменялась несколькими репликами с королём, Гимилькар предполагал, что она вновь и вновь просила Ар-Фаразона быть осторожным, а тот уверял, что всё под контролем (ах, если бы в том же самом был уверен и придворный!). Торжественно пропели трубы, и зрелище началось. Сначала герольд кратко напомнил почтеннейшей публике, из-за чего началась эта война. Абраиль, в ожидании зрелища, выхватывал лишь отдельные предложения: «…Зигур, мнящий себя Владыкой…», «…народы, прозябающие во мраке невежества…», «…злобные набеги на владения адунаим на материке…», «…собрав огромный флот, какой ещё не видывал мир…», «…государь с войском подошёл к самым вратам Чёрной Башни». Дальнейшее почтеннейшая публика должна была увидеть своими глазами.

Солнце село, наступила темнота, быстрая, как это и бывает в южных краях. На арене зажглись огни — и вперёд выехали огромные ворота (сколоченные из фанеры, но покрашенные так, что и не отличить от железных). Напротив выстроились всадники и пехотинцы, выкатили даже и требушету. Ворота исторгли из себя несметные полчища орков — разумеется, это были загримированные артисты. Гимилькар чуть усмехнулся — он-то знал, как выглядит настоящий орк. Но для эффекта их внешность сделали гораздо более уродливой, чем в действительности. Доблестная армия Острова, разумеется, разбила их. Раз за разом из ворот выходили всё новые и новые отряды: и орки разных пород, и варвары странных обличий, дети пустынь на верблюдах, восточные узкоглазые люди в ярких, пёстрых одеждах. На самом деле всё это были не новые пленники, а старые, проверенные временем и постановками гладиаторы. Многие и родились уже на Острове, и в глаза не видели родину своих предков. Битва отрядов разделялась на серии поединков — одновременно в разных местах арены гладиаторы изображали битву не на жизнь, а насмерть, поражая зрителей невиданными приёмами. Факелы разом зажигались, пиротехника работала как надо, бедного мумака провели аккуратно, без особенного вовлечения в боевые действия. Музыка уместно сопровождала всё происходящее, внося экзотические мотивы. Зрители были в восторге — но то был лишь разогрев перед главным действом.

Отряды Владыки, кажущиеся бесконечными, наконец иссякли. На арене наступила драматическая пауза — огни почти все погасли, и тишина, сменившая топот, выкрики и лязг оружия, показалась особенно зловещей. Свет вспыхнул вновь — но не оранжевый, факельный, а зеленоватый, мертвенный. Гимилькар про себя похвалил осветителей, поставивших перед факелами зелёные стёкла в тот момент, когда огни были погашены. Он-то знал, что во время драматической паузы работники в чёрных одеждах быстро готовят сцену для следующего действия.

В этот миг забили барабаны, и чёрные ворота медленно распахнулись. Но вышел не сам Тёмный Владыка, как ожидали зрители — нет, вылетела стая летучих мышей — вернее, шесть девушек в соответствующих костюмах. Девушки исполняли свой странный танец, взмахивая крылами, они, казалось, и впрямь парили над ареной под всё учащающийся бой барабанов. Наконец, нагнав достаточно жути, нетопыри расступились, ворота растворились вновь — и на сцене появился, наконец, он. В чёрной высокой короне и чёрных одеждах, выделяясь бледным лицом и руками, демон стоял неподвижно, смотря в тёмный амфитеатр. У зрителей, затаивших дыхание и подавшихся вперёд, чтобы ничего не пропустить, возникло странное чувство, что чародей видит каждого, несмотря на темноту. Взгляд, горевший тайным пламенем, неспешно ощупывал каждый ряд, сверху донизу.

Абраиль, встретившись глазами с демоном, замер — ему показалось, что глаза эти смотрят прямо ему в душу, добираются до самых сокровенных уголков, небрежно ворошат воспоминания, особенно такие, от которых хотелось бы избавиться, сковывают волю железным обручем. Абраиль в панике осознал, что не может пошевелиться, руки и ноги пронзают ледяные иглы, а сам он — как муха, пришпиленная булавкой, но ещё подающая признаки жизни, а любознательный энтомолог изучает её, дёргающуюся, под лупой. Когда демон отвёл взгляд, Абраиль судорожно вздохнул — и услышал такие же вздохи от соседей. Значит, ему не причудилось? Чувство было одновременно мерзким и каким-то завораживающим, тягучим. Но представление стоило досмотреть до конца — хотя про себя Абраиль решил, что опустит глаза раньше, чем демон вновь поймает его.

Но демон не смотрел больше на зрителей — он начал свой танец. Двигаясь иногда плавно, иногда резкими, ломаными движениями, строго по невидимым никому квадратам, он легко отбивал летящие в него дротики, копья и прочую ерунду одним движением руки. Храбрецы из человеческого войска пытались его атаковать, но ни в одиночку, ни вместе не могли даже задеть чародея. И вот, когда уже, казалось, колдун был готов рассеять войска, армия расступилась, выпуская на арену главное действующее лицо — самого Ар-Фаразона.

Осветители и здесь не подкачали: откуда-то сверху, со специально выстроенных и почти невидимых в темноте конструкций на короля упал луч яркого света. Золотом сияли его доспехи, белый плащ развевался по ветру (работа обдувочной машины), в руке — фамильный меч. Как бы поняв, что шутки закончились, Владыка изменил облик — и для этого ему не требовались отвлекающие внимание манёвры, он просто на глазах у изумлённой публики стал иным — великаном в чёрных доспехах, с огромнейшей булавой. Лишь корона осталась прежней. Гимилькар подался вперёд, сжав ручки кресла: это превращение не было делом рук театральных постановщиков. Девицы только смутно намекнули, что Майрон в них не нуждается, и Гимилькару некогда было уточнять. Теперь же он остро пожалел о собственной беспечности: а ну как демон таки вздумал сделать что-то настоящее? Счастье ещё что почти никто, включая стражу, не знал, где проходит граница между зрелищем и правдой.

Начался поединок, к реалистичности которого не могли придраться и знатоки, так хорошо были выверены приёмы. Зрители ахали от ужаса, когда казалось, что Владыка побеждает светлого короля, Ар-Зимрафэль комкала в руке белый кружевной платочек, а земля дрожала, и от ударов булавы по арене разлетались клубы песка. Но, в один момент всё переменилось, и уже король начал теснить чародея. Осознав безнадёжность своего положения, Тёмный Владыка вновь принял свой собственный облик — и преклонил колена перед победителем. Руки, одним жестом сметавшие воинов, бессильно свесились, словно плети, голова поникла — вся поза демона выражала покорность.

Ар-Фаразон воздел меч к небесам и издал крик торжества — весь амфитеатр, в едином порыве, вскочил и закричал, зарукоплескал своему королю. Чародей тем временем снял с головы корону и вручил её победителю. Король подхватил её почти небрежно, показал публике — новый взрыв восторга. Чародей же распростёрся у ног короля, прямо в песке арены, и Ар-Фаразон сделал знак, чтобы все смолкли.

— ...Прости мне, о великий Государь, все мои заблуждения, все мои деяния против тебя. Ибо ты сияешь, словно Солнце, затмевая собой всех прочих правителей прошлого и настоящего. И в свете твоём стало ясно мне, что напрасно я мнил себя великим королём и воителем, напрасно в неразумии своем враждовал с твоими подданными, в безумии называя их захватчиками Средиземья. Ныне вижу, что единственный, кто по праву зовется Королём Востока и Запада, Севера и Юга — ты, Государь. Потому слагаю я с себя корону и покорнейше прошу оставить мне жизнь, дабы смог я искупить то зло, что причинил тебе и твоему народу. Те же племена, что были до этого под рукой моей, станут твоими, и будут покоряться воле твоей во веки веков беспрекословно и радостно. Мне же позволь поклониться тебе, и стать твоим верным псом, и назвать тебя господином и повелителем моим...

Эту речь писал сам Майрон, и она была одобрена и королём, и всеми постановщиками.

Государь сделал вид, что раздумывает. Гимилькар подметил, что его величество доволен своей ролью и представлением в целом, и позволил себе выдохнуть. Всё уже почти закончилось и прошло гладко.

— Ты отправишься в Анадунэ как пленник, и жители Острова решат, как ты будешь искупать свою вину.

Эти слова тоже были в постановке. Но тут король протянул руку, чтобы помочь чародею подняться. Этот великодушный жест не был прописан в сценарии — король, как и опасались, решил сымпровизировать. Гимилькар тут же напрягся — если демон тоже решит что-либо совершить не по писанному, никто уже ничего не успеет сделать.

Майрон внутри смутился — для чего король сделал это, почему, зачем? Но всё-таки протянул руку в ответ. Миг — и он уже стоит рядом, и одежды его, вместо чёрных, становятся такими же ослепительно-белыми, как и плащ короля. Ар-Фаразон одобрительно кивнул, пряча улыбку. Пленник быстро учился, надо отдать ему должное. Амфитеатр вновь взорвался криками восторга — теперь все восхваляли короля за благородство и великодушие. Толпа бесновалась. В ней уже сложно было различить отдельных человеческих существ, это была единая колышущаяся, издающая громкие звуки масса. Абраиль хлопал вместе со всеми. Восторг толпы настиг его, подобно океанской волне — как ни барахтайся, сопротивление бесполезно. Он лишь опустил глаза, чтобы не встретиться случайно взглядом с демоном.

— Поклонитесь им! Кланяйтесь! — жрицы, сменив костюмы летучих мышей на незаметные накидки, ползали по арене вокруг демона, подсказывая, что нужно сделать, страшным шёпотом и энергичными жестами.

Сложив ладони перед грудью, Майрон отвесил глубокий поклон зрителям. Те принялись бешено хлопать, топать ногами, свистеть и разными иными способами выражать свой экстаз.

— Вы им понравились, — прошептала Первая. — Слышите — они хлопают королю, но и вам тоже! Это вам, господин, вам!

— Мне? — Майрон вновь обвёл взглядом амфитеатр.

Орущие, брызгающие слюной люди обычно его раздражали. Но сейчас, несмотря на весь этот шум и нелепость, он уловил тень чего-то знакомого. «С этим можно работать».

3.

Джинн войдёт в дом только по приглашению. Не пригласить его — оскорбить, опустить смерть на свою голову. Пригласить — смертельно опасно. Думай о каждом своём шаге.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Не нравится мне это, ваше величество.

Князь Андуниэ озабоченно хмурил чёрные брови. Он был ровесником короля, но выглядел старше: лицо прорезали глубокие морщины. Ар-Фаразон знал, в чём причина слишком ранней старости друга детства. Его возлюбленная, в которой Афанузир души не чаял с юных лет, умерла вскоре после рождения их сына.

— Я понимаю, почему вы привезли на Остров Зигура, но это очень, очень опасная затея. Он не человек, а дух, бывший в начале времён. Многие столетия наши предки воевали с его господином, с ним самим и его порождениями…

— И одерживали победы, — Ар-Фаразон нетерпеливо вздохнул, прошёлся по кабинету.

Афанузир упрямо наклонил голову. Его чёрные, как вороново крыло, волосы и синие глаза были наследием рода Беора, так же, как золотые волосы и карие глаза короля — наследием дома Хадора. За три тысячи лет существования Острова три колена успели перемешаться, но всё же в некоторых знатных семьях ещё искрилась изначальная кровь.

— Послушай, друг, ты знаешь, как я ценю твои советы. Но иногда ты слишком уж, как сказать… Доверяешь старым хроникам. А они полны ошибок, неточностей и в конце концов передают точку зрения тех, кто их писал. Что мы имеем о древних днях, откуда? Эльфы рассказали. Но у них был свой интерес.

— Это его слова? — отрывисто бросил князь, сжимая кулак. — Помилуйте, ваше величество, Зигур лжёт от начала и до конца, для правдоподобия вплетая крупицы правды! Многие хроники записаны нашими предками, свидетелями и участниками тех событий. Хроники похода государя Тар-Минастира вам хорошо известны, вы сами просматривали их. Неужели это тоже ошибка?

— Нет, я не это хотел сказать, и ничуть не сомневаюсь в доблести наших пращуров, — король покачал головой, и тоже нахмурился, подыскивая слова. — Но, в конце концов, это всё в прошлом. Ты ведь, как и я, желаешь лучшего будущего своему сыну, внукам, всем детям Анадунэ? Зигур, пусть он и издревле был Врагом, ныне в нашей власти и может принести много пользы нам и нашему потомству. Его знания огромны, а возможности просто невероятны — как он укротил шторм!

— Вот против этого-то я и предостерегаю, ваше величество — вы мните, будто Зигур сделает, что хотите вы. Он преклонил перед вами колено и на словах признал вашу власть. Но вы не ведаете его мыслей и настоящих намерений. Я не верю ни одному его слову, и вам не советую. А тот шторм — вам не приходило в голову, что это, возможно, было предупреждение? Некие силы не хотели пускать его на Остров. Не зря же он всегда предпочитал держаться вдали от берегов и ни разу не пробовал выстроить флот. Не атаковал нас в те времена, пока мы были юны и не так искусны в мореплавании. Море всегда защищало нас лучше стен, государь. Вы же привезли его сюда, сами, по своей воле, буквально пригласив на Остров, хранимую землю…

— Что же ты предлагаешь, бросить его в море? — резко бросил Ар-Фаразон. — Я вовсе не собираюсь доверять ему так легко, как ты воображаешь. Все его предложения будут рассматриваться Советом, в коем состоишь и ты, Афанузир. Приставим верных людей, и, пусть не сразу, но намерения его станут ясны. Но не воспользоваться его знаниями… Это всё равно, что бросить великие труды древних в воду, не потрудившись прочитать, потому что язык, на котором они написаны, не ведом нам. Много лет он отравлял жизнь и нам, и младшим народам — что ж, теперь пришло время нам получить с него виру. Пусть его труды послужат благу Анадунэ и всех людей в Средиземье.

— Моё мнение, что с ним надлежит сделать, вы знаете, и я произнесу его и в Совете, — Афанузир вздохнул. — Жаль, я не смог убедить вас, ваше величество. Но мой долг — охранять благо Анадунэ, а я уверен, что колдун сей очень опасен, и ему не место здесь.

— Понимаю, ты о благе королевства печёшься, — вздохнул, в свою очередь, король. — Но в чём оно состоит? Мы всегда об этом спорили, мой друг, и полагаю, споры наши продолжатся и далее. И всё же я благодарен тебе за совет и службу. Как там Нимрузир, внуки?

— Спасибо, ваше величество, всё благополучно, — суровые черты князя слегка разгладились. — Недавно он вернулся из Средиземья, где по вашему поручению сдерживал границы на Юге, ведь варвары могли восстать при известии о поражении их господина.

— Но я спрашиваю не об этом, — король подошёл к князю, положил обе руки ему на плечи, заглянул в глаза. — О том, всё ли хорошо в вашем доме, наслаждаетесь ли вы миром и покоем. Вы это заслужили, друг. Между нашими родами было много споров и даже откровенная вражда, но мы-то с тобой выше этого, наша дружба проверена временем, не так ли?

— Истинно так, — князь слегка улыбнулся. — Не переживайте, нам удобно в Роменне, за столько лет она стала нашим домом. Все наши воспоминания связаны с ней, а не с Андуниэ. Но, в самом деле, есть вещи и поважнее. Вам известно моё мнение о Зигуре, подумайте ещё раз — только об этом и прошу. И пожалуйста, не говорите с ним! Все, кто его слышал, отзываются восторженно, он оплетает словами, словно сетью, а сам только и ждёт момента, чтобы ударить исподтишка. Он подчиняет словами не хуже, чем оружием или чёрной магией.

— Все, кроме Ар-Зимрафэль, — Ар-Фаразон усмехнулся. — Моя королева тоже без остановки твердит, что Зигур опасен, и чтобы я не доверял ему. А она говорила с ним — и, видишь, не подпала под чары. Сдаётся мне, что оплетает он только слабых духом людей, но мы, люди королевской крови, не таковы. Не беспокойся об этом, друг. Я не буду говорить с Зигуром до завтрашнего Совета, а там он сам всё скажет. Ты, кстати, не хочешь встретиться с ним?

— Ни за что! — князь вздрогнул. — Увольте, ваше величество, я не настолько высокого мнения о себе, чтобы утверждать, что не попаду в сплетённые им тенета.

— Но завтра на Совете и ты, и другие его увидят и будут слушать, ибо обычаи Анадунэ — держаться справедливости и предоставлять слово в защиту даже врагам, — король снял руки с плеч князя, но продолжал смотреть ему прямо в глаза.

— Да, справедливость этого требует, — Афанузир тоже не опускал взгляда. — Надеюсь только, что лордам Совета хватит здравого смысла и осторожности, чтобы принять верное решение.

— Скипетр и народ Анадунэ обвиняет Зигура, самозванного Короля Людей…

Демон слушал обвинения краем уха — заострённого по-эльфийски уха, он даже заправил прядь волос за него, показывая внимательность. Но смотрел больше на Совет Скипетра, собрание всех самых важных людей Анадунэ. Золото, серебро, блеск каменьев, тёмные цвета одежд, как это принято у старшей знати Острова. Двенадцать лордов и король с королевой собрались, чтобы решить его судьбу. Майрон практически не сомневался в исходе. Было бы сущим безумием казнить его, с таким трудом доставленного на Остров, показавшего пользу в шторме. Демон представлял, какие способы наказания существуют в Анадунэ, однако трудность состояла в том, что применялись они только к людям, а не к бессмертным духам. В самом деле, не отправят же его на галеры гребцом, вместе с младшими, или, как ещё говорили, низшими людьми? Или в соляные копи, или в рудники, на хлопковые поля… Рабы и пленные выполняли множество работ, но Майрон не мог представить, чтобы его обязали выполнять что-либо подобное. Это же равносильно использованию редкого и тонкого инструмента для забивания гвоздей — забить-то можно, но инструмент был бы полезен куда больше, используй его по назначению. Но проклятая неопределённость.

Расклад сил он знал заранее, из слов Гимилькара, а еще больше — из его мыслей. Однако уточнить на месте было не лишним. Шестеро в роскошных одеждах. Ловят каждое слово государя, лишь изредка бросая взгляды на пленника. Оценивающие взгляды. Демон без труда читал их мысли: «Зигур — новая игрушка короля? Ценный заложник? Или новый фактор в политике, фактор, который стоит учитывать?» Эти сделают всё, чтобы только удержать расположение короля. Но и король зависит от них больше, чем ему бы хотелось. Эти — Люди Короля: древняя и самая многочисленная партия. Они всегда поддерживали перемены, увеличивающие славу Острова: расширение владений в Средиземье, дань с младших народов. И запрет эльфийских языков в Анадунэ. Именно они сопротивлялись предыдущему королю, Тар-Палантиру Инзиладуну, вздумавшему вернуть древние обычаи. В довольно откровенной борьбе за скипетр именно они поддержали племянника государя, а не прямую наследницу. Глава их партии, Фаразон — удачливый завоеватель, весьма щедрый к друзьям — стал королём, как они и хотели. На лице одного из лордов мелькнуло удовлетворение, когда король чуть заметно кивнул лично ему.

Двое держались особняком. Одеты строже, но далеко не бедно. Верные. Приверженцы старых традиций. Древняя дружба с эльфами, почтение к Западным Владыкам, простота жизни. Условием брака Фаразона и Ар-Зимрафэль, как понял Майрон, было постоянное присутствие Верных в Совете Скипетра. Один из этих двоих — Афанузир, князь западных гаваней, хоть и лишённый своих владений другими королями. Друг детства Ар-Фаразона. Князья Андуниэ, будучи весьма знатного происхождения — фактически, они были боковой ветвью королей — всегда выступали за Верных. Авторитет Афанузира был достаточно высок, чтобы лорды и сам король, даже не соглашаясь, прислушивались к его доводам. А сын Афанузира, Нимрузир, занимал должность Капитана Восточных гаваней и обладал собственной небольшой флотилией. Верные смотрели не на короля или королеву, они изучали самого пленника. И эти взгляды демону решительно не нравились. Они смотрели враждебно, словно на древнего Врага, и Майрон не мог прочесть, о чём они думают. Вероятно, будут противодействовать.

Наконец, четверо лордов без определенных взглядов. Они смотрели то на короля, то на Афанузира, пытаясь угадать, куда дует ветер. Лишь изредка их беспокойные взоры обращались на пленника. Угроза? Возможность? Напротив них демон мысленно поставил пометку: вероятно.

Ещё и Ар-Зимрафэль. Она вроде бы немного успокоилась после фальшивого поединка: Майрон сдержал слово, не причинив вред ни королю, ни даже ни единому рабу, умалив свою силу так, что даже мумак на арене не забеспокоился. Но больше говорить не приходила, и что творилось в её женской голове, демон не представлял. Жрицы пока ничем не могли помочь — сразу после представления их тоже отправили под замок. Майрон только и смог разобрать, мол, женское сердце бывает твёрже камня, но податливо, если речь идёт о любимом мужчине или детях. Детей у королевской четы не было, оставалось надеяться, что расположение короля убедит и королеву. По крайней мере настолько, чтобы она не поддерживала Верных в этот раз.

Тем временем глашатай закончил зачитывать список обвинений. Он был длинным — и узурпация власти, и беспричинные нападения на владения скипетра, и сопротивление войскам Острова за всю историю его существования. Логику Майрон хорошо понимал. Сильнейшим надлежит повиноваться, сопротивляющиеся будут стёрты с лица земли, в назидание прочим.

Демону припомнили и все титулы, коими он сам себя наделил, и настраивание младших людей против адунаим, и орочьи набеги. Деяния предыдущей эпохи не упоминались: адунаим, к счастью, не любили вспоминать о тех днях, когда их предки были всего лишь вассалами гордых эльфийских королей. В ином случае заседание грозило растянуться на много дней. Но вот поход Тар-Минастира припомнили, причём без упоминания, что король выслал войска в помощь эльфийским владыкам.

— Что ты можешь сказать в свою защиту? — сурово вопросил демона главный королевский Советник.

Афанузиру нелегко дался этот вопрос. Всё его существо протестовало против того, чтобы давать слово Врагу. Однако справедливость только тогда является справедливостью, когда распространяется на всех. Самый последний убийца и вор могли на суде говорить в свою защиту, то же полагалось и пленнику.

Майрон встал и вежливо поклонился высокому собранию. Затем выпрямился, но не до конца, поднял лицо и заговорил, обращаясь ко всем сразу и к каждому лично.

— Всё, что было сказано — правда, и я признаю свои преступления. Я мог бы долго объяснять обстоятельства по каждому случаю, почему я поступил так, а не иначе, но в этом, кажется, нет необходимости. Всё, чего я хотел, так это обустроить жизнь народов Средиземья, покинутого Владыками. Я не понимал, что оно предназначалось для вас — великого народа, которому предстояло вырасти, возмужать и взять то, что вам принадлежит по праву. Потому, молю не о прощении — а о возможности искупления. Это всё, о чём я прошу вас, лорды, ваше величество — дать мне шанс потрудиться для вас.

Закончив речь, демон ещё раз поклонился и сел, слегка склонив голову. Сейчас начнутся прения — по правде сказать, самая нелюбимая им часть судебной процедуры. Король выслушает мнение каждого, а они ещё примутся спорить меж собой, и вместо ясности получится какой-то балаган шутовской. Но слушать было важно — ненароком люди проговаривали про себя свои чаянья, в будущем это сослужит демону хорошую службу.

Афанузир бросил беспокойный взгляд на пленника. Из-за его внешности казалось, будто судят эльфа. И это было вдвойне странно и иронично: эльфы считались чуть ли не врагами Анадунэ, всё эльфийское тщательно изгонялось и вычищалось, вплоть до имён. Перворожденные ныне не приближались к берегам Острова, и лишь Друзья Эльфов втайне хранили их наследие. Теперь же казалось, что он, глава партии Верных, должен выступить против эльфа. «По внешности, не забывай, что на самом деле он — тёмный дух». Но сидевшее на скамье существо вообще ничем не напоминало Тёмного Владыку. На миг Афанузир усомнился — точно ли это древний Враг? Не послал ли он вместо себя какого-нибудь мелкого прислужника, придав тому вид эльфа? Или даже соблазнил или сломал пытками настоящего древнего из бессмертного народа? Нет, никакому иному духу, не говоря уж об эльфе, не по силам укротить бурю. Море противилось не просто так, это — точно он. Саурон.

— Прошу слова, — Афанузир встал, и, поклонившись Совету, начал свою заранее заготовленную речь. На пленника он старался не смотреть. — Я уже слышал о пользе, что может принести Острову служба такого могущественного существа. Но я скажу прямо: мы не можем, не имеем права обращаться с ним так, как с обычным человеком. Его век невообразимо древнее нашего. Он держал в темнице и чуть не убил предка наших королей, Берена. Он напал на праматерь Лутиэн. Он разорял земли наших пращуров и убивал их в Первую Эпоху мира. После низвержения Того, чьё имя не упоминается, он бежал, но вернулся, как тать в ночи, и снова принялся за старое, теперь уже не как слуга, а как владыка. Нет никаких следов того, что он раскаялся. И сегодняшние его слова — лживы. За все деяния его наша совесть и наша правда требуют возмещения, не отрицаю. Но он не нашего рода. Он — один из Сил. Он одной природы с Владыками Запада. Судить его означает посягать на их права.

— Что вы предлагаете с ним сделать, лорд Афанузир? — вопросил один из лордов. — Казнить?

— Нет, — вздохнул Афанузир. — Негоже казнить сдавшегося на милость, пусть то и уловка. Я предлагаю отправить его на Запад. Да, вы верно поняли. Посадим его в лодку, отплывём на расстояние, пока виден Остров, и, не нарушая Запрета, подадим знак эльфам Тол-Эрессеа. Либо просто отправим лодку в сторону Закатного края. А дальше — его судьба будет не в наших руках.

Закончив речь, Афанузир бросил взгляд на пленника — и содрогнулся. Демон смотрел исподлобья с такой ненавистью, какой лорд никогда ни в ком не видел. Это длилось всего мгновение, пленник опустил взгляд и сидел, чинно сложив руки на коленях, словно ученик на уроке. Лорд взглянул на собрание — неужели никто во всём Совете не заметил этого? Лорды шептались, обсуждая, король хмурился, королева сжимала в руке белый шёлковый платочек, поглядывая то на супруга, то на Афанузира. Нет, никто не обратил внимания на эту вспышку, хотя, как казалось Советнику, сам воздух пропитался злобой Саурона и даже солнечный свет, проникая через огромные витражные окна, сделался тусклым. Но видел это только лорд Андуниэ.

Майрону не нужно было подавлять ярость, потому что вместо неё пришла холодная, беспримесная ненависть. С этим не договориться, не стоит и время тратить. Право Валар? Что ж, пусть Валар ему и помогают. Майрон быстро оценил эффект слов Афанузира на Совет: Люди Короля хмурились, предложение явно пришлось им не по вкусу. Лорд из Верных кивал каждому слову Афанузира. Четверо лордов пребывали в растерянности: они совещались, бросая настороженные взгляды на короля и королеву. Государь, откинувшись на спинку трона, сохранял внешнее спокойствие. Он явно не был недоволен, но демон чуял внутреннее напряжение. Ар-Зимрафэль же смотрела на Афанузира с явным облегчением. Проклятье, если она возьмёт его сторону, будет сложно.

— Прошу слова, — с места поднялся лорд Белзагар, из Людей Короля.

Его мысли и желания были Майрону полностью понятны: лорд состоял в Гильдии Мореплавателей, его богатство происходило из торговли с материковыми колониями. Разумеется, заложник был ему важнее, чем затея Афанузира. К тому же лорд Белзагар слишком поздно озаботился деторождением, и наследник его был слишком юн, чтобы управлять делами самостоятельно. Потому лорд хотел прожить подольше — так он убеждал себя, немного дольше, чтобы сын успел войти в возраст, чтобы его не обошли, не задвинули в угол, чтобы он мог достойно держать стяг дома. Такое невинное желание. Лорд слегка замешкался, разглядывая пленника, но король подал знак, и Белзагар заговорил:

— Я понимаю опасения лорда Андуниэ. Действительно, сила, которая сейчас предстала перед нами в образе… гм, в образе эльфа — не человеческая и даже не эльфийская. Тем не менее, я считаю, что глупо было бы самим отправлять на Запад такое могущественное существо. Много столетий мы воевали на материке. Мы, благодаря настойчивости его величества, разбили его войска и принудили к сдаче. Мы использовали против Силы силу, если позволите такой каламбур. Так почему бы нам и не судить его, и не приговорить? — лорд бросил испытующий взгляд на Афанузира. — По какому праву он вторгался в наши владения сотни лет? Почему Владыки Запада не вмешались доселе? Мало ли о чём болтают древние предания, их во многом составляли эльфы. Быть может, они преувеличивали. В любом случае, сейчас наша армия сильнее тех, что были в Первую Эпоху. Мы вооружены превосходнейшим железом, у нас есть кони и корабли — всего этого не было у наших предков. А у эльфов, кстати, они имелись, но они не сочли нужным поделиться с союзниками, из-за чего наши предки и понесли такие большие потери.

— Это неправда, — сдержанно заметил Афанузир.

— Это — лишь ваша точка зрения, — парировал Белзагар. — Я уверен, что ныне никто не посмеет бросить нам вызов. А что до пленника — пусть он потрудится во славу Острова и скипетра. Уверен, ныне он оставит свои злые помыслы и обратится ко благу. Если же нет — мы сумеем вовремя распознать его хитрости и применить соответствующее наказание. В любой момент мы можем заключить его в крепкую башню. Чего же нам бояться?

Полезный человек. Мыслит верно — только ещё не понял, где сила.

Лорд Белзагар сел, и в зале Совета поднялась маленькая буря. Большая часть Совета считала, что пленник может послужить королевству. Но часть, смущённая Афанузиром, или просто более осторожная, предлагала по меньшей мере заключить Зигура в башню, на первое время. «Зачем всё это? Не лучше ли принять решение одному королю?» — тоскливо подумал Майрон. Спорящие были ему отвратительны — как иным пауки, пожирающие друг друга. Его собственные совещания выглядели совершенно иначе: демон ни под кого не подстраивался, его распоряжения оспорить и помыслить никто не мог. Но вот государь поднял руку, и всё стихло.

— Я выслушал вас, — Ар-Фаразон величественно кивнул. — Однако, прежде, чем принять решение, я хочу услышать ещё один голос. Что скажете, моя королева?

Ар-Зимрафэль отпустила, наконец, свой платочек, обвела глазами Совет, остановилась на пленнике. Демон быстро взглянул на неё, и тут же отпустил глаза. Он заметил ещё при встрече, что королеве неприятен его взгляд. Что творилось в её голове, он разобрать не мог — какие-то обрывки, свистопляска эмоций, от которой начинало мутить не хуже, чем от качки в море. Но её голос мог стать решающим.

— Я думаю, лорд Афанузир во многом прав, — часть Совета тихо возликовала, часть — нахмурилась. Лишь король был спокоен, да пленник не выказывал никаких чувств. Просто сидел и слушал, очень внимательно. — Воистину, нам ещё не приходилось сталкиваться с существом, настолько могущественным и настолько не похожим на нас. Но наши пращуры с ним имели дело. Я говорю не только о славных битвах, случившихся в дни правления государя Тар-Минастира. Праматерь наша Лутиэн тоже с ним встречалась, как упоминал лорд Афанузир. Она победила, но милосердно оставила ему жизнь. Думаю, нам стоит поступить так же. Принять его раскаянье и дать возможность заслужить наше прощение.

Тут возликовала другая половина, и приуныла первая. Демон тихо выдохнул — ещё один опасный момент миновал. Он не сомневался, что Ар-Фаразон не отправит его в закат, но осложнить жизнь все эти советы могли бы. Да и заточение в башне никак не входило в планы демона. Конечно, он бы оттуда выбрался, но жаль было времени и сил на преодоление этого бессмысленного препятствия.

— Я полагаю, что королева дала наилучший совет, — Ар-Фаразон слегка улыбнулся и кивнул супруге, та с достоинством наклонила голову. — Решено: мы оставляем Зигура пленником с возможностью служить нам. Разрешаем ему свободное передвижение, но в сопровождении наших людей. При любой попытке навредить мы заточим его в башню, бессрочно.

— Мудрое решение, ваше величество! Велико милосердие королевы!

Лорды наперебой восхваляли королевскую чету, лишь Афанузир молча покачивал головой. Выпрямившись, князь встретился взглядом с демоном — лицо пленника было неподвижным и бесстрастным, но в глазах плясали искры. Саурон получил, что хотел.

— Считаете, что мы пригласили лису в курятник?

Белзагар поджидал Афанузира сразу за дверями залы Совета.

— Скорее волка в овчарню, — Афанузир тяжело качнул головой. Казалось, за время собрания морщины на его лице обозначились глубже. — Вы представляете, что наделали? Ради чего? Ради расположения государя? Или ради собственного спокойствия?

— Суровые слова, — Белзагар не смутился, только сузил глаза. — Почти обвинение, лорд Афанузир. Но я не вижу большой беды в том, чтобы Зигур оставался на Острове. Здесь он под надзором, в отличие от диких земель материка. Мы будем знать о каждом его шаге. И, если он действительно тот, кем его считают, то способен принести большую пользу. Что это, как не государственное благо?

— Вы не понимаете, — Афанузир со вздохом опустил плечи. — С ним нельзя договориться или подкупить.

— Он слишком смахивает на эльфа. Вы уверены, что… — Белзагар замолчал, подыскивая слова.

— Что он не один из Древнего народа? — Афанузир качнул головой. — Я думал об этом. Нет.

— О, ну кому же знать, если не вам, — протянул Белзагар. — В любом случае, и от эльфов не жди ничего хорошего. Но что вам известно о нём, кроме старых легенд?

— Старых хроник достаточно, чтобы понимать, насколько он опасен, — Афанузир выпрямился. — Беда в том, что вы игнорируете их, считая бесполезными сказками. Но если бы вы присмотрелись получше, я уверен, вы заговорили бы по-другому.

— Достаточно того, что вы и ваш сын их читаете, — Белзагар кивнул князю почти по-дружески, взгляд его потеплел, словно бы он видел просторы морей и корабли Нимрузира, плывущие далеко от изведанных мест. — Но я благодарен вам за предупреждение. Уверяю — за Зигуром будут присматривать как следует.

— Боюсь, вы недооцениваете его, — Афанузир вздохнул. — Как и государь. Если бы мы смогли выступить вместе — Ар-Фаразон не пренебрёг бы нашими доводами. Но сегодня вы официально пригласили Зигура в наш дом.

— Время покажет, кто из нас был ближе к истине, — Белзагар наклонил голову, прощаясь.

Афанузир проводил его взглядом. На мгновение показалось, что Белзагар замешкался — он беспокойно оглянулся. Но не остановился. Лорд Андуниэ снова тихо вздохнул.

— Ну, всё в порядке?

Гимилькар нетерпеливо вопрошал зигуровых девиц не в первый раз. Хотя теперь они считались служанками королевы, её величество милостиво разрешила им проследить за подготовкой особняка, в который его величество определил пленника. Как и надеялся придворный, его оставили при чародее — быть глазами и ушами короля. «Обо всём докладывать будешь мне лично». Это было повышение, и какое! Обычно такими делами занимались опытные араты, а не такие, в сущности, желторотые юнцы, как Гимилькар. Придворный предчувствовал, что это только начало. Появление демона изменило всю расстановку сил, и те, кто этого ещё не понимал, рисковали отстать. Гимилькар был рад, что сначала согласился на в общем-то небольшую должность письмоводителя, не сулившую ни славы, ни богатств. Зато теперь, как оно повернулось! Это в глазах непосвящённых Зигур был всего лишь заложником, кем-то вроде мумака, привезённым из дальних краёв экзотическим существом, свидетельством триумфа короля и всего Острова. А Гимилькар знал — Майрон ещё себя покажет. Рядом с ним словно бы всё начинало приходить в движение. Это пугало, но и завораживало. И он нравился королю, очень нравился. Не пройдёт много времени, как Зигур станет весьма влиятельной фигурой, и Гимилькар был уверен, что ни он, ни король не забудут тех, кто с самого начала разглядел потенциал. Это ведь стоило того, чтобы потерпеть немного странностей колдуна, не так ли?

— Не знаю…

Первая уже, кажется, в сотый раз оглядывала холл, освещённый десятками свечей. Но он был такой большой, что свет их не мог прогнать скопившуюся в углах темноту. К тому же стены были обшиты тёмными дубовыми досками, позолота которых успела осыпаться и поблекнуть. Дому было очень, очень много лет.

Особняк, некогда принадлежавший знатному роду, после кончины последнего владельца отошёл скипетру. И стоял, пустой и заброшенный, долгие годы. Про него попросту забыли, пока его величеству не понадобилось куда-то поселить пленника. Большой, крепкий дом в предместьях Арминалета, с собственным садом и высоким глухим забором, в отдалении от других поместий — то, что нужно для безопасного содержания колдуна. Не тюремный замок, но и не дворец посреди города.

— Что на этот раз не так?

Все уже валились с ног. Стояла глухая ночь, девицы несколько раз что-то поправляли, придирались к каким-то, с точки зрения придворного, мелочам, уверяя, что господин непременно заметит. Дом готовили несколько дней — отмывали от пыли, снимали чехлы с мебели, скоблили полы — словом, сделали всё, что положено. Прочистили дымоходы, на кухне развели огонь, привезли всякую снедь — не столько даже для Майрона, он и впрямь ел очень мало, и спокойно обходился без еды, если ему что-то не нравилось, сколько для стражи и нескольких слуг. Вторая как раз приглядывалась к обслуге, выстроенной шеренгой вдоль холла. Это были, разумеется, низшие люди — Гимилькар представить не мог, чтобы исконный житель Острова прислуживал кому-то с материка, пусть даже и чародею. Нет, пусть будет так, как заведено — адунаим-простолюдины служат только знатным адунаим. К тому же среди столичной аристократии давно существовал обычай держать слуг из низших.

— Вы должны понять — господину нужно служить правильно, — Первая вздохнула. — Мы не уверены, что эти люди подходят.

— Вздор, — резко возразил придворный. Он уже давно задумывался, как девицы, только вчера игравшие в куклы, знают так много и чем заслужили такое доверие чародея. Конечно, низшие люди живут гораздо меньше, и быстрее взрослеют, но не настолько же. — Это опытные слуги и они достаточно расторопны, чтобы…

— Они служили людям, а господин — не человек, — Первая упрямо покачала головой. — Лучше бы нас оставили с ним, хотя бы на первое время. Мы бы обучили слуг.

— Ничего не случится, — Гимилькар хлопнул в ладоши. — Так, всё готово, я думаю, пора ехать за нашим гостем.

В этот момент в одном из углов зажглись два жёлтых огонька — и на свет неспешно и важно вышел толстенный котище. Он не был полностью чёрным, скорее тёмно-бурым, с полосами и белым пятном на шее.

— Ох, нет!

Пятая всплеснула руками, и девицы молча переглянулись. Затем Вторая решительно заявила:

— Животное не нужно!

— Это шерсть, это грязь! — запричитала Пятая.

— Уберите это, — распорядился Гимилькар.

У него сложилось нехорошее ощущение, что дело было вовсе не в грязи, а в чём-то ещё. Девицы явно говорили не всё, и, насколько мог судить придворный, были испуганы. Странно. Он размышлял об этом всю дорогу до тюремного замка, откуда забрал чародея и обратно, в особняк. Майрон, как обычно, вглядывался в ночь через щёлку в шторках.

Но вот стук копыт лошадей изменился: грунтовая дорога закончилась, карета ехала по мощёной подъездной дорожке. Ворота со скрипом распахнулись, экипаж подъехал к мрачноватому особняку, тёмной громадой нависавшему над ступенями крыльца.

— Что это за место? — Майрон помедлил у ступеней, запрокинув голову, осмотрел фасад. Классические колонны, треугольный фронтон. — Интересное архитектурное решение, эти ложные окна.

— Сейчас так не строят, — придворный поднялся на ступеньку. — Это один из домов короны. Пойдёмте, посмотрите изнутри.

Майрон бросил быстрый взгляд, и Гимилькар почувствовал, что ночь вокруг слишком холодная и тёмная. Внезапно ему стало жутко, по спине пробежали мурашки. Вспомнились слова бабушки, не всегда выбиравшей выражения: «будто кто-то ходит по моей могиле». Сжав зубы, придворный решительно зашагал к тяжёлой дубовой двери, уже отворённой. Изнутри струился тёплый свет, там ждали живые люди. Чародей шёл следом, ступая бесшумно, как тень. Гимилькар, уже в холле, обернулся, почти ожидая, что вместо Майрона увидит что-то иное — так покалывало затылок. Но ничего необычного не случилось, чародей лишь немного замешкался на крыльце, изучая обстановку. Сложно сказать, понравилось ли ему — лицо демона было как обычно бесстрастным, лишь глаза внимательно изучали каждую пядь дома.

— Входите же, — поторопил замершего на пороге демона придворный.

Гимилькар представил Майрону дворецкого, тот — остальных слуг. Когда дворецкий называл имя, мужчины низко кланялись, а женщины приседали, расправив юбки. Чародей ощупал взглядом каждого.

— Они из народов Юга Средиземья, но говорят только на адунаике, — демон, казалось, был разочарован.

— Они родились на Острове, — пояснил придворный. — А откуда вы знаете, как они говорят, они же не сказали ни слова?

— Магия, — Майрон не изменил выражения лица, и Гимилькар не мог понять, серьёзно он говорит или насмехается. — Ладно, посмотрим, что тут ещё есть.

Старый особняк, казалось, приглядывался к чужаку. Демон, вдыхая воздух, чуял запахи былого. Не торопясь, он осмотрел всё: и обеденный зал, и танцевальный, и охотничью, и музыкальную комнаты, спальни, кухню — всё от подвала до чердака. Тут только Гимилькар понял настырность девиц — это именно они забрались на чердак и велели прибрать и там, а особенно — прогнать летучих мышей. Демон же видел потёртости на полу от ножек мебели, царапины на дверях и стенах. Когда-то этот дом освещало множество огней, здесь кипела жизнь, бегали дети, рождались и умирали поколения. Майрон замечал следы присутствия других людей в том, как расставлены стулья, как убрана кровать, по названиям книг в библиотеке. Демон коснулся корешков: одни почти новые, другие — сильно потёртые. Заглянул на пожелтевшие страницы. Книга раскрылась сама, на полях — заметки крупным, разъезжающимся почерком. Майрон закрыл книгу, отложил на стол.

Отпустив слуг и стражу, оставив лишь ночную смену, Гимилькар и сам бы хотел уйти, но не мог. Его долгом было убедиться, что пленнику удобно в новом доме.

— Кто здесь жил? — Майрон вернулся к вопросу, который задал ещё перед домом. Поблекшие гербы на стенах говорили о знатном роде. — Что с ними случилось? Их изгнали?

— Нет, — Гимилькар пожал плечами. — Они просто… Род их угас. Последний умер, и поместье отошло к скипетру.

— Не было наследников? — Майрон уставился на затейливый герб. — Печально. Часто у вас такое случается?

— Время от времени, — от этого разговора Гимилькару стало неуютно. Точно тьма и холод поджидали совсем близко, за оконным проёмом.

«А почему корона не передала это поместье верным людям?» Майрон не задал вопрос. Насколько он успел понять, островитяне больше радовались пожалованиям на материке, потому особняк был заброшен на многие годы.

— Обидно, когда выдающиеся люди не оставляют потомства, — демон искоса посмотрел на придворного и обратился к книжным полкам. — Знания, копившиеся веками, пропадают втуне, когда их некому передать. Досадно, да.

Гимилькар уже собирался вежливо намекнуть, что, если чародея всё устраивает, то он пойдёт отдыхать, как вдруг из угла послышался звук.

— Мяу, — огромный котище был тут как тут.

Гимилькар выругался про себя — вот незадача, он ведь был уверен, что кота отловили и вывезли подальше. Нельзя ничего никому поручить, за всем приходится наблюдать лично! Майрон уставился на кота, не говоря ни слова, по нему сложно было понять, что он думает, насколько недоволен. Важно пройдясь по библиотеке, кот подошёл прямо к демону и потёрся о его ногу с довольным мурчанием. Майрон приподнял бровь.

— Ох, извините, это случайно… недопустимая оплошность… — забормотал Гимилькар. Он не знал, что сейчас произойдёт, но в памяти всплыл испуг девиц. «Это джинн, он не такой, как люди, вы должны быть осторожными».

Майрон нагнулся, подхватил кота на руки, посмотрел прямо в жёлтые глазищи.

— Ты тоже здесь живёшь?

Кот явно не испытывал никакого страха перед демоном. И это было само по себе удивительно — Гимилькар помнил, как храпели и брыкались поначалу лошади, они не хотели везти колдуна, даже в карете.

— Всё хорошо, — это чародей сказал уже Гимилькару. — Не беспокойтесь об этом. Мы с Тевильдо поладим.

— Тевильдо?

— Так его зовут, — Майрон погладил кота, который выпустил когти и вцепился в одежды демона. И при этом так щурился, так мурчал, так тёрся головой, как словно бы именно его ждал всю жизнь.

— Грязь, шерсть, дохлые мыши вас не смущают? — не удержался от колкости Гимилькар. Зачем бы люди тут наводили блеск, как не из-за чародея, замечавшего каждую пылинку, каждое пятнышко?

— Я вижу, что вы для меня делаете, Гимилькар, — Майрон, казалось, прочёл мысли придворного. А возможно, и не казалось — по спине вновь пробежал холодок. — И ценю это. Тевильдо будет вести себя пристойно, вам не будет большого беспокойства от него. Идите отдыхайте, меня всё устраивает.

Ночь обернулась просто предрассветными сумерками, никаких теней, могил, ничего такого. Устраиваясь в спальне, Гимилькар, прежде, чем закрыть глаза, посмеялся над своим суеверным страхом. Меньше нужно слушать дикарок, вот что.

4.

Джинн не лжёт, джинн не говорит правду. Верь и не верь каждому его слову. Кто забудет это — не спасётся.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

«И сегодня Зигур весь день провёл на рынке». Занеся эту строчку в дневник, Гимилькар невольно вздохнул. Он никак не мог понять, почему демон уже который день тащится в самое банальное и скучное место города.

Поначалу он бродил по столице, оглядывая и оценивая архитектуру, ворота и стрельчатые арки, шпили зданий, возносящиеся на головокружительную высоту. Разумеется, в сопровождении Гимилькара и двух стражей, скрывавших оружие под плащами, дабы соблюсти приличия и не пугать народ. Стражи шли близко, но не вплотную, и откровенно скучали: чародей не причинял никакого вреда, вёл себя предсказуемо, всегда аккуратно сообщая о своих планах.

Часто внимание демона привлекали неочевидные детали: он подолгу что-то выглядывал, задирая голову, куда-то лез, спускался по лестницам. Майрон молчал, но Гимилькар видел, как горят, почти настоящим, изнутри, огнём его глаза. Но что именно производило на демона такое впечатление? Гимилькар потихоньку смотрел туда же, куда и пленник, со всех немыслимых углов, пытаясь увидеть больше обычного. Иногда ему это удавалось, и здания раскрывали свою красоту с неожиданной стороны. Особенно изящная арка, колонна, украшенная наверху почти незаметным, но затейливым узором — подобные мелочи заставляли сердце придворного биться чаще.

Внезапно Майрон резко повернул голову, вцепившись взглядом во что-то, вернее, в кого-то. Гимилькар взглянул туда же: из-за угла вынырнул человек в добротном, но не выделяющемся богатством наряде, с угольником-линейкой, небрежно заткнутой за пояс. На шее висел особый знак — ключ Гильдии Зодчих. Мастер шёл быстро, но, поравнявшись с Майроном, слегка улыбнулся. И вежливо наклонил голову, больше Гимилькару, чем пленнику.

— Вы ведь знаток, не так ли? — Майрон заговорил, и мастер остановился, явно готовый быстро ответить и вновь пойти по своим делам. — Интересный способ строительства. Как вы поставили арку под таким углом? Она не должна, но всё же удерживает конструкцию.

— О, я вижу, вы разбираетесь в архитектуре, — мастер снова слегка улыбнулся. — Это смещение в несколько градусов не многие замечают. Увы, но секреты Зодчих остаются в Гильдии.

— Таков ваш обычай, — произнёс демон ровным голосом. — Я понимаю. Профанам незачем знать секреты мастеров. Но я тоже своего рода зодчий. Я видел многие постройки — и человеческие, и эльфийские. Вы превзошли всех. На материке…

— Да, наша архитектура выдающаяся, — мастер пожал плечами, не дослушав. Гимилькар подметил, как глаза демона на миг вспыхнули, но зодчий не обратил на это ни малейшего внимания. — Если бы вы были адунаим, то могли бы попытаться стать учеником Гильдии. Теперь извините, но меня ждут.

— Только один вопрос! — Майрон прямо-таки вцепился взглядом в мастера. — Он не потребует раскрывать ваши секреты. Что это за камень? Не похож ни на один из мне известных.

Демон указал на колонну, к которой он недавно прикасался. Гимилькар по-новому взглянул на серый с розовыми прожилками полупрозрачный камень. Как будто бы солнце пробивалось через густую дымку.

— Ах, этот, — зодчий уже собрался сделать шаг. — Он не природный, мы сами его делаем. Удачного вам дня!

Кивнув в первую очередь Гимилькару, мастер сорвался с места и исчез за массивными дверями ближайшего здания. Гильдия Зодчих. Майрон проводил мастера взглядом, как бы не желая отпускать. Но тот не замедлил шаг.

— Желаете зайти? — Гимилькар кивнул на здание Гильдии. — Я найду способ познакомить вас с Зодчими. Они немного гордецы, но понять можно: всё-таки одна из старейших и важнейших Гильдий Острова.

— Ещё не время, — бросил демон и отвернулся.

С этого момента он словно потерял интерес к архитектуре. Почему Майрон привязался именно к рынку, Гимилькар сказать не мог. Чародей упорно бродил вдоль рядов, приценивался к картошке и сельдерею, даже покупал что-то. Не обошлось, правда, и без неприятных случаев. Один торговец, весьма пожилой и почтенный человек, выкатив глаза и брызгая слюной, начал кричать, что не позволит «эльфу» шататься у его товара. А когда Гимилькар, очень вежливо, указал, что этот «эльф» — ценный гость его величества, торговец самым наглым образом заявил, что пусть его величество и принимает его у себя, ежели ему так угодно. А он, честный человек, не желает видеть колдуна у своей лавки. Пришлось удалиться. Гимилькар потом пытался объяснить невежество зеленщика, но Майрон лишь пожал плечами. «Я видел и не такое», — только и произнёс он.

Поначалу люди таращились на чужака. Одни украдкой, другие откровенно делали знаки «от сглаза и колдовства» — всё-таки не каждый день по рынку бродит «эльф». Но понемногу привыкали. Охотно отвечали на расспросы, вспоминая и цены прошлого года, и погоду десять лет назад. Пересказывали все местные сплетни: кто женился, кто родил, чей мальчишка-озорник стащил вишни и всё в таком роде. Майрон выслушивал всю эту тягомотину с самым невозмутимым видом, кивал в нужных местах, так что у собеседника оставалось впечатление, что в его рассказе искренне заинтересованы. Выслушав торговцев и торговок, а также — их покупателей, чародей приходил на угол рынка, там у таверны сидели старики с длинными трубками. Они вспоминали такую седую старину, какую и дед Гимилькара навряд ли припомнил бы. Майрон заказывал старикам по стаканчику, а затем до заката слушал их байки. Гимилькар, конечно, оплачивал всё, старательно занося расходы в дневник, чтобы в конце месяца просить казну о возмещении. Старики называли Майрона «молодой человек», но он не обижался.

— Зачем вам всё это? — Гимилькар не выдержал и спросил демона, когда они возвращались в особняк после очередного базарного дня. — Хотите, я познакомлю вас с более интересными людьми?

— Вам, должно быть, скучно? — Майрон задумчиво уставился на придворного. — Я хочу узнать всю конструкцию. Нельзя строить башню, не заложив фундамента. Экономика — фундамент цивилизации. Низы — основа экономики. По ценам на базаре, а особенно по их изменениям, можно многое понять. Я начал снизу, и последовательно доберусь до верха. Чтобы представлять всё здание правильно. Но вижу, что вы хотите мне что-то предложить. Не стесняйтесь.

— Вся аристократия собирается в салонах, — взволнованно выпалил Гимилькар. — И на следующей неделе как раз собрание у…

— У вашей матушки, — Майрон слегка наклонил голову к плечу. — Понимаю. Вы, как предполагаю, дали ей слово, что непременно уговорите меня прийти.

— Как-то так, — пробормотал Гимилькар, заливаясь краской. Демон и впрямь мог читать мысли.

— Чтобы до этого додуматься, не нужно читать мысли, — заверил Майрон. — Достаточно знать, что ваша матушка — фрейлина её величества. Всё остальное — логическое умозаключение. Передайте ей, что я приду.

— В самом деле? — Гимилькар тут же подумал, что на этот салон нужно пригласить и ещё одну особу. Матушка наверняка согласится.

— Да, — демон отвернулся к окну.

Что же он там видел? Сам Гимилькар, как ни старался, не мог разобрать ничего через повязку темноты. Но после заката глаза демона начинали неярко мерцать. Как у какого-то хищного зверя.

Салоны леди Фензильбэт пользовались популярностью. Известные поэты и писатели, самые модные философы и учёные — золотая молодежь должна была получать только самое лучшее, самые сливки культуры Анадунэ. Зигур, разумеется, был таким гостем — не какой-нибудь обычный средиземский князёк, а чародей, обладающий удивительными способностями. Гимилькар подробно рассказал матери про укрощение шторма, а королевское представление она наблюдала самолично. Существу, прожившему, как говорили во дворце, неизмеримое количество лет, несомненно, было чем поделиться. Фензильбэт быстро окинула взглядом собравшихся. Стайка девиц, считавших, что им слишком рано замуж (тут фрейлина невольно вздохнула — в её время девам этого возраста уже приискивали женихов) — воздушные создания в белом и кремовом, с веерами пастельных тонов, модных в этом сезоне, со светло-голубыми лентами в волосах. Об их поведении беспокоиться не стоило. Они могут подшучивать, но добросердечны, и не поставят Зигура и её в неловкое положение. Особенно выделялась Инзильбэт: красавица с длинными тёмными волосами и серыми глазами, отличавшаяся необыкновенно светлой, почти прозрачной кожей. Её тонкие, длинные пальцы иногда сжимались в кулак, выдавая волнение, хотя на спокойном, немного меланхоличном лице оно не отражалось. Инзильбэт не часто бывала в салоне фрейлины: поговаривали, что её семья поддерживала Верных во время волнений, предшествовавших коронации Ар-Фаразона. Но в эту девушку был по уши влюблён её сын, и Фензильбэт решила ему помочь, надеясь, что в конце концов либо девица примет решение, либо сам Гимилькар поймёт, что нужно искать другую партию. «Он ещё сущий ребёнок».

Взгляд хозяйки скользнул от девиц к компании молодых людей. Они переговаривались и смеялись громче, кидая время от времени взгляды в сторону дев. Одетые больше в тёмные тона, но не в чёрный, чёрный был бы слишком дерзок — он принадлежал королевскому дому и Гильдии Мореходов — сверкая золотыми перстнями, мужчины вызывали у фрейлины больше беспокойства. Особенно молодой Зимракар, наследник одного из князей Острова. Дерзкий юноша считался душой компании и был известен рискованными шутками и сомнительными выходками. Кто знает, что ему может прийти в голову. Фензильбэт вообще предпочла бы не приглашать его на это собрание, но это вызвало бы скандал, и она не хотела давать Зимракару лишнего повода. Однако нужно приглядывать за юнцом.

Фензильбэт ещё раз окинула взглядом весь салон — ярко освещённый свечами и кристаллами, искусно отражающими и усиливающими свет свечей, уютные диваны и кресла, столики с напитками и фруктами, бесшумно возникающие и исчезающие вышколенные слуги — всё было готово к приёму гостя.

Абраиль притаился в самом тёмном углу. Гимилькар на удивление легко устроил ему приглашение, даже не намекнув, насколько это неудобно и сложно — признак, что голова кузена была занята совершенно другими мыслями. Несколько раз по дороге Абраиль чуть было не повернул назад: он вспоминал тяжёлый, пронизывающий взгляд колдуна и дрожь пробегала по всему телу. К тому же родители наверняка были бы против посещения салона, если бы Абраиль потрудился сообщить им об этом. «Люди старых взглядов», как нынче принято говорить, родители юноши категорически отказывались иметь хоть какое-то отношение и ко двору, и тем более к Зигуру. Абраиль знал древние предания о прежних эпохах, борьбе и мести, страшных клятвах, предательствах и горькой, добытой через мучения победе лучше, чем о делах современников. Саурон был персонажем его детских игр. Абраиль не раз в одиночестве, сам с собой разыгрывал сцены из Лэйтиан, воображая себя то мудрым Финродом, то храбрым Береном, то кем-то из отряда Барахира. Но мысль, что Зигур, явившийся во плоти, и есть Гортаур Жестокий, Саурон, первый слуга Моргота — это просто не укладывалось в голове. Саурон был далёким прошлым, тенью, способной пугать лишь в историях. Зигур же был поразительно живой, мир начинал двигаться и изменяться вокруг него. Абраиль сам это видел и сам прочувствовал его взгляд — один лишь взгляд, и уже хотелось сдаться, лечь, стать незаметным. Юноша сам толком не знал, зачем идёт, что он надеется узнать. «Я просто ещё раз посмотрю, чтобы убедиться, что ничего страшного нет». Но в глубине души Абраиль чувствовал себя мотыльком, неудержимо стремящимся к свету — но свет этот мог обернуться огнём, испепеляющим хрупкие крылья. Образ избитый, но именно он приходил на ум юноши всю дорогу, навязчиво возвращаясь снова и снова, подобно застрявшей в голове простой мелодии.

— Я же упоминал, что в нашем обществе не принято спрашивать о доходах с поместий?

Майрон, отвлекшись от созерцания видов из окна экипажа, в этот раз — освещённых солнцем, бросил взгляд на придворного. Они были в карете одни — король внял просьбам и отозвал стражей. Теперь бремя присмотра за пленником полностью легло на плечи Гимилькара, на что он никак не мог жаловаться. Да и что бы делали стражи в светских салонах?

— Говорили, — кратко подтвердил демон. — Если хотите, я повторю все правила приличия высшего общества, пункт за пунктом.

— Не стоит, — Гимилькар не мог понять, серьезно Майрон это сказал или сыронизировал. Лицо чародея было, как обычно, совершенно бесстрастным, а глаза жили своей жизнью, вспыхивая искрами в полумраке кареты.

— Вы волнуетесь, — констатировал демон. — Напрасно. Всё будет хорошо.

Он вновь повернулся к окну. Как ни странно, слова чародея успокоили придворного.

— О, вот и вы! Добро пожаловать!

Как только слуги растворили створки дверей, Фензильбэт встала и, как радушная хозяйка, поспешила навстречу.

— Добрый вечер, польщён быть здесь, — Майрон произнёс дежурные слова и отвесил несколько старомодный поклон.

На мгновение всё как будто замерло — шёпотки прекратились, девушки и юноши и модный автор — все уставились на чародея. Демон ничуть не смутился, он принял такое пристальное внимание как должное, и Гимилькару стало намного спокойнее. Сейчас Майрону не требовались никакие квадраты, да и постановка была минимальной. Всё будет хорошо.

Абраиль почувствовал его приближение ещё до того, как слуга открыл дверь — словно по воде пошли круги, юноша не мог бы описать свои ощущения точнее. Вблизи Зигур выглядел не так экзотично, как на арене, хотя все равно необычно для Острова. Довольно высокий, чуть выше среднего, с тонкими чертами лица и необычным, миндалевидным разрезом глаз Зигур походил больше на эльфа, чем на героя страшных преданий. Сложно было сказать, сколько ему лет — он казался одновременно и очень юным, даже младше собравшейся молодёжи, и в то же время слишком мудрым и значительным. Ещё не открыв рот, не произнеся ни слова, чародей распространил свою власть одним присутствием, а глаза его, серые, холодные, не были глазами юного существа — они несли опыт многих, многих тысяч лет. И при этом это не были глаза старика, смотрящего в прошлое более, чем в будущее — эти глаза жадно вбирали всё, что видят, точно в первый раз, как будто бы и не было всех этих бесчисленных лет. Наверное, отсюда и шло ощущение молодости — только юный, не утомлённый этим миром мог так смотреть на знакомое, привычное, виденное тысячу раз. Абраиль живо вспомнил все, что читал и слышал об эльфах, ведь он всегда хотел встретиться с ними. Именно так описывали странники и старинные хроники бессмертный народ: несмотря на прожитые годы, восторгающийся всему, что видит. Но в глазах Зигура Абраиль прочёл нечто большее — не просто восхищение увиденным, что-то ещё. Что-то, похожее на вожделение — именно так смотрит человек на предмет своей страсти. Холодок пробежал по спине, голова пошла кругом — Абраиль не был уверен, что он видит, а что — рисует воображение.

— Дамы, господа, — демон вежливо склонил голову и уселся на предложенное ему место в центре комнаты. Гимилькар пристроился рядом.

— Адунафар, сын лорда такого-то, Зимрабэль, дочь лорда такого-то… — Гимилькар негромко называл имена и Майрон, ощупывая каждого взглядом, соотносил человека и то, что про него заранее рассказал придворный.

— А это — наше светило, — ловко вклинилась Фензильбэт, беря под руку модного автора, слегка даже покрасневшего от такой похвалы.

— О, господин Индильзар! — живо откликнулся Майрон. — Читал ваш последний роман.

— И как вам?

Автор попытался спросить это небрежно, но не смог скрыть жадного любопытства. Девушки, начавшие было перешептываться, прикрываясь веерами, снова стихли в ожидании ответа чародея.

— Интересный образец стиля, — на лицо автора набежала тень — он явно надеялся на более восторженную оценку своего творчества. — Признаться, художественная литература мне в новинку, потому прошу простить, если упускаю нечто важное.

«Настоящие люди так себя не ведут», — Гимилькар помнил комментарии демона к роману, и от души понадеялся, что ему хватит такта промолчать. Фензильбэт бросила настороженный взгляд на юношей — Зимракар слегка фыркнул, не сдерживая ироничной улыбки. Фрейлина приготовилась спасать ситуацию.

— О, конечно, — Индильзар наклонил голову. — Тем не менее…

— В романе описываются земли на материке, — внезапно Инзильбэт, опередив хозяйку, пришла на помощь. — Вы, верно, бывали там? Хотелось бы знать, точно ли описана природа, народы и их обычаи?

— Не очень, — признал Майрон с легким сожалением. — На самом деле все несколько… иначе. Не огорчайтесь, — демон тут же посмотрел на приунывшего было автора. — Вы не могли знать.

— О, вы расскажете, как там на самом деле? — живо поинтересовалась одна из девиц, выглядывая из-за веера. Остальные подхватили вопрос, заинтересованность выказали и юноши — кроме Зимракара, глядевшего на чародея с чувством внутреннего превосходства. Но пока он не нарушал хрупкого равновесия.

— Да, — Зигур глянул сразу на всех, но каждый почувствовал его внимание. — Замечу, что созвездия меняются в южных землях, а герой романа путешествует с запада на северо-восток. Если точно следовать его маршрутом, получается так: он сходит на землю в Умбаре, идёт до гор, окружающих Земли Тени, не пересекая их, сворачивает на восток, и идёт дремучими лесами до высоких безымянных гор. В реальности он встретил бы не только дикие племена людей, мало отличимые от орков, и собственно орков, а несколько неплохо организованных княжеств, знающих письменность и городскую культуру. Они вырубают леса ради полей, знают железо и довольно воинственны. Вряд ли герою удалось бы проскользнуть незамеченным.

— Как интересно, — глаза писателя горели, а пальцы схватили невидимое перо. — А какие обычаи у этих низ… младших людей?

— Весьма простые, но разумные, — продолжил Зигур, и всё снова замерло, прислушиваясь к его словам. — Они ценят верность и честь, предпочитают умереть, но не сдаваться, не доверяют чужакам, воспитывают детей в строгости. У них есть рабы — это как младшие члены семьи, едят с хозяевами за одним столом, обрабатывают свой кусок земли. Большую часть урожая отдают хозяину, остатком распоряжаются как угодно. Время от времени князья собирают дружину и отправляются в походы на дальних соседей, возвращаясь с добычей и славой. Ну или оставшиеся приносят тела товарищей и песни об их доблести, если поход оказывается неудачным. Но если бы путник отправился от этих мест к северу, там он нашёл бы огромное солёное озеро, на берегах которого живут совершенно другие племена. Они строят высокие пирамиды из камня, имеют большие орошаемые поля, любят украшать себя золотом, но ещё больше золота доставляют в храмы их божеств. Боги же их свирепы и питаются кровью. Потому эти люди часто отправляются в походы, но не за землями и не добычей, а за пленниками, коих и приносят в жертву своим богам. Если бы герой попал туда, ему нелегко было бы спастись, хотя и возможно.

Слова чародея были обыкновенными. Но говорил он с такой непередаваемой, певучей интонацией, что слушатели будто оказались далеко-далеко, посреди неизведанных просторов, по которым ещё не было проложено мощёных дорог, там даже лошади не были известны, и можно было идти днями и неделями, встречая только птиц и зверей. Чужаки с их диковинными обычаями были частью этого бесконечного пейзажа, бесконечной истории. Абраиль слушал, почти не дыша: слова Зигура рождали картины, казавшиеся ему отнюдь не плодом собственного разума, а чем-то вроде сна — очень реальными с одной стороны, а с другой юноша понимал, что всё ещё находится в салоне. Но он уже слышал мелодию, где-то на грани слуха, а может быть, она звучала только в его уме — мелодию дальних странствий и широких просторов. Сердце забилось чаще, затосковав по всем этим землям и тому, что они хранят в себе — славу, богатство, честь, но более всего — великие свершения, урок и пример потомкам. На этих землях, девственно-чистых, словно нетронутая страница, можно было оставить свой след, свой росчерк, свою историю. Это было лучше всякого романа, слаще песни менестреля, непреодолимое искушение. Абраиль пропал, потерялся.

Инзильбэт невольно поёжилась, выпрямилась, отодвинулась от Зигура. Она так ярко увидела пирамиды, и свирепых людей, приносящих пленников в жертву, что ей захотелось, чтобы заговорили о чём-то ещё. Заметив её отвращение, Зимракар, до этого сидевший, иронично приподняв бровь, чтобы не показать, что он тоже отчасти очарован, наконец перешёл в атаку.

— Варварские обычаи. Впрочем, чего ещё ожидать от дикарей, не знающих подлинной культуры? Из суеверия они поклоняются тому, чего не понимают, и сотворяют себе кумиров из теней и лжи. Не так, ли, Зигур? — произнёс юноша насмешливо. — Это ведь вы — верховный правитель всех этих людей, и даже, как я слышал, их божество? Это ведь вы, окружив своё обиталище огнём, сидели в самом сердце Земли Теней, на Огненной горе, посреди мрака и пепла? И вы не просто терпели, вы поощряли все эти дикие мерзости, все эти кровавые жертвы. Потому что это вам было выгодно. А сейчас вы сидите здесь, перед нами, и рассказываете сказки? У ваших людей есть хотя бы мужество не сдаваться в битве, они предпочитают смерть — позору и плену. А вы… Впрочем, я слышал, вы умеете петь — может быть, споете нам что-нибудь из вашего репертуара?

Прежде, чем Зигур ответил, вмешалась хозяйка салона.

— Ох, прошу простить, забудьте эти слова, — поспешно произнесла фрейлина и, подхватив Зимракара под локоть, увела через распахнутые двери на террасу.

На лице Зигура не дрогнул ни один мускул, он как будто не обратил внимания на выходку юного лорда, испортившего его песню. «Ничего, со щенком я рассчитаюсь потом». Магия рассеялась, картины исчезли. Но он всё ещё был здесь — чародей из дальних краёв, распространяющий силу и власть. Абраиль изумился — неужто Зимракар не понял, что чародей уже поёт? Или лишь Абраиль слышал мелодию, обволакивающую, завораживающую?

— Я действительно предпочитаю жизнь смерти, — спокойно произнёс Зигур. — И в моём положении это целесообразно. Меньшие люди имеют небольшую продолжительность жизни, в самом лучшем случае их срок — лет восемьдесят. Против ваших двухсот и более — сущая мелочь. Но двести, триста или пятьсот лет — ничто перед вечностью.

Новая мелодия. Теперь она нашёптывала не про далёкие земли, а про что-то близкое и неуловимое. Про слишком быстро текущее время. Время, равнодушно смывающее и людей, и всё, что сделали люди. Время, стирающее города до костей, чтобы затем, достав остатки письмён из песков, удивлять уже другие народы следами прошлого. Неумолимое, всепожирающее время. Как может такому противостоять человек, сделанный из плоти и крови, если даже камень и железо не могут устоять?

— Зигур, а вы действительно… правда бессмертный? — взволнованно поинтересовалась одна из дев, подавшись вперёд. Она даже сложила веер, чтобы не упустить ничего, глаза расширены, рот чуть приоткрыт. — Тысячи лет? Каково это? Вокруг всё меняется, ничего из привычного и милого сердцу не остаётся — как вы с этим живёте?

— Я помню рождение этого мира, — голос Зигура прозвучал буднично, как будто речь шла о прошлом вечере, но Абраиль содрогнулся. — Видите ли, бесконечная жизнь — это не просто обычная жизнь, растянутая в тысячи раз. Это совершенно иное качество. Время уже не воспринимается как что-то, что нужно преодолеть, или промежуток, за который нужно что-то успеть. Время приносит знания и мудрость. Знание позволяет творить прекрасные, долговечные вещи, а мудрость — применять их с пользой.

— А как же люди? — невольно повысила голос Инзильбэт, сжимая сложенный веер побелевшими пальцами. — Люди, которые вас окружают, которые вам служат? Восемьдесят лет — для вас меньше, чем вздох, как вы относитесь к людям?

«Хороший вопрос», — Абраиль не мог не восхититься умом и смелостью девы. В его глазах она вдруг обрела черты далёких предков, таких же бесстрашных перед лицом подавляющей тёмной мощи.

Зигур перевёл внимание на Инзильбэт, она вздрогнула, но не отступила, встретилась взглядом. Холод пронизал её до костей, но она сжала кулаки, чтобы настоять на ответе, если придётся. «Храбрая пташка».

— А как вы относитесь к слугам из младших людей? — в голосе чародея послышалось что-то вроде легкой печали — не сама печаль, лишь её тень. — Ваша нянюшка, пестовавшая вас в детстве, недавно оставила этот мир, не так ли?

— Как вы… — Инзильбэт задохнулась, смутилась — как Зигур мог знать такие вещи?

— Вы скорбите. Горюете. Вам не хватает её голоса, прикосновения рук. Её ворчания, всех этих важных мелочей. Вы печальны и вам кажется, что ваша жизнь никогда не будет прежней. Так и есть — прежней она не будет. Но пройдёт время — и ваша скорбь станет не такой острой. Вы не забудете, но начнёте обращать внимание на другое. Начнёте жить иными заботами. Вы не забудете, но её образ будет посещать вас всё реже и реже. И так, постепенно, ваша добрая нянюшка превратится в доброе, светлое воспоминание, окрашенное нотками грусти. В тень, которая не будет тревожить вас слишком часто.

Инзильбэт опустила голову — по щекам текли слёзы. Пробормотав извинения, она вскочила и вышла, прикрываясь веером. Гимилькар было дёрнулся вслед, но, взглянув на Зигура, остановился.

— Всё в порядке, идите, — шепнул демон одними губами, кажется — прямо в голове у придворного. — Ваша матушка возвращается, я здесь под надёжным присмотром, его величество не прогневается.

Вздохнув, Гимилькар последовал за Инзильбэт, в это же время в залу вернулась хозяйка салона с недовольным, но обещавшим вести себя прилично Зимракаром.

Дальше Абраиль не слушал. Фензильбэт что-то спросила, Зигур ответил, вскоре послышался смех.

— Не огорчайтесь, — негромко проговорила одна из дев, беря под руку Индильзара. — Нам всё равно нравятся ваши выдуманные романы гораздо больше, чем настоящие рассказы Зигура. Кровавые жертвоприношения, бррр. Не пишите их, умоляю! В новом романе пусть будет что-то изящное, воздушное, подобное миражам на море!

— Как вы угадали? — автор тепло улыбнулся. — Ведь новые приключения происходят в море. Герои плывут далеко на юг, посещают разные загадочные острова, где преодолевают множество опасностей.

— Просто я знаю вас, а вы — то, что нам на самом деле нравится, — дева усмехнулась и сильнее сжала локоть автора, будто бы он собирался куда-то убежать, а не смотрел на свою спутницу, как заворожённый.

Все словно забыли об Инзильбэт, её няне, забыли о тени смерти, на миг пронёсшейся над залой. Но Абраиль забыть не мог. Зимракар напрасно предлагал Зигуру спеть — демон уже пел. Просто не каждый мог распознать эту песню — но она лилась, не умолкая, меняясь под стать теме. Она шептала, уговаривала, укутывала, свивалась вокруг юноши. В конце концов Абраиль стал чувствовать себя, точно туго спелёнутым мягким, плотным одеялом. Дело было не в словах — зачастую самых обычных — а в голосе. В тоне. В чём-то, что стояло за словами. Вконец измучившись, Абраиль вдруг высунулся из своего угла, и, врываясь в естественно возникшую в разговоре паузу, спросил чуть дрогнувшим голосом:

— Зигур, вы говорили, что помните рождение нашего мира. Это значит, что вы существовали до. И у вас был какой-то иной облик, возможно, мы не сможем его представить, но как-то вы же существовали. У нас немного знаний о таких, как вы — и большинство обитает на Западе. Ваш народ принимает разные облики, но скажите, почему вы приняли такой?

— А что вас смущает? — Зигур слегка повернулся, ощупывая юношу взглядом. — Я не соответствую вашим ожиданиям?

Абраиль, приготовившись вновь почувствовать, как его выворачивают наизнанку, небрежно смахивая в сторону самые дорогие воспоминания, самые сокровенные мысли, удивился, когда чародей лишь слегка коснулся его взбудораженного разума, легко, словно пёрышком.

— Не в этом дело, — голова кружилась, но Абраиль всё же упрямо держался за мысль. — Вопрос в ваших мотивах. Зигур, почему из всех возможных обликов вы выбрали именно этот? Так похожий на… на нас.

— Хороший вопрос.

В голосе Зигура мелькнул интерес, он слегка склонил голову к плечу, разглядывая Абраиля, как учёный — любопытный экземпляр жука или бабочки. Затем вдруг раскрыл ладони:

— Хороший вопрос, мастер Абраиль. Немногие способны задавать такие. Это выдаёт в вас знатока и исследователя. Нет, не скромничайте, — именно знатока. Всё верно: я был до начала мира и участвовал в его творении. И там, вне Кругов Мира, у меня, разумеется, не было формы, которую можно было бы показать живущим на земле, которую вы могли бы вообразить. Верно и то, что такие, как я, могут принимать облик по желанию. Иные принимают формы животных, иные — птиц, иные — растений, всё это так. Однако лучшие формы — те, в коих явлены нам вы. Люди, эльфы — разумные существа. Мы знали вас ещё до того, как вы проснулись здесь, в этом мире. И пришли в Арду из-за вас. Приняв обличья, близкие к вашим. Из любви. Всё просто.

Ответ был убийственным. Абраилю оставалось только молча склонить голову. Но тут Зимракар, которому надоело молчать и строить из себя паиньку, подал голос.

— Зигур, так вы — из народа Западных Владык? Странно, раньше мне этого не приходило в голову. Тогда почему они — там, а вы — здесь? Они вас не пускают к себе? — юноша задал вопрос самым невинным, насколько смог, тоном.

— Наоборот, — живо откликнулся демон, искры зажглись в серых глазах. — Это я остался. По той же самой причине. Из любви к Средиземью и населяющим его существам.

«Он не лжёт». За весь вечер Абраиль не чувствовал этого так ясно, так определённо.

— Мне очень жаль. Я не знал о вашей няне…

Гимилькар нашёл Инзильбэт в небольшом саду во внутреннем дворике, где она плакала. Не зная, что ещё сказать, Гимилькар протянул платок.

— Дело не в ней.

Инзильбэт приняла платок, и сжала его в кулаке. Посмотрела на придворного очень внимательно, серые глаза стали совсем огромными, а и так бледная кожа побелела бумагой, на скулах выступили красные пятна. Наверно, они испортили бы внешность любой другой девушки, но Гимилькар находил Инзильбэт прекрасной всегда.

— Дело в нём. В Зигуре.

— Он не хотел вас огорчать, — поспешно произнёс придворный. — Но вы же сами задали такой вопрос…

— На который он, кстати, так и не ответил, — Инзильбэт покачала головой, тревожно вглядываясь Гимилькара. — Вы не заметили?

— Но это его способ быть понятным, — Гимилькару стало не по себе, но он пожал плечами. — Да какая разница? Он не хотел вас расстраивать, простите, что так вышло.

— Теперь вы ещё за него извиняетесь, — Инзильбэт нетерпеливо вздохнула. — Послушайте, видите вы или нет, но Зигур — не просто пленник короля. Он… он жуткий! Какие у него страшные глаза, как он смотрит — словно хочет сожрать живьём! Я думаю, он — чудовище. Бегите, пока не поздно, пока он вас не проглотил целиком.

— Бежать? Но, леди Инзильбэт, как можно отказаться от такой карьерной возможности? Я был простым письмоводителем, а теперь его величество доверил мне столь важное дело. И на этом не закончится, уж поверьте мне.

— Я верю, — отрывисто бросила девушка, отодвигаясь. Теперь она смотрела печально. — В том-то и дело, что верю — так и будет. Он умеет околдовывать, вот и вы попались. Но, если вам хоть сколько-то дороги наши отношения…

Сердце Гимилькара забилось быстрее.

— Если вам дорога наша дружба — оставьте Зигура. Есть ещё немало возможностей для повышения, да и лучше вообще остаться без места, чем иметь дело с… этим.

— Но…

— Прощайте.

Инзильбэт развернулась, и, уронив платок, поспешно скрылась в одной из анфилад, окружавших садик. Гимилькар растерянно поднял платок, сунул в карман. «Легко ей говорить, у женщин ведь совсем другие заботы», — подумал придворный с лёгким раздражением. Расстроенный, он побрёл обратно, в залу, по пути привычно принимая вид человека, у которого дел по горло.

Вечер прошёл незаметно — и Абраиль вдруг обнаружил себя в кружке, собравшимся вокруг Зигура. Как, зачем он оставил свою уютную нишу и оказался совсем близко к источнику своего страха — он решительно не помнил. Но эта перемена не напугала его, напротив, внушила странное спокойствие. Он, словно щепка, несомая волнами, прибился к борту огромного корабля. Сопротивление было бесполезным, да и ненужным. Все о чём-то болтали, смеялись, Абраиль тоже смеялся в нужных местах, но, хоть убей, никак не мог понять, о чём же они все говорили. Зигур один не улыбался, но и мрачным не выглядел. Оживлённым, — подобрал слово Абраиль. Он уже не вздрагивал каждый раз, когда демон останавливал на нём взгляд, а это случалось всё чаще.

Слуги начали гасить свечи, ненавязчиво намекая, что гостям бы пора откланиваться. Хозяйка добросердечно прощалась с каждым, и когда почти никого не осталось, Абраиль наконец, обретя волю, выпутался из кресла.

— Уделите мне несколько минут? — Зигур поднял на юношу свои колдовские глаза. Абраиль замер. — На пару вопросов, не более. Пойдёмте на террасу.

— Разумеется, — пробормотал юноша.

— Не бойся, он тебя не съест, — шепнул Гимилькар. Абраилю очень хотелось ему верить. — Он тебя выделил, так используй шанс!

«На что шанс?» Кузен тихонько ткнул его в спину кулаком, отчего Абраиль немного пришёл в себя и поплёлся за Зигуром, уже осознавая, что двигает ногами, а не парит по воздуху, как во сне. Но вопрос так и остался невысказанным — они оказались вдвоём. Ночной воздух густо пропитали ароматы жасмина и магнолий. Зигур облокотился на перила и уставился во тьму, освещённую огнями подъездной дорожки. Без улыбки.

«А с чего бы ему улыбаться?», — подумал Абраиль отстранённо. Если бы он оказался на месте чародея, и враги разбили бы его войска и ворвались к нему в дом, как бы он поступил? Сражался бы с мечом в руках до конца — лучше умереть, чем склониться. Однако Зигур был более практичным, человеческие понятия чести его не очень волновали. Но где в этом повод для радости? По сути, он просто хорошо держался. Один, в незнакомой стране, окруженный врагами — а ты как бы себя чувствовал, Абраиль? Неважно. Так что удивительно не то, что чародей не улыбается — а скорее то, что он так спокоен.

— Вы меня боитесь? — негромко спросил демон.

У Абраиля душа ушла в пятки, а сердце встало комом где-то возле горла. Почему-то вспомнились детские сказки, где чудовищу ни в коем случае нельзя было показывать свой страх.

— Я… просто… — Абраиль задумался, как описать ощущение, владеющее им с самого начала вечера, да и стоит ли. — Можно сказать, вы внушаете трепет.

— Ваши чувства — естественны, — спокойно сообщил Зигур. — Однако не многие люди способны к такому непосредственному восприятию силы. Определённо, у вас дар. Чем вы занимаетесь?

— Особенно ничем, — пробормотал Абраиль, и, вспомнив, что его кузен уже на такой важной должности, невольно залился краской.

— Почему? — Зигур задал вопрос почти с детской прямолинейностью.

— Я… — Абраиль замялся, но затем слова покатились быстро, словно с горки. — Не нашёл пока дела по душе. Можно вопрос, личный?

Зигур склонил голову к плечу, вглядываясь в человека.

— Спрашивайте. Вы же за этим здесь.

— Как вы видите нас, людей? Мы же в сравнении с вашей вечностью — как мотыльки, — выпалил Абраиль раньше, чем успел передумать.

— Скорее, искры. Ярко горят, быстро исчезают. Но это — лишь красивое сравнение. На деле все сложнее. Искры — просто случайные частицы огня, без цели и смысла. А люди... Вы — часть Замысла, Абраиль. Часть Музыки. И, в определенном смысле, загадка для нас.

Чародей смотрел, Абраиль не отводил глаз. «Один из Сил нас загадкой не считал». Искры в глазах демона вспыхнули чуть ярче. Если бы ты знал, мальчик. Воспоминания, нечаянно тронутые смертной птахой, всколыхнулись и просочились в настоящее. Тёмные залы, освещённые багровым светом. Неописуемый свет Трёх Камней, вобравших в себя всю красоту мира. И липкий ужас перед Повелителем. Невозможно угадать его настроение, даже доклад об удаче — рискованное предприятие. А Майрон докладывает об успешном взятии Тол-Сирион. Но он имеет тайную мысль, которую нужно правильно Повелителю подать. Он хочет быть владыкой крепости на острове. Это будет звучать как мелкое тщеславие слуги. И отчасти так и есть. Но то, что Майрон прячет — желание быть от Повелителя подальше. Слишком уж непредсказуем тот в последнее время. (Последнее — лет триста, точность важна всегда).

Воспоминание мелькнуло, оставив тянущую пустоту внутри. Это неправильно, он ведь не такой. Это не про него. На миг мелькнуло другое: синее платье, босые ноги. В руках — что-то теплое и мягкое, почти невесомое, брать нужно очень осторожно. Птенец, едва вылупившийся. «Сможешь вырастить его и отпустить, Майрон?»

Взгляд демона изменился, Абраиль почувствовал это макушкой. Как будто бы её коснулась лёгкая, тёплая рука. Все детские и юношеские увлечения Абраиля вдруг ожили, взялись за руки и прошли перед ним. Увлечение миниатюрами на книжных страницах — часами мог разглядывать и даже пробовал рисовать сам. Мечты о подвигах в Средиземье — и крапива вместо орков. И невысказанное, только намеченное. Ворох искр.

— Вам стоит развивать свои таланты, Абраиль. У людей не так много времени, — произнёс Зигур почти по-отечески.

Абраиль порозовел. Вообще-то ужасно говорить так, неприлично, не принято. Но Абраиль не обиделся — точно демон имел право на эти слова.

— Молодой человек с таким происхождением и образованием может сделать неплохую карьеру, — заметил Зигур, вернувшись к более формальному тону. — Поговорите с леди Фензильбэт, думаю, она сможет что-нибудь сделать.

— Хорошо, непременно.

— Я не хочу на вас давить, — Зигур посмотрел прямо на Абраиля, и пол ушёл из-под ног, и он снова оказался как будто в воде, где не было веса, но каждое движение давалось с трудом. — Однако было бы крайне досадно иметь такой дар и не воспользоваться им. Вы ведь хотите оставить свой след, что-то значимое?

Абраиль только кивнул. Он был согласен на всё, лишь бы это существо, одновременно обворожительное и жуткое, разжало бы хватку и выпустило бы его, точно хищник — слишком мелкую добычу.

— Я о вас пекусь, — Зигур слегка пожал плечами. — Вижу в вас потенциал. Будете ли вы его раскрывать — только ваше решение. Но хотя бы подумайте над моими словами. Рад был познакомиться. Доброй ночи.

— Я подумаю, — Абраиль наконец нащупал ногами землю и обрёл голос. С трудом сдерживая себя, чтобы не броситься опрометью вон, он всё-таки заставил себя вежливо поклониться. — И я очень, очень рад нашей встрече. Доброй ночи.

Выскользнув с террасы, Абраиль быстро распрощался с кузеном, тут же пытавшимся узнать, о чем они с Зигуром говорили, раскланялся с тётей. Чуть не споткнувшись на ступенях, бросился в ночь, не попросив никого подвезти. Всю дорогу юноша бежал, бежал по полутёмным улицам столицы, словно кто-то страшный, вроде огромного волка из сказок, дышал ему прямо в спину горячим, зловонным дыханием.

— Извините за Зимракара.

Проводив гостей, фрейлина вышла на террасу к Зигуру, попросив Гимилькара не вмешиваться. Сын хмыкнул, но выполнил просьбу.

— Он просто глупый юнец, пытающийся выглядеть взрослым перед своими приятелями. Ещё не понимает, что некоторые вещи неуместны.

— Не извиняйтесь, это всё пустяки, — сейчас Зигур казался таким юным, что Фензильбэт не могла поверить — разве это он несколько часов удерживал внимание пары десятков избалованных аристократов? Сейчас чародей казался ровесником её сына. — Скажите лучше, как прошёл вечер? Вы не разочарованы?

— Напротив, очень, очень рада, что пригласила именно вас! — горячо воскликнула фрейлина. Ей хотелось положить руку на плечо Зигура, но она была слишком воспитана, чтобы позволить себе такую вольность. — Вечер прошёл просто превосходно, думаю, о нём будут много говорить. Могу ли я надеяться, что заполучу вас ещё разок?

— Это возможно, — Зигур медленно кивнул, скорее своим мыслям. — Если будут какие-то другие, более многолюдные собрания, я тоже не буду против.

«Я могу больше». Глаза чародея неярко мерцали, будто угли, подёрнутые пеплом.

— Мы вас не сильно утомили? — Фензильбэт улыбнулась, думая меж тем о сыне.

— Ничуть не утомили, — заверил её демон. — За Гимилькара не переживайте — он отлично справляется, и он способный. Быстро учится. С ним всё будет хорошо. Можно задать вопрос?

— Разумеется, спрашивайте о чём угодно, — Фензильбэт улыбнулась. От похвалы Зигура на душе у неё стало тепло.

— Я прочитал много ваших поэм и романов. И заметил, что в них крайне редко говорится о любви между мужчиной и женщиной. В то время как у народов материка почти все песни — про любовь. Отчего так?

— Ох, — Фензильбэт тоже облокотилась на мраморные перила. — Видите ли, мы, жители Анадунэ, не вполне умеем наслаждаться жизнью. Мы жадны к миру, хотим успеть как можно больше, особенно мужчины. Но увы, хотя наш срок жизни сильно превосходит срок жизни младших, тем не менее, заканчивается слишком быстро. Мы торопимся, как будто боимся не успеть сделать что-то важное. Не успеем изучить, понять, построить. Наш Остров — не место для большой любви.

— Вот как, — Зигур помолчал. — Вы стали похожими на эльфов в части способностей и любви к жизни, но не в части бессмертия?

— Такова жизнь, — фрейлина грустно улыбнулась. — Судьбу не изменить. Потому приходится смиряться.

— Или искать путь к изменениям, — тихо добавил Зигур.

Фензильбэт взглянула на него с удивлением. Но чародей смотрел в ночь, столь отрешённо, что фрейлина не решилась спросить, что значат его слова. Но они показались ей чрезвычайно значимыми.

— Не сочтите за дерзость, — вновь подал голос чародей. — Но у меня к вам одна небольшая просьба. Абраиль ведь ваш родственник? Гимилькар говорил, что они кузены.

— Так и есть, Абраиль — сын младшего брата отца Гимилькара, — отозвалась фрейлина. — Но их семья почти не общается с нашей. Много лет назад братья поссорились, из-за политики, разумеется. Старший предпочёл путь Людей Короля, а младший остался в Друзьях эльфов, как они сами себя называют.

— О, так Абраиль — из семьи Верных? Очень интересно, — прошептал Зигур и тут же добавил громче: — Тем не менее, у юноши дар, которому не стоит пропадать впустую. Если это будет уместно, я бы попросил вас приискать ему какую-нибудь должность при дворе. Небольшую.

— Разве что помощником библиотекаря. Абраиля воспитывали как книжника, — Фензильбэт вздохнула. — Поверьте, я много раз предлагала его родителям протекцию, но какое там! Однако я попытаюсь, ещё раз. В конце концов Абраиль теперь совершеннолетний и может принимать решения сам. Если он захочет, сможет убедить и родителей, полагаю.

— Благодарю, — серьезно откликнулся Зигур. — Буду вашим должником.

— В таком случае приложу все усилия, — шутливо заметила фрейлина. Но сердце её забилось быстрее.

5.

Джинн взыскателен. Не заблуждайся: он не очарован искусством. Твоё дело — служение джинну. Отдай ему всё, радость — не показывай.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

В залитом вечерним солнцем саду было полно народу. Дамы неспешно прогуливались по аллеям, чинно раскланиваясь с такими же неспешно прогуливающимися мужчинами, семейные пары гуляли вместе. Дети, в отличие от взрослых, не были ещё скованы условностями света, и играли на дорожках, бегали, кричали, иногда кидались друг в друга песком. Несколько девочек на полянке разучивали танец под руководством девочки постарше. Майрон сидел неподалёку на лавочке, скрытый тенью дерева, на коленях — книга, как обычно. Гимилькар оставил демона в саду, зная, что тот никуда не уйдёт, и сидеть будет на той же скамейке, даже практически в той же позе. Сидеть часами рядом придворному было невыносимо скучно, да и король не требовал такой дотошности. Так что Гимилькар отошёл поболтать со знакомыми, оставив Майрона в относительном одиночестве. На самом деле демон, конечно, не читать в сад пришёл, почитать он мог бы и дома, но изучать людей — только в тех местах, где они были.

Незаметно наблюдая, классифицируя людей по типажам, демон раскладывал по полочкам их поверхностные мысли и прорывающиеся сквозь них страстные желания, а иногда — и тайные, скрытые. К примеру, вон тот молодой человек страстно мечтает о карьере, а девушка рядом, дальняя родственница, которую он выгуливает в саду по настоянию тётушек, влюблена в него, давно и безнадёжно.

— Здравствуй! Как поживаешь? Что делаешь?

Звонкий детский голосок отвлёк демона. Рядом с ним на скамейку плюхнулась девочка лет семи в светлом платьице. Она уставилась широко раскрытыми голубыми глазами, золотые локоны выбивались из-под огромного венка, а в руках она держала другой венок из лимонно-жёлтых цветов. — Меня зовут Измира, а тебя? Зигур — это же не твоё настоящее имя?

Девчонка сыпала вопросами, не переводя дух, и, когда наконец замолчала, Майрону представилась возможность выбрать, на что отвечать.

— Ты права, Измир, Зигур — не моё имя, лишь прозвище. На самом деле меня зовут Майрон. Что означает «великолепный».

— Ого, — девочка раскрыла глаза ещё шире, хотя, казалось, дальше уже некуда, а затем улыбнулась. — Красивое имя, можно, я буду звать тебя так?

— Был бы польщён, — демон вежливо наклонил голову.

— Вот, это тебе, — девочка протянула венок и озорно улыбнулась. Наверное, улыбка её была настолько заразительна, что окружающие не могли не улыбнуться в ответ. Демон не улыбнулся. Осторожно взяв венок, Майрон, не забыв поблагодарить, положил его рядом, чем озадачил девочку.

— Это венок, — произнесла Измир так, словно бы говорила с малышом, не знающим ещё назначения предметов. — Его на голову надевают. Вот как у меня.

— Мне это известно.

— Тогда почему ты не надеваешь? Тебе не нравится? Может, любишь другие цветы? — от напряжения Измир даже наморщила лоб.

— Сегодня разве какой-то праздник? — ушёл от прямого ответа Майрон.

— Нет, — признала девочка, и тут же перешла к вопросу, который крутился в её голове давно, собственно, чтобы разрешить его, она и подошла к демону, несмотря на ауру, которой он себя окружил и преодолеть которую требовались усилия. — Почему ты не улыбаешься?

— А почему улыбаешься ты? — быстро спросил демон.

— Мне хорошо! — девочка рассмеялась. — Я играла с подружками, мы собирали цветы, потом учили весенний танец. Тебе плохо? Ты вообще улыбаешься?

— У меня сейчас нет причин для того, чтобы улыбаться, — ответил демон сдержанно.

— Но ведь… — девочка всплеснула руками, огляделась по сторонам. — Вокруг столько всего! Ничего-ничего не радует? Но ведь так не может быть! Скажи, чему ты улыбаешься, я что-нибудь придумаю! Нельзя грустить одному в такой чудесный день!

Измир заглянула демону в глаза, отчаянно ища ответ. Её обдало холодом — не приятной прохладой ветерка в жаркий день, а так, что мурашки побежали по спине. Девочка вздрогнула и невольно отодвинулась, но всё же не сдалась и упрямо продолжала сидеть, вцепившись в скамейку.

Майрон злился. Причину этой злости он едва мог бы объяснить и самому себе. Но этот ребёнок, вообще такие люди — как будто бы распахнутые настежь, улыбающиеся кому и чему угодно, в слепой уверенности, что мир бесконечно добр и, если подарить цветок — то этим можно всё исправить — такие люди вызывали бесконечное раздражение демона. Она могла радоваться всяким глупостям, любая ерунда могла её развеселить, вроде вспорхнувшей бабочки, и любая же ерунда расстроить до слёз, как, например, та же бабочка, попавшая в сети паука. Девчонка не боялась демона, как многие на её месте, напоминая с одной стороны эльфийских детёнышей, а с другой — настырность она проявляла чисто человеческую. Нет, дитя, мир не так залит солнцем, не так добр, он даже не так справедлив, как ты воображаешь. Есть раны, что не излечить цветком. Или даже хорошим отношением. Мир полон чудовищ. Майрону очень хотелось объяснить всё это девочке, не словами, действием, стереть улыбку с её счастливого лица, заставить её плакать, более того — страдать так, чтобы каждая минута покоя казалась ей блаженством, не говоря уж об улыбках. «Не сейчас, Майрон. Не время».

Демон молча смотрел на дочь морского народа, про себя желая, чтобы она уже убежала к своим детским делам, подобно бабочке, упорхнувшей на другой цветок.

— Измир, вот ты где! — к скамейке подбежала девочка постарше. Майрон уже мельком видел её раньше, во дворце: Ротинзиль, любимая воспитанница Ар-Зимрафэль. На Острове редко случалось так, что ребёнок оставался сиротой, но с девочкой произошло именно это. Её родители выбрали для переезда неудачный час, и сгинули в море вместе с лодкой и всем добром. Ротинзиль пугливо покосилась на демона — уж она-то хорошо чувствовала, что к нему не стоит слишком приближаться, а тем более — надоедать. Королева недолюбливала Зигура — для Ротинзиль этого было достаточно.

— Пойдём скорее, без тебя не хватает пары! — едва кивнув Майрону, Ротинзиль схватила Измир за руку и утащила её, несмотря на протесты. Демон осторожно выдохнул. Но оставлять в покое его не спешили.

— Вы позволите? — в тень дерева вплыла Фензильбэт. Пришлось встать и раскланяться.

— Разумеется, почту за честь, — Майрон умерил свою силу, мать Гимилькара не нужно было пугать.

Фрейлина, любезно улыбнувшись, уселась рядом, раскрыв веер.

— Вам не нравятся дети?

— Почему же, они милые, — возразил Майрон совершенно искренне. — Любознательные и наивные.

— Бывают несколько утомительными, — усмехнулась фрейлина. — Измир считает, что если ей хорошо, то хорошо должно быть и всем вокруг. Она ещё не понимает, что у взрослых могут быть свои причины для радости и для печали.

— Не беспокойтесь, мне вполне комфортно здесь, на Острове, — заверил Майрон, отвечая на молчаливый вопрос. — Если я не улыбаюсь, то это не оттого, что печалюсь. Просто не сложились условия.

— Понимаю, — фрейлина вежливо наклонила голову. Она не поняла, но решила не докучать демону такими глупостями, за что Майрон был ей даже благодарен. — Как вы находите, наблюдение за звёздами и небесными телами действительно могут принести пользу, кроме как мореходам?..

Они заговорили о другом, но всё же время от времени демон ловил на себе задумчивый взгляд фрейлины и её невысказанные мыли. Майрон осторожно спихнул под скамейку увядший, будто побитый внезапными заморозками, венок.

* * *

Ар-Зимрафэль доложили, что средиземские девицы достаточно освоили адунаик. Сделать это было тем легче, что они уже знали так называемый всеобщий — по сути, испорченный адунаик, сложившийся в поселениях Анадунэ на материке, и быстро распространившийся как среди дружественных, так и среди враждебных племён. Весторн стал языком торговли и межплеменных отношений Средиземья. Но королева не ожидала, что девицы из Земли Теней тоже знают весторн. «Зачем он им?» Ответ зависел от того, кем они были. Зигур назвал их «преданными», но что это означало? Ар-Зимрафэль нахмурилась: вопросов накопилось слишком много, настало время разрешить хотя бы часть.

— Позовите их ко мне.

Ар-Зимрафэль внимательно присмотрелась к дикаркам. Её супруг милостиво предоставил их ей, словно безделицу из дальних краёв, но королева помнила, что они всё-таки люди. В ярких накидках и широких складчатых юбках, с головы до ног они были увешаны золотом и серебром. Огромные серьги, ожерелья во всю грудь, браслеты сплошным рядом от запястья до локтя, на каждом пальце — по несколько колец. Их статус подчёркивали затейливые узоры хны, покрывавшие сплошь руки по локти, ступни и лбы. Шесть девушек, казавшихся едва достигшими совершеннолетия, вели себя как зрелые женщины. Ар-Зимрафэль поняла это каким-то внутренним чувством, по взглядам, по манерам. Королева не раз видела младших людей, и рождённых на Острове, и только сошедших с палуб — всех их отличала звериная настороженность, которую сложно было перебороть даже ласковым обращением. Девушки, разумеется, волновались, но не испытывали тот благоговейный страх, что всегда отличал младших в общении с высшими. Для них государыня Анадунэ не была существом на грани сверхъестественного, не была божеством или колдуньей, скорее, человеком высокого статуса. Не менее, но и не более.

— Встаньте, — приветливо произнесла Ар-Зимрафэль.

Девушки, распростёршиеся на полу в знак почтения, тут же выпрямились и выжидательно посмотрели. Ар-Зимрафэль жестом указала на табуретки рядом с её троном, и девицы чинно расселись, соблюдая одним им ведомый порядок. Королева отметила их идеально ровные спины — никаких согнутых плеч, лишь головы слегка склонены.

— Как тебя звать? — спросила государыня у самой бойкой. Другие смотрели на неё прежде, чем самим что-либо сделать.

— Первая.

Ар-Зимрафэль удивлённо подняла бровь, и девушка пояснила:

— Когда нас принимают в Храм, то стирают имена. Мы — те, кто передаёт послания, не нужно ничего добавлять от себя. Господин зовёт нас так, по номерам, для удобства.

— Вам больше не нужно называть его господином, — резко заметила королева, поведя плечами, будто под порывом холодного ветра. — Теперь он — обычный пленник, а вы — не его служанки. Теперь я — ваша госпожа, не он.

— Как скажете, госпожа, — Первая не собиралась спорить, но по терпеливому взгляду Ар-Зимрафэль поняла, что для них он — по-прежнему Господин. Государыня тихо вздохнула. «Им нужно время, чтобы осознать истину».

— Про храм ваш я тоже слышать ничего не желаю. То, чем вы там занимались — мерзость, — продолжала втолковывать королева. — Здесь, на благословенном Острове, нет места любым культам, и тем более — поклонению тьме. Но не бойтесь: в Анадунэ вы освободитесь от ложных богов, суеверий и жестокостей. С этого часа у вас начинается новая жизнь. И я дам вам новые имена.

Шестёрка слушала, ловя каждое слово. В их взглядах наконец появился ужас, священный трепет. Ар-Зимрафэль сделала нечто, уравнявшее её с божествами в их глазах. «Зигур, это только начало. Они будут служить мне, будут преданы мне, а не тебе. И я их выведу к свету».

— Ты будешь… — королева помедлила, перебегая взглядом от одной к другой. Выбирать имена — не такое уж лёгкое дело! — Кали! Это означает «женщина».

Первая почтительно склонила голову, пока остальные напряженно ожидали своей участи.

— Азула — восточная, Ломи — ночь, Йоза — подарок, Зара — верная, Горза — красная, — Вторая, Третья, Четвёртая, Пятая и Шестая по очереди склонили головы.

— Йоза? — бывшая Четвёртая послушно подняла глаза.

— Что прикажете, госпожа?

— Расскажи, что вы умеете делать, — Ар-Зимрафэль милостиво улыбнулась, довольная, что девушки с первого раза запомнили свои имена.

Девицы быстро переглянулись.

— Но, госпожа, вы же запретили рассказывать, — пробормотала Йоза смущённо.

— Ах, верно, — королева нетерпеливо притопнула серебристой туфелькой. — Но всё же… О, вы ведь участвовали в подготовке представления? Значит, театральное дело вам знакомо.

— Да! — Йоза почти улыбнулась, испуганно прикрыла рот рукой, но в глазах уже заплясали весёлые искры.

— Славно, — заметила Ар-Зимрафэль. — Вот и покажете ваши умения мне и нескольким придворным. Какое-нибудь небольшое представление, только без Зигура и без обращения к сверхъестественному. Что-то простое, обычное, из природы, сельской жизни. Трёх дней вам хватит на подготовку?

— Как прикажете, госпожа, — вопреки правилам этикета, новые служанки вновь растянулись прямо на прохладном мраморном полу.

— У меня для вас великолепная новость, Абраиль, — Фензильбэт заговорщицки улыбнулась.

Юноша изобразил заинтересованное лицо. По правде сказать, волновало его сейчас совершенно другое. Не прошло и пары дней с того памятного вечера, Абраиль ещё не пришёл в себя, мысли и чувства теснились в нём, не высказанные, не упорядоченные. Он напросился на вечер тёти с единственной целью — понять, кто такой Зигур, а ушёл с новыми вопросами. Снова и снова юноша перечитывал старинные предания, но не мог разобраться. Может ли враг эльфов так походить на эльфа? Чародей пугал, но в то же время завораживал. Он казался хоть и опасным, но не злым. Его жестокость походила на жестокость ребёнка или подростка, не осознающего, что он делает. Да, он причинил боль Инзильбэт, но вроде бы не по злому умыслу. И в то же время, стоит ли доверять существу, для которого люди подобны мотылькам? Но его огромные знания, его желание улучшить Средиземье… У Абраиля голова шла кругом, потому, когда слуга принёс записку с настоятельной просьбой тотчас же посетить дом леди Фензильбэт, юноша не смог отказать. Ему необходима была передышка, да и должок кузену звал.

— Её величеству требуется некоторая услуга, — фрейлина слегка постучала сложенным веером о ладонь, не спуская с Абраиля пристального взгляда. — Помощь с новыми служанками. Теми, из Земли Теней.

— Из Мордора, — юноша легко произнёс название на запрещённом эльфийском языке, отчего его тётя только вздохнула. Абраиль смутно вспомнил трепещущие крылья летучих мышей на представлении. — Так вы говорите о них? Я слышал от Гимилькара что-то о девушках Зигура…

— Да, при нём они были чем-то вроде… прислужниц, — Фензильбэт неодобрительно поджала губы. — Но сейчас они — служанки её величества. Королева хочет, чтобы их обучили правильным манерам, помогли бы освоиться на нашем Острове, и главное — чтобы кто-то проследил, чтобы их представления не несли бы следов того, чем они там, на материке, занимались. Работа несложная, есть кому заняться, но я подумала — разве это не прекрасная возможность для молодого человека попасть на службу? Ну, Абраиль, что скажете?

Предложение застало юношу врасплох. По-хорошему, его стоило бы обсудить с родителями, но Абраиль и так знал, что они скажут. Всю жизнь отец и мать защищали единственного сына от всяческой скверны, и сама мысль о том, что он будет общаться со служительницами тёмного культа, привела бы их в ужас. Но как ещё можно узнать чародея, как не от тех, кто жил с ним рядом? «Вы можете сделать неплохую карьеру. У вас дар, не стоит зарывать его в землю». Слова Зигура как будто бы прозвучали в ушах. Точно ли фрейлина сама решила побеспокоиться о племяннике, или…

— Скажу — спасибо, тётя! — Абраиль чмокнул в щёку до крайности довольную Фензильбэль. — Когда приступать?

— Можете пойти во дворец прямо сейчас, я обо всём позабочусь.

Выслушав наставления от камергера её величества — сама Ар-Зимрафэль была занята, но передала, что непременно встретится с Абраилем позже — юноша забежал на кухню и собрал на поднос фруктов. Он надеялся расположить этим девушек, предполагая, что они, словно дикие животные, жмутся в углу отведённой им комнаты, напуганные величием незнакомой страны. Но за дверями его ждал не страх, а суета. Шестеро девушек, вернее, пятеро из них, позванивая золотыми и серебряными браслетами, перебирали наряды, не стесняясь, гоняли слуг, требуя принести им другой оттенок или подходящие украшения — словом, вели себя отнюдь не как напуганные дикарки или служанки, а как знатные гостьи. Шестая, скрыв лицо вуалью, сидела неподвижно, не участвуя в заботах товарок. Абраиль растерянно остановился в дверях. Заметив его, одна из девиц поманила пальцем, а затем, когда он приблизился, пристально вгляделась в глаза. У юноши мурашки пробежали по спине: взгляд её был схож со взглядом Зигура, словно в его голову втыкали булавки. Да и вид девиц, слишком юный, никак не вязался с таким тяжёлым, пронизывающим, несущим тяжесть веков, взглядом. «Нет». Как только Абраиль дал отпор нежеланному присутствию, оно исчезло.

— Ты ведь не слуга? — отрывисто вопросила девушка. Её адунаик был не чистым, но вполне разборчивым. — Ты — из господ?

— Думаю, да, — Абраиль ответил таким же пристальным взглядом. «Нельзя показывать страх чудищам». — Меня прислала её величество, обучить нашим обычаям.

— О, — девушка быстро повернулась, хлопнула в ладоши. Слуги исчезли, а шестёрка чинно расселась вокруг, не спуская с Абраиля глаз. Лишь шестая, та, что в вуали сидела, опустила взгляд.

— Господин! — все девицы одновременно склонили головы.

Абраиль чуть помедлил. Девушки приветствовали его не как местные, у домашних слуг манеры были попроще, но юноше никогда не доводилось так близко иметь дела с младшими людьми. Его родители считали, что возить слуг с материка — дурной обычай. Но сейчас Абраиль вдруг стало приятно, что зигуровы девицы склонили перед ним головы, как перед важной особой. «Разве я из Людей Короля, чтобы считать их низшими?» — быстро одёрнул себя юноша.

— Не нужно так, — Абраиль тоже уселся прямо на пол, поставил поднос, взял яблоко. — У нас другие обычаи приветствия. Пока достаточно кивка, потом разучим более сложные. Меня зовут Абраиль, а вас?

Вопрос этот, на вид простой, вызвал некоторое замешательство. Девицы переглянулись так энергично, будто бы взглядами и движениями лицами совещались друг с другом.

— Госпожа дала нам имена, — произнесла наконец та, что заметила его первая. Они быстро их назвали, одна за другой, как стражи на перекличке.

— Но это же не ваши настоящие имена? Как вас зовут на самом деле? — настаивал Абраиль. Он чувствовал азарт первооткрывателя.

— Это не имеет значения, — самая бойкая, Кали, взмахнула рукой, как будто отсекла прошлое. — Госпожа сказала, теперь у нас новая жизнь.

— Ладно, — легко согласился Абраиль. «Нужно время, чтобы приручить их». — Это вам, угощайтесь.

Юноша с аппетитом вгрызся в яблоко. Его голод не был наигранным: как-то так вышло, что сегодня он не удосужился отобедать.

Девицы уставились так пристально, будто бы Абраиль совершил что-то чудесное — или, скорей, святотатственное. В их взглядах изумление смешалось с трепетом. Наконец Йоза хихикнула, прикрыв рот, Ломи откровенно показала белые зубы, Кали слегка улыбнулась — и все, как по команде, потянулись к подносу, даже тихая Горза. Абраиль кивнул, довольный — его план начинал работать.

— Поговорим о представлении для королевы, — как только девицы опустошили поднос, Абраиль решил начать с самого, по его мнению, срочного вопроса. — Какое представление вы ей покажете? Не бойтесь, мне вы можете говорить всё, что хотите, я здесь для того, чтобы мы выбрали наилучший вариант.

— Это сложно, — призналась Азула, аккуратно доедая виноград, ягодку за ягодкой. — Госпожа запретила нам показывать то, что мы делали там. Но…

— Мы больше ничего не умеем, — объявила Йоза и хихикнула. Она за обе щеки уплетала персики.

— Погодите, вы же участвовали в подготовке триумфа короля? — Абраиль поднял брови.

— То представление нам велел сделать гос.. — Йоза ударила себя по губам. — Наш бывший господин, королевский пленник. Он дал общий план действа.

— Вот оно что, — Абраиль кивнул. — Значит, вам нужен только общий план? Тему для представления? Хорошо, а вы можете изобразить, ну скажем, времена года? Сельскую идиллию, пахоту, сбор урожая?

Юноше казалось, что он выбрал самые безобидные темы — он вспомнил календари Острова. В них всегда были миниатюры с сезонными работами. Видимо, чтобы учёные люди, такие, как он, помнили о простых тружениках. Но девицы смутились, тревожно переглянулись.

— Мы не понимаем, — заявила Кали.

«Земля Теней, Чёрная страна».

— В ваших землях нет земледелия? Как же вы получаете еду?

— Нам её всегда привозили с юга, — Кали пожала плечами. — В нашей части нет никаких полей.

— А деревья? Цветы? Что-то же у вас там растёт?

— Только пепел, — Ломи усмехнулась. — Ничего, кроме камней и пепла.

— Как там будет что-то расти, если и солнце неяркое? Оно не как у вас — слепящее, а как багровый шар, просвечивает через тучи, — пояснила оленеокая Зара.

Мрак и пепел. Абраиль невольно поёжился. Он вспомнил описания Мордора — суровый край, окружённый высокими, почти непроходимыми горами. Правда, на юге есть озеро. Видимо, там и расположены сельские угодья, ведь даже оркам нужно что-то есть, не говоря уж о людях.

— Вы всегда там жили? Всю жизнь?

— Почти. Нас отдали Храму в детстве.

— Отдали? Как это?

— Ну так — привезли и оставили, — Азула сказала это так буднично, будто речь шла о каком-то предмете, а не о ней самой.

— Вас разлучили с семьями, родными? — Абраиль всё ещё не мог осознать. — Но это же... чудовищно! Оставить детей посреди камней и пепла, в крае без солнца!

Взгляды девиц изменились, теперь они смотрели на молодого господина сочувственно. Не понимать таких простых вещей!

— Нет, это очень почётно! — уверила Азула. — Наши семьи очень довольны! Они получили богатые подарки и будут обеспечены до конца дней своих.

— Теперь они важные люди в нашем народе, и это останется, даже когда мы покинем этот мир, — горделиво произнесла Зара.

— Кроме тех, кого увезли чёрные корабли, — прошептала Кали, но Абраиль услышал. И запомнил, положив себе вернуться к этому позже.

— Наш Господин — не как земные властители, что отнимают девушек у семей в свои гаремы, — подхватила Йоза, забыв уточнить, что Господин — «бывший». — Он — высшее существо! Служить Ему — наивысшая честь для человека!

— Он ваш… бог? — Абраиль сам удивился, что смог произнести такие слова и не сгореть со стыда. В его мире сравнивать кого-то с божеством было крайней степенью кощунства.

— Нет, нет! — девицы замахали руками, заблестели улыбки.

— Твой брат не говорил? Он — джинн, — важно заявила Азула.

— Почему вы решили, что Гимилькар…

— Вы похожи, — оборвала его фантазии Кали. — Внешне.

Абраиль выдохнул — он было решил, что девицы тоже умеют читать мысли.

— Джинн? — юноша уцепился за новое понятие. — Что такое — джинн? Чем джинн отличается от… бога?

Девицы переглянулись.

— Твой брат таких вопросов не задавал, — заметила Кали. — Джинн — не человек, он — Сила во плоти. Но его сотворили. Поэтому мы отличаем джиннов от богов.

У Абраиля на кончике языка завертелись тысячи вопросов. Но он не решился идти дальше, боясь спугнуть девушек.

— Мне интересно про джинна, — заявил юноша осторожно. — Но у нас ещё будет время поговорить об этом. Сейчас есть более неотложные дела. Так вы говорите, что не помните, как выглядит трава, и цветы, и деревья? Пойдёмте.

Глаза девиц вспыхнули настороженно, они мгновенно замолчали, собрались, но ничего не спросили, а лишь последовали за Абраилем. Они шли длинными коридорами, мраморными анфиладами, мимо множества дверей, под шёпоток слуг, под любопытные взгляды придворных, настороженные — стражей. С достоинством, не моргнув и глазом, одной группой, соблюдая чёткий порядок. Выпрямив спины, уверенными шагами. Впереди Кали и Азула, затем Ломи и Йоза, замыкали шествие Зара и Горза. От девушек веяло чем-то чужим, пугающим: никто не осмеливался подойти, спросить, куда направляются. Даже стражи облегчённо вздыхали, когда Абраиль с девицами проходил мимо, не пытаясь проникнуть в охраняемые покои. Словно девушки принадлежали другому миру. Абраилю казалось, будто он ведёт за собой не рабынь, а некое опасное существо. Вроде небольшого дракона из древних преданий.

Наконец, путь был закончен, Абраиль вышел из страны пепла и теней на яркий солнечный свет. Девицы же впервые растерялись: нарушив стройные ряды, они сбились в кучку на пороге, не решаясь ступить. Каждая вытягивала шею, чтобы разглядеть удивительное, непривычное место. Солнечный свет был слишком ярок, девушки прикрывали глаза, но всё равно смотрели.

— Ну, что же вы? Это называется сад. Не бойтесь, он не кусается, — Абраиль, улыбнувшись, поманил девушек.

Вместо мраморного пола — земля, покрытая мягкой зелёной травой, в которой тут и там разбросаны яркие пятна — белые, жёлтые, красные, синие. Сияющее синее небо — вместо потолка. Огромные, уходящие ввысь колонны, но не гладкие, разветвляющиеся сверху, покрытые листьями — деревья. С них попрыгали и тут же окружили Абраиля небольшие, юркие зверьки с пушистыми хвостами. Юноша достал из кармана горсть орешков. Зверьки подходили, каждый в свой черёд, и брали по штучке. Особенно молодых и нетерпеливых, толкавшихся и намеренных пробраться без очереди осаждала пожилая, толстая и важная матрона. Она цыкала зубом на нарушителей порядка, и те, смутившись, возвращались на своё место.

Девицы переглянулись. Сад, полный жизни, не несущий угрозы, так сильно отличался от их упорядоченного мира, что они не знали, что им следует делать. Замерев у входа, девушки насторожённо посматривали по сторонам, ища подвох. Но постепенно глядя на забавные ужимки белочек, на весёлого, добродушного Абраиля, они расслабились, на лицах замелькали улыбки. Как солдаты на марше, девушки разом ступили через порог. Йоза присела, коснулась рукой травы. Горза легла на землю, рассматривая цветы вблизи — она не решалась их рвать, только осторожно гладила мягкие лепестки. Зара подбежала к дереву, закинув голову, вгляделась в листву. Только Кали и Азула остались наблюдать, как старшие сёстры присматривают за младшими.

— Ничего не случится с вами здесь, — заверил Абраиль. Он достал из кармана ещё орешки, протянул девушкам. — Хотите покормить белочек?

Переглянувшись, Кали и Азула медленно подошли к Абраилю, взяли по несколько орешков. Юноша с удовлетворением смотрел, как глаза их расширились от изумления, когда старая белка изменила порядок очереди, разделив её на две.

Девушки бродили по саду, изумляясь его чудесам — и ручейкам, текущим в обрамлении белых камней, и небольшим озёрам, но главное — обилию жизни. Жизнь росла, бегала, прыгала, перелетала, цокала и щебетала — и не замирала ни на мгновение. В этой жизни и мордорские прислужницы точно оттаяли: настороженность, хоть и не полностью, пропала, девушки, заливаясь звонким смехом, бегали, словно обычные девчонки, прячась друг от друга и от Абраиля. Теперь им и впрямь можно было бы дать лет по шестнадцать, не больше. Участвуя в их нехитрых играх, Абраиль попытался представить в саду Зигура — и не смог. Невозможно было и вообразить, чтобы существо, хоть и напоминающее юного эльфа, вело себя столь непосредственно. Столь по-человечески.

Когда закатный свет окрасил траву и деревья, Зара, больше всего восхищавшаяся деревьями, подбежала к одной из них и порывисто обняла, прижалась щекой к шершавой коре. А затем, как по наитию, исполнила быстрый танец. У Абраиля дух захватило — так точно, несколькими движениями, девушка передала растущее дерево, его прямой ствол, его высоту и мощь, его зелёную тень.

— Браво! — он захлопал в ладоши.

Зара смутилась, но другие девушки подхватили: они захлопали, заблестели улыбками, засмеялись. Йоза тут же повторила движения, но с некоторыми изменениями — у неё получился скорее куст, чем кипарис. Горза пальцами показала, как распускается и закрывается цветок.

— Мы нашли тему для представления, — произнесла Кали, с трудом сдерживая улыбку, но глаза её сияли звёздами. — Сделаем для госпожи сад!

— Прекрасная идея! — Абраиль сам был рад, он как будто впервые смотрел на самые обычные вещи чужими глазами. Словно заново открывал мир.

— Понимаете, их все всегда использовали, — Абраиль сбивчиво рассказывал свои открытия Ар-Зимрафэль, позвавшей его на аудиенцию следующим утром. По просьбе Абраиля девушкам выделили место в саду: там они и остались ночевать, изумляясь звёздам. Там же и ели, там и начали репетировать.

— Их народы служат Зигуру, потому не видят ничего плохого в том, чтобы забирать совсем маленьких детей из семей, и отвозить в Землю Теней. Там их воспитывают, обучают, они не знают никакой другой жизни. Только служение посреди камней и пепла. А сейчас их мир сломался. Они по-прежнему думают о Зигуре как о господине, но теперь у них есть и сад с цветами, деревьями. И небо без туч, со светилами. Видели бы вы, как они смотрят на луну и звёзды, как ярок им солнечный свет!

— Так вы думаете, их можно вырвать из-под власти Зигура? — королева смотрела на юношу с лёгкой улыбкой. — И всё же они хранят множество секретов. Но не уверена, что нам стоит знать их все. Мне нравится ваш подход, Абраиль. Вы видите в этих девушках не просто служанок, а и личностей. Со своей историей и потребностями. Это и отличает истинных Верных, а не только знание древних преданий.

Абраиль покраснел. Он с трудом признавался и самому себе, что ещё недавно собирался использовать девушек только как источник сведений о Зигуре.

— Как думаете, им понравились их новые имена? — королеву тоже что-то беспокоило. Не поступила ли она, неосознанно, точно так же, как чародей, называя девушек так, как удобно, не сообразуясь с их желаниями?

— Сложно сказать, — Абраиль пожал плечами. — Они просто выполнили ваш приказ. Кажется, им это безразлично.

— Как сложно, — Ар-Зимрафэль покачала головой. — Невозможно оставить им номера, но как дать имя, если они не понимают их ценности?

— Думаю, со временем поймут, — заверил Абраиль. — Может быть, им понравятся те, что дали вы, а может, какие-то другие. Можно ли им будет сменить имена, ваше величество?

— Разумеется, — Ар-Зимрафэль облегчённо улыбнулась. — Я вовсе не хочу навязывать такие вещи, даже слугам. Что ж, Абраиль, я довольна. Оставайтесь с девушками, пока в этом есть необходимость.

— Нужно ли мне узнать больше об их служении? — негромко вопросил юноша.

В зале как будто бы похолодало, и на лицо королевы набежала тень.

— С одной стороны, знание о таких вещах было бы полезно, — неохотно произнесла Ар-Зимрафэль. — Зная врага, можно лучше ему противостоять. С другой стороны, признаюсь, я бы предпочла, чтобы они забыли всё прошлое, как страшный сон. Решайте сами, Абраиль. Уверена, вы разберётесь, что важно, а что лучше оставить.

— Ваше величество, — Абраиль отвесил поклон.

Королева дала ему полную свободу действий. Юноша не знал, радоваться ли этому или ужасаться ответственности.

— Это восхитительно! — Ар-Зимрафэль смотрела сияющими глазами на склонившихся в глубоком поклоне танцовщиц.

Девушки показали поистине уникальную технику. Королева и придворные не могли понять, как в столь отдалённых от цивилизации краях могла родиться подобная красота. Ни одного лишнего жеста — всё подчинено единому замыслу. Вот цветок: сжатые пальцы раскрываются, руки плавно раздвигаются, улыбка касается губ — танцовщица вся становится цветком, трепещущим на ветру. Потом ещё один. И ещё. Незаметно вырастали деревья, текли ручьи, сгущались тени. Птицы умолкали, цветы закрывали венчики — и наступала ночь. Последним, освещая спящий сад, выходил король ночи — Месяц. Пятеро показывали, а шестая, тихая Горза, прикрыв лицо платком, так что видны были только глаза, отбивала ритм на небольшом барабане. На время весь тронный зал стал садом.

— Как прекрасно! Как удивительно! — придворные наперебой рассыпали похвалы.

Сколько в этом было лести, а сколько — искренности, кто бы мог разобрать. Но Ар-Зимрафэль думала не об этом. Подозвав почтительно склонивших головы девушек, она произнесла:

— Очень хорошо, я вами довольна! Отлично постарались! — танцовщицы заулыбались, кто-то — робко, неуверенно, кто-то — с полным осознанием своего мастерства.

— Это великолепно, — признала королева. — Вы можете подготовить представление, подобное этому, только больше?

— Мы могли бы, госпожа, — Кали серьёзно взглянула на маленькую труппу. — Но для большого представления нужно больше людей. Танцоры, музыканты, декорации. Мы могли бы обучить кого-то с материка.

— Ваши, островные люди, вряд ли согласятся нас слушать, — ответила Азула на невысказанный вопрос королевы.

— Да и те, что с материка, подходят не любые, — добавила Кали. — Нужны таланты как к танцам, так и к музыке. Быть может, госпожа, вы разрешите нам самим выбрать нужных людей?

— Разрешите, ваше величество, — негромко произнёс Абраиль. Он был горд успехом девушек так, как будто бы сам поставил этот чудесный танец.

— Так и быть, — молвила Ар-Зимрафэль, улыбаясь. — Разрешаю. Всех слуг, каких вы признаете годными к обучению вашим танцам, Абраиль постарается выкупить у их господ. Возможно, не всех получится, однако я уверена, что большинство пойдёт навстречу своей королеве.

— Велика милость её величества, — Абраиль почтительно наклонил голову, девушки тоже, а Зара, не сдержавшись, улыбнулась и хлопнула в ладоши.

— По крайней мере, они смогут оценить, в каких условиях живут такие, как они, рождённые на материке младшие люди, — заметила Ар-Зимрафэль позже своей фрейлине. — И перестанут думать, будто бы Зигур — единственный, кто мог сделать для них что-то хорошее. Но самое важное, полагаю — искусство. То, что они способны на истинную красоту, показывает, что даже там, в Чёрной стране, их души стремились к свету. Им просто нужно время, чтобы осознать это.

— Полагаю, так и есть, ваше величество, — откликнулась Фензильбэт.

Она уже думала о том, что закажет швее платок на плечи с узором, похожим на те, что украшают одежды юных танцовщиц.

* * *

— Красивая? — король, заметив пристальный взгляд пленника, улыбнулся уголком рта.

Они стояли на галерее, выходившей на внутреннюю часть дворцового комплекса. Среди садов тут и там белели постройки, возведённые былыми правителями Острова. Павильоны, садовые беседки, порой строгие, порой украшенные причудливыми скульптурами, иные снабжённые куполами, покрытыми цветной мозаикой, проглядывали среди крон деревьев или горделиво стояли в цветниках, словно дамы и господа на светском приёме. Прямо напротив галереи, но на другой стороне комплекса, высилась башня. Тонкая, лёгкая, она сильно выделялась на фоне величественной, массивной архитектуры более поздних времён. Точно перенесённая из другого времени, башня с тонким шпилем сияла в лучах вечернего солнца, будто бы покрытая снегом.

— Интересная, — Майрон, как обычно, не показывал эмоций, но глаза его горели, а ноздри втягивали воздух быстро и резко. Башня напоминала иные земли и иных мастеров. — Её эльфы сделали?

— Да, — Ар-Фаразон помолчал, перекатил тяжёлый кубок в ладони. — Для государя Гимильзора Ар-Аруна.

«Эльрос». Губы демона не дрогнули, но в глубине глаз вновь пробежали искры.

— Вы его знали? — король бросил вопрос небрежно, и внешне выглядел расслабленным. Точно кот, подбирающийся к добыче.

— Нет. Его брата — знаю, — сообщил Майрон спокойно.

Он оторвал взгляд от башни и взглянул на короля. Его величество время от времени желал говорить с пленником. Пока разговоры касались пустяков, Ар-Фаразон ходил вокруг да около, прощупывая демона.

— Они близнецы, так что, можно сказать, вы смотрели на лицо первого нашего государя, — протянул Ар-Фаразон, и пригубил из кубка. И тут же отставил сосуд на заботливо приготовленный слугами столик. Если разговор более интересен, чем вино, зачем понапрасну переводить чудный напиток? — Но родич наш мало выказывает интереса к нашим делам. Как всё же странно слышать, что родной брат нашего предка по сию пору здравствует.

— Да, рождены близнецами, в один день и час, схожи были волос в волос, а какие разные судьбы, — Майрон подхватил мысль и продолжил её, а в холодных серых глазах зажигались и гасли искры, как от костра в ночной тьме. — Одному — стать слугой эльфийского короля, а другому — первым властителем первого в человеческой истории королевства, зачинателем рода Королей Людей. Но смертным.

Ар-Фаразон ничего не ответил. Переведя взгляд на башню, он о чём-то тяжело размышлял, слегка сдвинув брови к переносице. Демон терпеливо ждал.

— Хотите рассмотреть её поближе? Вы, кажется, любите архитектуру, — уронил государь, взглянув на пленника то ли с иронией, то ли с любопытством.

— Разумеется, хочу! — Майрон жадно уставился на башню. — И не только из-за архитектурных приёмов. Постройка часто отражает характер владельца.

— Вам так интересно прошлое? — король чуть изогнул бровь.

— Без понимания прошлого сложно понять настоящее и построить мост в будущее, — в голосе демона появилось чувство, он стал уже не таким ровным. — В этой башне больше не живут?

— Нет, и попасть туда не получится, — Ар-Фаразон облокотился на перила балюстрады. — После смерти владельца вход в башню запечатали. И поныне там всё точно так же, как оставил государь.

Король сделал паузу, пристально вглядываясь в пленника. Демон дал безупречный, слишком гладкий ответ — не солгал, но и не был откровенен.

— Башня заперта уже тысячи лет? — Майрон жадно блеснул глазами. — Любопытно. Каким образом она запечатана?

— Замком и ключами, — король чуть усмехнулся. Пробраться в святая святых — жилище первого короля — нелегко и демону. — Но снаружи башню вполне можно осмотреть. Хотите?

— Да, — Майрон, хоть и несколько разочарованный, упрямо наклонил голову.

— Как пожелаете, — король выпрямился, хлопнул в ладоши, рядом тут же объявился почтительный слуга. — Позови Гимилькара.

— Эльфы на материке строят такие же? — Гимилькар терпеливо ждал, пока чародей не налюбуется подножием башни.

Запрокидывая голову, Майрон видел, как стена поднималась вверх, но с этого ракурса не мог разглядеть, где она заканчивается. Странно — стена казалась совершенно ровной и вертикальной, но башня всё же сужалась кверху, как отчётливо было видно на расстоянии. Значит, должен быть угол наклона. Но его не было.

— Не совсем. Эту построили эльфы Закатного края.

— Как вы можете знать такие вещи? — Гимилькар не особенно интересовался тонкостями архитектурного мастерства, однако любопытство чародея заразило и его.

— Вы же как-то отличаете лошадей Хьярнустара и Орростара? — чародей взглянул на Гимилькара, и придворный не смог понять — насмехается ли он или в самом деле пытается что-то донести. — Способ обработки камня, его размеры, кладка — многое отличает разные архитектурные традиции. Эта башня помнит прикосновения и мысли строителей.

— И о чём они думали? — Гимилькар постарался придать вопросу небрежность. На самом деле он был заинтригован до крайности: неужто чародей и впрямь может читать камни, будто книгу?

— О морях и странствиях, — Майрон коснулся ладонью одного из белых камней. И тут же аккуратно отнял её: камень был слишком тёплым, слишком живым. Казалось, он даже дышал. Неестественно для камней, отметил демон про себя. — О высоких деревьях и ветрах, что их колышут, спеша к кораблям.

Как будто вторя словам демона, с запада подул легкий ветерок. Майрон недовольно откинул прядь волос с лица. Архитектура Закатного Края смущала его. Казалось, она выходила за известные законы физики, использовала какие-то неведомые приёмы, а возможно — иные грани реальности. Это и притягивало, и раздражало. Почему они ещё не снесли Башню? Что такого хранила она, что люди, забывшие старых союзников, всё же упорно держались за символы прошлого? Но пока есть символы, прошлое не вполне умерло.

Солнце садилось, и Гимилькар уже подумывал об обратном пути, как понял, что ветер не просто поиграл с волосами, он принёс запах. Едва слышный.

— Мы можем пройти к карете другим путем, — придворный сказал это раньше, чем успел обдумать. И сам себе удивился: он считал, что перерос подобные мальчишества. — Пройдёмте через сады.

— Зачем? — Майрон сумрачно уставился на своего провожатого. Садовое искусство интересовало демона в последнюю очередь.

— Ну, здесь ведь вы ещё не были, — Гимилькар пожал плечами, но чародей не двинулся с места, не сводя пристального взгляда со своего соглядатая. Придворный передёрнул плечами, стараясь прогнать холод. «Он ничего тебе не сделает».

— Хочу показать вам одну диковинку, — Гимилькар вздохнул: Майрон не любил сюрпризы. — Мы пойдём к выходу, просто другим путём. И по дороге кое-что посмотрим. Доверьтесь мне.

— У меня есть выбор?

Майрон кинул равнодушный взгляд на весеннее буйство: уже отцветающие ирисы и златоцветник, готовые раскрыться розы и пионы. Но всё же двинулся за Гимилькаром, аккуратно ступая только на песок дорожки.

Королевские сады и впрямь славились на весь Остров. По приказу их величеств многие поколения садовников трудились, придавая формы кустам и деревьям, высаживая цветы в определённом порядке, дабы каждый сезон радовал входящих чем-то новым. Каждый король или королева вносили в сады нечто новое. Типичные для Острова растения сменялись средиземскими, и каждая лужайка соответствовала какой-либо природной зоне материка. Часть садов была открыта для публики, лишь на ночь закрывали её суровые стражи в блестящих шлемах. Хотя, по правде сказать, молодые люди находили возможность проникнуть за высокую ограду и ночью, чтобы, побродив при луне, ощутить радость нарушения запрета. Безобидное развлечение, короли обычно относились к нему снисходительно.

Другое дело — те части, что предназначались только для их величеств и особо приближённых. Гимилькар по праву считал себя таковым и без тени сомнения свернул на дорожку, ведущую вглубь лабиринта расходящихся тропок.

Внутренний сад казался более таинственным: над головой смыкали кроны деревья, образуя зелёные тоннели, в которых царил полумрак. От этого переход к полянам, полным света и ярких цветов, казался ещё более ошеломительным. Майрона же всё это, по-видимому, ничуть не трогало. Как странно, что люди столько времени своих коротких жизней тратят на бесполезные вещи, — мимоходом подумал демон. Он шёл, не глядя по сторонам, лишь в спину придворного, отчего Гимилькару чудилось, будто спину между лопаток одновременно трогает ледяной ветер и обжигает жар из кузнечной печи.

Ноздри чародея слегка расширились. Среди сотен запахов, знакомых ему, слегка слышался ещё один — совершенно незнакомый. И одновременно слишком памятный. Только память о нём была погребена под тысячелетиями. Демон помнил всё, что видел и знал от начала мира, но не всё нужно было извлекать. Порой Майрон жалел, что не обладает счастливым даром смертных забывать лишнее. Но он хотя бы мог откладывать ненужное в сторону, в отличие от эльфов.

Ещё один поворот зелёного тоннеля, образованного плотно растущими кустами — и Гимилькар с чародеем вышли на свет.

Посреди заросшей высокими травами лужайки росло одно-единственное дерево. Лучи заходящего солнца окрасили его цветы алым, но на самом деле они были кипенно-белые, словно морская пена, словно снега Менельтармы. От густого аромата кружилась голова. Дерево пахло и яблоками, и горьким миндалём, и ещё чем-то невыразимым, но прекрасным. Быть может, Бессмертными Землями, или прекрасным прошлым. Кажется, будто былое исчезает навсегда, несомое волнами времени — но свет его всё ещё доносится, через мглу веков. Как послание настоящему.

— Вот что я хотел показать, — Гимилькар с удовлетворением взглянул на замершего чародея — всё внимание демона, казалось, было поглощено Деревом. — Прошу — Нимлот, Древо Королей. Когда-то его подарили эльфы с Запада.

«Майрон! Держи! — легконогая дева со смехом надела на его голову венок золотистых цветов. — Смотри, они подходят к твоим глазам!» «Хорошо, но хрупко. Цветы быстро вянут, я сделаю венок из металла». «Ох, какой же ты! — дева смеётся, поправляет его венок, трогает свой — серебристых цветов. — Важно не только долговечное. Только посмотри, какие они! Мама сделала!» Она протягивает в ладонях несколько цветов: серебро, и золото, и бирюза… Ещё немного — и он вспомнит, как её звали. Зовут, эту майю. Сестру.

Довольно. Убрав воспоминания на их место — поглубже, в дальние подвалы, Майрон осторожно выдохнул. Ещё не хватало, чтобы он замечтался здесь, прямо под пристальным взглядом Гимилькара. Они ищут его слабости, демон вполне это понимал, он сам сделал бы точно так же, так что ни один жест или выражение лица не пройдут незамеченными.

— Зачем подарили? — отрывисто вопросил Майрон. Благоговейный тон придворного резанул его слух.

— В знак дружбы, — Гимилькар пожал плечами, старые истории не слишком его волновали. Но даже он не мог не замечать пронзительной, хотя и мимолетной красоты.

— Но дружбы больше нет, почему же оно до сих пор тут? — сумрачно поинтересовался чародей, не отрывая взгляда от Дерева.

— Из-за пророчества. Государь Ар-Инзиладун предрёк, что судьба королевского рода связана с Нимлотом, — Гимилькар сам не знал, верить этому или нет. С одной стороны, старый король был тем ещё чудаком, а с другой — как знать? Не буди лихо, пока оно спит тихо, как говаривала покойная бабушка.

— Ты назвал его на синдарине, — тон демона стал почти обвиняющим. — Разве эльфийские языки не запрещены ныне в Анадунэ?

— О, верно, — Гимилькар почувствовал, как щёки и лоб начинают гореть. Как он мог так ошибиться! — Мы просто всегда называли его так, и я не подумал…

— Нилинзиль, — Майрон будто бы пробовал слово на вкус. — Вот как вы должны его называть.

Спор о словах вносил порядок и успокаивал. Демон собирался уже пройти мимо, как вдруг налетевший ветер сорвал с затрепетавших ветвей целое облако лёгких, пахучих лепестков. И беспечно унёсся вдаль, оставив все лепестки на волосах и одежде Майрона. Демон вновь замер, не зная, чем ответить на эту атаку, в круге из лепестков, как из снега.

— Похоже, Дерево вас приветствует, — Гимилькар поднял бровь и прикоснулся к нескольким случайным лепесткам, зацепившимся за его рукав. Лепестки были тёплыми, живыми, и придворный не решился стряхнуть их. — Удивительно…

Майрон поджал губы и бросил на Нимлот такой взгляд, что человек бы в ужасе убежал, или по меньшей мере смутился. Смертный и не подозревал, насколько удивительным было происшедшее, ведь обычно деревья не слишком жаловали демона. Они пугались, скукоживались, старались стать незаметными, самые упрямые мешали, цепляли ветками, норовили подцепить на колючки. Но доселе ни разу, ни одно дерево в смертных землях не вело себя так дерзко. Приветствие? Нет, вызов. «Твоё время придёт, не сомневайся. Нимлот».

Отступив за кусты, Майрон тщательно стряхнул каждый лепесток с одежд. Мусор. Но с теми, что в волосах, пришлось повозиться: как ни вытряхивай, они оставались, и даже в карете, по дороге в дом, демон, чувствуя взгляд Гимилькара, вытаскивал все новые и новые лепестки. Спокойно, размеренно, глядя, по своему обыкновению, в окно. И только оказавшись наконец в одиночестве, Майрон вычесал их, все до единого. В свете огня свечей они выглядели жалко — всего лишь несколько смятых, увядших частей растения. Ничего особенного. Выдохнув, демон смахнул их в камин. Никто не смеет бросать вызов ему, уж тем более не какое-то жалкое дерево.

— Муррр, — Тевильдо с интересом проводил взглядом лепестки и потёрся о ноги хозяина.

— Ты увидишь, как оно сгорит, — пообещал Майрон, устраиваясь в кресле с книгой.

6.

Джинн властен над жизнью и смертью. Если оставишь жизнь и смерть джинну — погибнешь. Если джинн заметит, что ты отдал не всё — ты погибнешь.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

Бабочки. Весь кабинет, с тяжёлым столом, заваленным свитками, массивными креслами для важных гостей и стульями для гостей попроще, с картой Острова на одной стене и Средиземья — на другой, заполонили бабочки. Огромные, с крыльями самых невообразимых расцветок, они то садились, то вновь поднимались в воздух, роняя с крыльев светящуюся пыльцу. Ар-Фаразон коснулся одной, и она тут же рассыпалась ворохом цветных искр.

— Как, говоришь, это называется? — небрежно вопросил король, разглядывая случайно севшую ему на рукав ярко-бирюзового цвета бабочку.

— Высшие эльфы называют это осанвэ-кармэ, «мыслетворение», — Майрон, тихо сидящий у стола, смотрелся как новый письмоводитель. — На адунаик можно перевести как фазат-канаран.

Чародей щёлкнул пальцами — и видение исчезло. Королю на миг даже стало жаль исчезнувшей хрупкой красоты.

— Стало быть, иллюзии — это передача видения непосредственно в разум? Занятно, — заметил король, пристально разглядывая пленника. — Тогда, на представлении, ты именно так и сделал? Но как ты передал одно и то же видение тысячам?

— Они все ждали чего-то подобного, — Майрон слегка пожал плечами. — Видите ли, творить иллюзии часто даже проще для нескольких человек или толпы. Разум заряжен общими ожиданиями и больше открыт для внушения. Но, строго говоря, не все видели одно и то же. Если сравнить — то детали видения расходятся. Это обычное дело: разум получает общие впечатления, а подробности дорисовывает сам.

— Занятно, — повторил король. Он пробежался пальцами по столешнице, как часто делал в минуты задумчивости. — Но у таких иллюзий есть ведь и практическая сторона? Можно ли ими запугивать врага на поле боя?

— Можно, но не всякого, — серьёзно ответил демон. — Если разум сосредоточен на своей цели, его нелегко сбить с пути. Однако проверить крепость намерения и воли возможно только опытным путём.

— Я понял. А как ещё можно использовать фазат-канаран?

— О, есть весьма обширная область применений. Можно работать более тонко: распознавать мотивы, выяснять глубинные желания, внушать мысли.

— А если человек заметит вторжение в свой разум?

— Тогда он может воспротивится, — Майрон чинно сложил руки на коленях. — И здесь уже начинается не магия, а обычная работа с желаниями и страхами. Вообще фазат-канаран нет смысла использовать, если нет цели привести человека к какой-то мысли. Лишь эльфы используют искусство иллюзий для развлечений.

Майрон поджал губы, как бы не одобряя подобное расточительство. Ар-Фаразон едва заметно усмехнулся: демон оседлал любимого конька, то есть начал подробно и, надо признаться, занудно рассуждать о тонкостях и природе явления. Словно старый университетский преподаватель, — невольно пришло на ум сравнение.

— То есть ты используешь мыслетворение для того, чтобы управлять? — уточнил государь.

— Да, — просто ответил демон.

Странное ощущение — как будто бы макушки коснулись пером. Ар-Фаразон вдруг отчётливо понял: кто-то смотрит в его разум. Так по тени в приоткрытой двери можно догадаться, что за ней кто-то есть. Схватить за руку, как вора?

Ар-Фаразон искоса глянул на Майрона — тот был совершенно невозмутим. Ладно же. Сделав вид, будто смахивает соринку с рукава, король применил своё знание мыслеречи.

Разум демона представлялся королю огромными чертогами с бесчисленными залами и коридорами. Тяжёлая дверь чертогов стояла чуть приоткрытой, из неё струился тусклый белый свет. Майрон не ожидал вторжения? Может, то было приглашение, может — ловушка. Ар-Фаразон осторожно, как ему казалось, приоткрыл дверь и вошёл.

Крылья, множество крыл. В едва освещённом как бы луной гулком зале носились, без всякого видимого порядка, тени. Будто бы спугнутая стая летучих мышей. Король потянулся к одной, поймал. «А он хорош. Лучше, чем я думал. Кровь Лутиэн». Ар-Фаразон усмехнулся — вот, значит, как Майрон думает об его вторжении.

Король сделал несколько шагов, огляделся: из зала вело бесчисленное множество дверей. Заглянув за одну, король увидел длинный тускло освещённый коридор, и опять-таки с дверями. Лабиринт какой-то. Вглядевшись, Ар-Фаразон заметил над каждой дверью надпись. На адунаике — но король прекрасно понимал, что язык чтения он выбрал сам.

«Сопряжение материалов», «Геометрия», «Следы воздействия химических веществ» — так, это всё заумь, важная мастерам, но совершенно непонятная непосвящённым. «Хлам». Вот это уже интереснее. Ар-Фаразон уже хотел открыть, но взгляд скользнул дальше — на дверь с короткой надписью «Смерть». На мгновение Ар-Фаразон запнулся, но затем решительно толкнул дверь — она неохотно, с большим усилием, приоткрылась. Лестница уходила вниз, в непроглядную тьму, видны были лишь несколько верхних ступеней. Пахнуло сыростью и застоявшимся воздухом.

— Не советую, ваше величество, — хозяин чертогов сидел в их центре, в большом зале, на высоком чёрном троне.

В зале царила полутьма, источником света служили лишь узкие окна, пробитые вверху. На троне сидело существо намного выше человеческого роста, в тёмной зубастой короне, в одеждах, сотканных, казалось, из тёмных перьев. Оно смотрело горящими глазами без зрачков — чистыми сгустками пламени.

У Ар-Фаразона пересохло во рту, по спине предательски побежали мурашки. Вокруг трона зажглись огоньки: глаза огромных хищных зверей, то ли волков, то ли саблезубых кошек.

— Эх, я думал, ты не заметишь, — произнёс король, досадуя на свой невольный страх.

Кабинет никуда не исчез, и Майрон сидит на стуле, в своём обычном виде. Всего лишь иллюзии. Но довольно убедительные. Как будто бы разум короля раздвоился — одна часть сидела в кабинете, а вторая говорила с владыкой лунных чертогов.

— Всему свой срок, — Майрон говорил без снисхождения, просто удостоверял факт. — Со временем вы научитесь.

На миг Ар-Фаразон подумал о странном контрасте: Майрон в образе владыки мало походил на Майрона-пленника.

— Так ведь каждый, даже самый ничтожный, самый незначительный человек — владыка в своём разуме, — спокойно заметил Майрон в кабинете.

— Тут ты ошибаешься, — возразил Ар-Фаразон не без удовлетворения. — В иных разумах творится полный кавардак — мысли скачут, как попало, и человек похож не на господина, а на слугу своих желаний.

— Вы правы, ваше величество. Я говорил о том, как должно, а не как есть, — Майрон слегка подался вперёд, как письмоводитель, желающий получше разобрать каждое слово. — Вы хотите узнать что-то конкретное обо мне?

— Оставь, в этом уже нет никакого смысла, — король вышел из чертогов и теперь находился лишь в кабинете. — Слишком быстро ты меня раскусил. Умение мыслеречи мне передал отец — это наша семейная тайна. Как я понимаю, для тебя — давно не тайна.

— С первой встречи, — только теперь король заметил, что Майрон побледнел, точно выцвел. — Кровь потомков столь знатного рода не может не давать определённых преимуществ.

— Как видно, мне ещё многому предстоит научиться, — усмехнулся Ар-Фаразон. Он пристально вгляделся в пленника. «И ты меня научишь». «Как пожелаете, ваше величество».

— Волю великих надлежит исполнять, — произнёс Майрон вслух.

Выйдя из кабинета, чародей, стараясь не спешить, прошёл до комнаты, где безмятежно спал его соглядатай. Ночные аудиенции продолжались долго, и не было никакого смысла держать Гимилькара в готовности всю ночь. Выспавшийся, днём он был куда полезнее. Только здесь, без лишних глаз, под ровное дыхание придворного, Майрон поднял руки к вискам, сжал их пальцами. В голове как будто стучал молот: король не умел вторгаться тихо, но и скрыть от него что-либо стоило усилий. Больших усилий. Кровь Лутиэн, и благословение Западных владык.

* * *

— Все эти салоны, — Гимилькар вздохнул, покосился на Майрона — тот, по своему обыкновению, смотрел из окна кареты.

Он не обернулся, но придворный знал, что чародей не упускает ни слова. Майрон беспрепятственно ходил по салонам, принимая приглашения, сыпавшиеся преизобильно. Не только фрейлины и княгини, теперь и не такие знатные хозяйки салонов мечтали заполучить Зигура. Конечно, демон не опускался ниже определённого уровня, и все же Гимилькара поражала его всеядность: он выстраивал приглашения по одному ему известному принципу, посещая одних раньше, других позже, но не оставляя без внимания никого. Уже даже составился некий круг его, можно сказать, поклонников. Молодые люди, всеми правдами и неправдами проникающие на собрания, где Майрон появлялся. Увы, Инзильбэт тщательно избегала всего, связанного с Зигуром. Не было и Абраиля, и демон не спрашивал о нём, к облегчению придворного. Внезапный интерес Майрона к кузену всё-таки задел его, как признавался Гимилькар сам себе неохотно. Зато Зимракар никак не успокаивался. Лишь только проходил слух, что Зигур будет там-то — и Зимркар сразу мчался туда. Он задирал чародея, возражал ему — но каждый раз выходило так, что, напротив, Майрон раскрывал свою мысль глубже. Гимилькар в душе усмехался — чародей даже из врагов извлекал пользу.

Правда, порой и Майрон не мог ничего сделать. Время от времени то дева, то юноша, то взволнованная мать, крепко ухватившая чадо за руку, отшатывались и, тихо или громко, уходили. Гимилькар был уверен, что их пугали не слова демона — совершенно обычные, а глаза. Серые и холодные, они могли зажечься так ярко, что казалось, чародей мог поджечь одним взглядом весь дом, а не то, что одного человека. Одних его взгляд завораживал, а вот других заставлял ужасаться и бежать.

— Салоны несколько утомительны, — закончил мысль Гимилькар. — Вы не находите? Одни и те же вопросы, как будто люди не могут придумать ничего более оригинального.

— Салоны полезны, — спокойно заметил Майрон, не оборачиваясь. — Я знакомлюсь с людьми, они — со мной.

— Это само собой, — быстро согласился Гимилькар. — Но на свете есть и более интересные вещи. Я мог бы показать вам одну из них. Как раз сегодня.

— Сейчас? — демон наконец оторвался от заоконной темени, глаза неярко блеснули. — Сейчас за полночь, в такое время салоны заканчиваются, а не начинаются.

— Верно, но то — обычные салоны, — Гимилькар с трудом сдержал торжествующую улыбку. — Доверьтесь мне, и я покажу вам кое-что действительно стоящее.

— Показывайте, — Майрон чуть наклонил голову, а затем вновь отвернулся к окну.

— Пароль! — потребовал господин в маске, кутаясь в плащ.

— Чертополох и камин, — произнёс Гимилькар полушёпотом. Он тоже был в маске и плаще, как и его молчаливый спутник. Майрон притушил огонь в глазах и выглядел самым заурядным адунаим.

— Проходите, — страж отодвинулся, открывая дверь и спуск за ней.

Редкие факелы на стенах оставляли часть лестницы во мраке, так что все вынуждены были идти медленно, держать руками за стены, нащупывая каждую ступеньку. Майрона, разумеется, все эти ограничения не касались, он видел и в темноте, словно кошка, и все же он шёл следом за Гимилькаром так же медленно. Наконец, бесчисленные ступени закончились, придворный нашарил чёрный бархатный занавес, и, отодвинув его, попал в большой зал, освещаемый лишь свечами на столиках. В полумраке угадывались силуэты: за каждым столиком сидели люди в масках — иногда по одному, чаще — по двое-трое. Придворный пробрался к свободному месту, его спутник бесшумно опустился на стул напротив. Тишина царила необыкновенная. У столика возникла тень — слуга в маске молча поставил по бокалу вина перед каждым, и блюдо с полосками копчёного мяса, сыра, фруктами.

Внезапно в конце залы зажглись факелы — из мрака выступила небольшая сцена, скрытая, как и вход, занавесом. Он распахнулся, и Гимилькар уставился на сцену, едва сдерживая волнение. Он уже знал, что там будет, но каждый раз вздрагивал от острого предвкушения главного блюда. На сцену вышел человек, чья маска была не просто чёрной — она изображала ухмыляющийся череп.

Тема кончины была строго табуирована на Острове. Такое откровенное изображение приметы смерти бросало вызов обычной морали. Что ж, тем занятнее. Сейчас из центра внимания демон превратился в невидимку, в наблюдателя.

— Господа, — начал человек на сцене. — Ешьте, пейте! Сегодняшнее наше собрание в честь новолуния посвящено ему — князю Вечного Покоя. Я рад представить вам его новые танцы!

Никто не проронил ни звука. Человек на сцене поклонился, сделал шаг, растворяясь в темноте, уступив место новым персонажам. Взвыла скрипка, и под надрывно-печальную мелодию в тусклые круги света вплыли двое. Один актёр изображал даму, видно, совсем не юную, но все еще не желающую оставить свет. Она красилась и пудрилась, надеясь скрыть морщины и придать блеску глазам. Вот она на балу, и к ней подходит кавалер — весьма благообразный господин. Они танцуют, но дама не видит: когда господин поворачивается к публике спиной, показывается скалящийся череп. Под видом кавалера на балу к даме явился сам Чёрный Жнец. Они танцуют все быстрее и быстрее, дама не в силах поспевать, она умоляет остановиться — но всё напрасно. Музыка летит в бешеном темпе, пока дама не падает на пол, бездыханная. Занавес закрывается, скрывая печальную сцену. Публика не аплодирует, но раздаётся общий вздох.

Затем занавес снова распахивается, на сцене — новый танец. Смерть меняет обличья и подкрадывается к самым разным людям то в виде слуги, то в виде торговца зеленью, а то — в образе гонца со срочным письмом. Каждый раз люди не могут понять, что происходит, и оказываются в объятьях Жнеца. Аристократы и простолюдины, мужчины и женщины — но конец один. Смерть кружит их в своём зловещем танце — и всё обрывается.

— Господа, — на сцену снова вышел человек-скелет. — Наш вечер заканчивается. Перед каждым из вас — последний бокал вина. Выпейте и узнайте, не заберёт ли князь и вас нынче ночью. В одном из бокалов может быть яд. А может, и нет. Скоро узнаем! Смелее, господа!

Вот оно, главное блюдо! Гимилькар, дрожа, протянул руку к бокалу, принесённому бесшумным слугой. Поднёс край к губам, отчаянно желая, чтобы напиток оказался не отравленным.

— Не волнуйтесь, яда тут нет, — шепнул Майрон одними губами.

Гимилькар едва сдержал разочарованный вздох. Он выпил вино — теперь это было лишь обычное вино, даже не из самых дорогих, а не шаг, отделяющий жизнь от смерти.

— Зачем вы сказали? — Гимилькар уже не сдерживал досаду. Выйдя так же, как и вошли — молча и поодиночке, странный клуб растворился в подступающих предрассветных сумерках. Всю дорогу до особняка придворный молчал, и лишь теперь позволил своему разочарованию вырваться наружу.

— Чтобы вы не волновались, — Майрон приподнял бровь, он внимательно смотрел на придворного.

— Но ведь в этом и весь смысл, — Гимилькар махнул рукой.

— Поясните, — потребовал демон.

— Это игра, — Гимилькар развел руками в попытке найти слова. — Никто не знает, где находится яд, в каком бокале. Может, его вообще не вынесли в зал. Нужно выпить — если жив, яда нет. Это… это завораживает. Бодрит. Будто заново родился.

— О, кажется, понимаю. Вы играете в смерть, чтобы почувствовать над ней власть. Я прав?

— Да, именно так, — Гимилькар облегченно выдохнул — демон, как обычно, подобрал самые точные слова. — Когда пьешь, и ничего не случается, это словно побеждаешь смерть. Словно он не смеет тебя коснуться.

— Ни в одном бокале не было яда, — Майрон, к досаде придворного, продолжал разрушать иллюзию. — Его вообще кто-нибудь когда-нибудь клал? Кто-нибудь умер, вы это видели?

— Ну… нет, — неохотно признался придворный. — Но говорят, пару раз такое было. Чей-то двоюродный брат… или зять…

— Слухи и сплетни, — отрезал демон. — Никаких доказательств.

— Это всё, наверное, довольно глупо выглядит, — признал после паузы Гимилькар. — Особенно с вашей точки зрения. Иллюзия смерти, иллюзия победы. Но откуда вам знать, что значит — бояться смерти? Вы ведь никогда не умирали и с неизбежностью кончины дел не имеете.

— Я знаю больше, чем вы думаете, — в глазах Майрона сверкнули холодные, мертвенные огоньки. — Гимилькар, можете ответить на один вопрос? Как это у вас вообще происходит? Как вы умираете? Я не имею в виду физические процессы — с этой стороной я знаком хорошо, люди устроены одинаково — что низшие, что вы. Но как вы это видите? Что происходит, когда приходит время умирать?

Придворный задохнулся. Вопрос Майрона не просто находился за рамками приличий — он будил очень болезненные воспоминания. Такие, от которых Гимилькар предпочел бы избавиться.

— Вы, наверное, знаете — мы стареем иначе, чем низшие, — глухо заговорил придворный. — Достигаем расцвета сил лет в пятьдесят, а потом живём, почти не изменяясь, лет двести или более. Это уж кому как везёт. Конечно, для королевского дома другие правила, они живут порой и по двести пятьдесят, и по триста. Но, так или иначе, а жизнь подходит к концу. Сначала человек чувствует усталость — ему становится всё неинтересно, он с трудом занимается делами, больше отдыхает. Затем приходят первые признаки упадка — силы тают, появляются морщины. С этого времени старение стремительно — лет десять, и человек превращается в развалину. Память как решето, он забывает простейшие вещи, под конец и родных не узнает. Тело отказывается ему служить: он не может встать, затем сидеть, лежит в постели, и его кормят с ложечки кашей, словно младенца. А потом…

— Рассказывайте дальше, — почти приказал Майрон, и Гимилькару ничего не оставалось, как подчиниться. Он не хотел, ужасно не хотел вспоминать всё это, но отказать было немыслимо.

— Потом он начинает задыхаться. И стонать от боли — в сердце, в животе, везде. Он не может есть, даже пить не может. Только задыхается и стонет. И потеет. И так — несколько дней. Пока, наконец, его не начинает трясти — несколько часов. А потом он затихает. Можно обмывать и бальзамировать. И хоронить. Ночью, в семейной усыпальнице в саду. У нас похороны — всегда ночью.

— Вы ведь видели это всё, — Майрон задумчиво склонил голову к плечу. Гимилькар не мог даже пошевелиться, будто взгляд демона сковал его железным обручем. — Всё, от первых признаков до последнего выдоха. У вас умер кто-то из близких? Где ваш отец, Гимилькар?

— Он умер, — придворный с трудом разлепил губы, во рту пересохло. — Он женился поздно, на женщине гораздо его моложе. И умер несколько лет назад. Я был при нём.

— Вот как, — протянул Майрон. Внезапно Гимилькар почувствовал себя свободным от оков, он вновь сам распоряжался собой. — Печально.

Но глаза демона оставались холодными, а лицо — спокойным.

— Да идите вы, — пробормотал Гимилькар неожиданно грубо.

Он развернулся и бросился в сад, вытирая на ходу слёзы. «Вот треклятый колдун! Нынче же попрошу у его величества другую работу — наплевать, что он будет недоволен, на всё наплевать — лишь бы больше не иметь с ним никаких дел!» Гимилькар чувствовал себя выпотрошенным и брошенным, словно рыба в лодке рыбака. Его заставили вспомнить и произнести то, что он никогда никому не рассказывал, даже матери. Самые темные, жуткие воспоминания, которым место в самых глубоких уголках разума. В эти мгновения Гимилькар ненавидел демона, от всей души.

Майрон качнул головой. Какие же они нежные, хрупкие. Точно мотыльки — стоит немного стряхнуть пыльцу с крылышек, и не сможет летать. Демон тихо вздохнул — люди часто разочаровывали его. Вот Гимилькар, казалось, мог бы уже понять, с кем имеет дело, так ведь нет. И так каждый раз — приходится доказывать, объяснять, искать подход. Нет, он не будет гнаться, он подождёт.

— Гимилькар, — придворный обернулся, но никого рядом не было.

Он уже не был уверен, слышал ли голос или это просто игра воображения. Тщательно вытерев лицо платком, придворный высморкался и, решительно сжав кулаки, отправился к чародею. Он, Гимилькар, не будет молчать, он не мальчишка какой-нибудь, не слуга из низших, его нельзя вот так брать и выворачивать наизнанку, он скажет…

Искать долго не пришлось — Майрон стоял на восточном балконе и смотрел в горизонт. Быстро, чтобы не дать себе передумать, Гимилькар подошёл к чародею.

— Послушайте… — начал было придворный сердитым тоном.

— Посмотрите, как красиво, — перебил его Майрон.

Гимилькар невольно взглянул. Туман белым покрывалом плыл над землёй, ветерок колыхал его, а далеко на востоке, на горизонте поблёскивало зеркало моря. Казалось, прямо из него, на светлеющее на глазах небо поднимается огромный сияющий полумесяц — краешек Солнца. Это было действительно красиво, но в этот момент Гимилькар почувствовал мурашки на коже — его слуха коснулась мелодия. Негромкая, не та, что укрощала шторм, но не менее завораживающая. Птицы, по своему обыкновению, беспечно щебечущие, замолчали, услышав её — ибо в песне этой были и голоса птиц, и легкий ветерок, и свет. Солнце тоже было частью песни, невероятно нежной и сильной одновременно. Как будто бы существо, парящее рядом с Гимилькаром, не просто встречало рассвет — оно творило его — и весь мир — заново. И в этом новом, ярком и чистом свете первого в мире утра растворилось без остатка всё то, что мучило Гимилькара много лет — его глупый страх тени смертной. Гимилькар в эти минуты был совершенно свободен. Ему казалось, что он тоже парит, не касаясь земли, и может полететь буквально, словно птица, над зелёными холмами и долинами Острова.

Когда солнечный шар весь взошёл над горизонтом, Майрон закончил. Гимилькар уже не мог понять: как, как он мог ещё недавно думать уйти от одного из Сил этого мира? Известные ему боги жили на Западе, и никогда не показывались. А он… Майрон был рядом — только руку протяни. «Из любви». Всё просто.

— Простите, я… — Гимилькар начал что-то сбивчиво объяснять, но осёкся под спокойным взглядом.

— То, что вы показали мне нынче ночью, было действительно полезным, — Майрон взглянул на сад — чего-то не хватало. Ах да. Демон взмахнул рукой, и сад наполнился звуками птиц. Вот теперь всё, рассвет исполнен.

— Пойдёмте, сегодня у нас много дел, — Майрон направился в кабинет.

Гимилькар, не взглянув на сад, старался не отставать. Позже, поймав яркую искру солнца, заглядывавшего через оконные занавеси, на вилку, придворный улыбнулся. Теперь он знает один, самый важный секрет. И до времени сохранит его.

7.

Джинн приходит с дарами, и не лжёт о себе. Принимай и не принимай. Имеющий уши да услышит, иначе — смерть.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

Праздник был в самом разгаре: вечерние сумерки взрывались цветными огнями фейерверков. Все дети города, казалось, высыпали на улицы, хотя в этот час им полагалось ждать сказок родителей в кроватках. Люди покупали сладости, мелкие безделушки, окружали фокусников и сказителей с лютнями — словом, приятно проводили время. Компании молодых, да и не только молодых людей шатались из одного заведения в другое, но Элендиль обходил их стороной. Многие узнавали Нимрузира, сына лорда Андуниэ, капитана Гаваней Роменны — сложно было не узнать самого высокого человека Острова, возвышавшегося над толпой, словно великан из сказок. Бродя по улицам без определённой цели, просто пропитываясь запахами медового напитка, яблок и корицы, Элендиль время от времени покупал какому-нибудь малышу засахаренный фрукт, или яблоко в карамели, или сахарный кораблик на палочке. Собственные дети капитана были уже слишком большие для подобных штук. Их заботили уже не сладкие корабли, а дела государственные, ну и сердечные. Как быстро прошло время — вот ты отец двух очаровательных ребятишек, но прямо на следующее утро в твоём доме уже два взрослых человека, подумал Элендиль, покупая пригоршню конфет. Несмотря ни на что, он любил эту атмосферу праздника, когда и многие взрослые впадали в детство, в хорошем смысле.

Рассовав пригоршни конфет по карманам и мимоходом раскланявшись с какими-то знакомыми, Элендиль свернул в довольно тёмный, освещённый единственным факелом переулок, чтобы выйти короткой дорогой к дому одной вдовы, которую всегда навещал в это время. Муж той женщины утонул, а Элендиль никогда не забывал семьи тех, кто был у него под началом. Конечно, ей выплачивался соответствующий пенсион, но важно было и личное внимание. Однако пройти переулок быстро у капитана не вышло: там уже стояла очередная пьяная компания. Поморщившись, Элендиль уже было собрался повернуть и пойти другой дорогой, однако заметил, что компания стояла не просто так: видимо, они наткнулись на какого-то прохожего, и теперь не давали тому прохода. Великан нахмурился и подошёл поближе.

— Ну покажи, покажи нам какой-нибудь фокус, — издевательски тянул один из молодых людей. В плащах и полумасках они походили на героев какого-нибудь разудалого разбойничьего романа, и, видимо, так себя и ощущали. — Ты же колдун? Так сколдуй чего-нибудь!

Все рассмеялись, а Элендиль продвинулся вперёд: им овладело дурное предчувствие. Так и есть: компания прижала к стене не обычного беднягу, не знающего, как сбежать от куролесящих господ, а его. Зигура. Демон стоял, выпрямившись, не касаясь стены дома, неподвижно, без какого-либо выражения на лице, как будто бы здесь находилась лишь его оболочка, а дух витал где-то в иных сферах.

— Король Людей, — продолжал юнец, и вдруг выхватив меч из ножен, приставил его к груди чародея. — А я знаю, каково твоё настоящее имя! Саурон! Что это значит, а?

Компания неуверенно забормотала.

— Саурон — значит вонючка! Вот как тебя звать по-настоящему!

Компания рассмеялась. Элендилю происходящее сильно не понравилось — и отсутствие реакции Зигура на оскорбление тоже. Даже человек бы что-то сказал, не то, что древний и гордый дух. Юноша же произнёс имя, которым его наградили эльфы в дни былые. А это уже означало, что хоть кое-как, но юнец был знаком с преданиями Верных. Скверно.

— А ну, прекратить! — скомандовал великан своим самым капитанским голосом. Юнцы вздрогнули, быстро опознали пришедшего, попятились.

— Лорд Нимрузир, — мальчишка смутился, вложил меч в ножны и, кажется, покраснел. — Мы просто шутили…

— Это недостойное поведение, адунаим не должны себя так вести, — отчеканил капитан. — Вы не его унижаете, вы себя унижаете. Извинитесь, немедленно.

— Извините, лорд капитан…

— Не передо мной извиняйтесь. Перед ним, — Элендиль кивнул на замершую у стены фигуру.

— Но он же… пленник…

— Пленник его величества, — поправил Элендиль. — Тем более вы не должны себя так вести. Оскорблять того, кто не в равном с вами положении — вдвойне гнусно. Извиняйтесь, если хотите сохранить свою честь.

— Извините… — юнцы нестройно произнесли это.

А Зигур смотрел не на них — на Элендиля, и тот почувствовал, что колдун — не статуя и не оболочка, а очень даже живое и внимательное существо. Холодок прошёл по спине великана. Зигур был среднего для адунаим роста, то есть ниже Элендиля почти на голову. И теперь смотрел снизу вверх, ощупывая взглядом. В свете одинокого факела чародей казался тонким и хрупким. И немного растерянным. И очень юным — практически ровесником тех, кто его задирал сейчас. Только вот глаза горели нездешним огнём, похожим на сверкание пламени из-под углей.

Демон, осторожно втягивая воздух, чувствовал интерес высокого человека к нему. Разумеется, Майрон давно мог бы укротить самонадеянных птенцов одним взглядом. Но рассудил: сейчас лучше бы вести себя как можно тише, а демонстрация возможностей подождёт более подходящего случая. И вот его терпение принесло плоды.

— Прощаю, — наконец произнёс пленник, даже не взглянув на склонивших головы задир.

Ничего, потом поквитаемся.

Юнцы с облегчением ретировались, оставив Элендиля наедине с колдуном.

— Почему? — тут же задал вопрос Зигур, в голосе его прозвучал неподдельный интерес.

— Почему что? — Элендиль тут же мысленно обругал себя, но было поздно.

Не следовало начинать вести разговоры с демоном, он же обещал отцу, что не будет этого делать. Но ситуация-то была безвыходной.

— Почему вы вступились? Могли бы и мимо пройти, — пояснил Зигур. Он по-прежнему пожирал Элендиля глазами, отчего капитану делалось неловко. — Вы ведь сын лорда Андуниэ, верно? Фамильное сходство налицо.

— Да, я его сын, — не стал отрицать очевидное Элендиль. — Ну как почему — потому, что так нельзя. Может, у вас где-то и принято унижать других, мы же считаем, что достоинство — это когда хранишь достоинство других. Даже врагов.

— У нас — это в Средиземье? — Элендиль не успел кивнуть, как Зигур перешёл к новой теме: — Ваше имя — Нимрузир?

— Так меня называют, — Зигур задавал вопросы с такой скоростью, что Элендилю ничего не оставалось, как отвечать, придумать, как выйти из положения, времени не оставалось. Да и хотелось ли?

— Имя содержит корень «нимри», что на всеобщем означает «сияние», но одновременно это — и обозначение эльдар. Потому, вероятно, что эльдар любят звёзды, которые сияют… Но дома вас называют Элендиль?

Элендиль моргнул. Зигур не только точно угадал, но и произнёс это имя правильно, с такими интонациями, какие Элендиль давно не слышал. Демон говорил, как древние эльфы. «Валинорско-нолдорское произношение» — отметил учёный-языковед в голове капитана.

— Что мы всё обо мне, — наконец великан нашёл, как повернуть разговор в нужную сторону. — Почему вы один? Где ваши сопровождающие?

— Не знаю, — Зигур неопределённо повёл рукой — сверкнула золотая искра колечка. — Наверное, потерялись. Там было столько народу…

— Вы заблудились?

— Не думаю. Чтобы заблудиться, нужно иметь цель пути. У меня её не было.

— Вы гуляли? — Элендиль лихорадочно соображал, как ему поступить. Оставить Зигура бродить по праздничному городу одного, без присмотра, казалось ему неподходящим. Кто знает, что он может натворить.

— Гулял… Да, — демон слегка склонил голову к плечу, вслушиваясь в слово. — Я много слышал о вас, и только хорошее. И кое-какие ваши высказывания до меня доходили, как, думаю, и мои — до вас. Но знаете, этот заочный диспут… Посредники всегда привносят искажения, они не повторяют сказанное в точности. Даже секретарь, который якобы записывает слово в слово, теряет интонацию и контекст. Вот почему так важен прямой контакт. Вы не находите?

Элендиль отлично понимал, на что намекает Зигур. Как только до дома лордов Андуниэ стали доходить слухи, что Зигур, хотя и в сопровождении, появляется, где хочет, и говорит там речи, смущая людей, капитан решился поговорить с отцом.

— Зря мы молчим, — говорил он мрачному Амандилю. — Это не очень хорошая тактика. Да, мы по-прежнему сохраняем влияние среди наших, и Верные стараются не слушать Зигура, но множество людей, по наивности и невнимательности, его услышат и поверят. Так не лучше ли спорить с ним, наглядно показывая, где он лжёт? Показывая и нашу точку зрения?

Амандиль тогда всё-таки скрепя сердца дал благословение Элендилю, взяв с него обещание не вступать с Зигуром в прямые дискуссии, а действовать как бы за спиной — опровергать его слова в обществе, но без личных встреч. Лорд Андуниэ был уверен, что каждый, завязавший разговор с Зигуром, непременно подпадёт под его власть, рано или поздно. И Элендиль обещал. И не собирался нарушать своё обещание, хотя, чего там, себе он мог признаться — Зигур вызывал в нём жгучее любопытство. Тот, кто видел древние дни, немало мог бы рассказать. Правда, со своей стороны.

— Я отведу вас к какому-нибудь арату…

— Тогда моему провожатому попадёт, — Зигур сложил руки у груди. — Пожалуйста, Гимилькар очень старательный, не его вина, что в этой толпе он немного растерялся. Он и так изводится из-за каждого пустяка.

— Хорошо, — Элендиль сдался под этим умоляющим взглядом, убеждая себя, что ему просто жаль невинного человека. — Давайте поищем вашего Гимилькара. Но я думаю, это будет непросто, народу на улицах всё ещё много.

— Мы можем подождать в каком-нибудь тихом месте, пока большинство разойдётся, — предложил Зигур. — Потом будет легко нам найтись.

— Так и поступим, — Элендилю было жаль вдову, но вести в её дом Зигура он точно не хотел. Зайдёт завтра, что поделать.

— Я нарушаю какие-то ваши планы? — Зигур, казалось, читал его мысли, и это пугало. Но одновременно и завораживало. — Не надо ничего менять. Вы зайдите, к кому хотите, я постою недалеко. Обещаю, не сдвинусь с места, никуда не пропаду и ничего не сделаю такого, что навредило бы кому-либо.

— Невзирая на обстоятельства? — Элендиль позволил себе чуть улыбнуться. Зигур выпалил обещания так, словно бы делал это каждый день, как мальчишка. — Что, если какие-нибудь подвыпившие юнцы снова вступят с вами в перепалку?

— Мне до них нет дела, — пожал плечами демон. — Это мирный край, у вас же по улицам не рыщут орды разбойников, не случается внезапно государственный переворот, сын не свергает отца, и всё в таком роде?

— Ничего такого, — подтвердил Элендиль, сразу вспомнив напряжённые дни последних лет.

Зигур развёл руками.

— Ладно, тогда постойте вот здесь, я быстро. Если Гимилькар вас найдёт, тоже никуда не уходите. Я должен убедиться, что всё в порядке, — произнёс Элендиль, найдя подходящее, как ему казалось, место — под большим раскидистым деревом. Деревья в Арминалете были редкостью, но несколько всё же имелось, и вот под одним из них Элендиль и оставил чародея.

— Вы найдёте меня здесь, когда бы ни пришли, — заверил демон, и Элендиль ощутил холодок по спине. «Он не шутит».

Верить Врагу — дурная мысль, но в такой мелочи — ничего страшного? К тому же Зигур был пленником, хоть и почётным, и деться с Острова всё равно никуда не мог. Не было никакого смысла ему сбегать, и всё же Элендиль не стал рассиживаться у вдовы, а она, поняв, что гость торопится, не настаивала на чае. Только дала кусок пирога, секрет которого женщины её семьи передавали из поколения в поколение, а Элендиль отдал конфеты ребятишкам — мальчику и девочке.

Выскочив из дома, капитан быстро прошёл туда, где оставил Зигура. Тот и в самом деле находился там, даже, кажется, в той же позе. Демон, набросив капюшон плаща, смотрел на праздничную толпу, не замечавшую его в глубокой тени.

— Ну, вот, теперь пойдёмте… — начал было Элендиль, но тут его прервал громкий плач. Обернувшись, капитан понял, что дети моряка, видно, улизнув от матери, тайком отправились за ним, едва поспевая своими маленькими ножками за широкими шагами великана. Мальчик упал, и, рассадив коленку, зарыдал, размазывая слёзы по лицу.

Не успел Элендиль что-либо сделать, как вперёд метнулась тень. Зигур поднял ребёнка, от неожиданности замолчавшего, отряхнул, заглянул в огромные растерянные глаза.

— О чём плачешь, сын морского народа?

— А папа когда вернётся? — вдруг спросил малыш, всхлипывая. — Мы думали, дядя капитан привёл и папу, раньше они всегда приходили вместе…

Тут и девочка, стоявшая рядом, заплакала прегорько.

— Ох, дети, — только и сказал Элендиль, покачивая головой.

Зигур бросил на капитана быстрый взгляд, затем поставил мальчика рядом с сестрой, опустился на колено.

— Понимаю, потерять отца в таком юном возрасте — большое несчастье. Я не могу это исправить, дети, не могу вернуть ушедшего за Завесу. Но кое-что сделать могу. Держите, — Зигур ловко, словно фокусник, достал из-под плаща пару сияющих тихим светом шаров. Размером они были примерно с кулак взрослого человека, и светились белым светом, словно звёзды.

Дети удивлённо раскрыли глаза и рты, взяв по сияющему чуду. Элендиль дёрнулся, не зная, что задумал колдун — но тот лишь сделал успокаивающий жест.

— Смотрите внутрь, — велел он детям. — Представьте то, что хотите увидеть — и оно будет там!

Дети, словно заворожённые, уставились в волшебные шары. Вскоре их лица осветили радостные, светлые улыбки. Элендиль выдохнул — всё-таки он не доверял Зигуру, и каждый шаг демона вызывал подозрение. Но всё выглядело лишь безобидной забавой.

Вскоре другие дети, углядев новые игрушки, начали подходить к Зигуру и требовать того же и им. Демон выдал целую кучу шаров — непонятно, где они у него помещались, возможно, он творил их прямо из воздуха и темноты — и дети расселись на лужайке под деревом, рассматривая свои сны и любимые сказки.

— Прошу прощения, а сколько это стоит? — вопросил прохожий, явно принявший Зигура за ярмарочного торговца.

— Это бесплатно, — сдержанно ответил демон.

— Да? Тогда можно мне парочку? Принесу домой…

— Сожалею, домой нельзя. Только здесь и сейчас. И детям. Вы — ребёнок? — Зигур одарил зеваку таким взглядом, что тот попятился.

— Но я могу заплатить! — крикнул прохожий, и, не дождавшись ответа, удалился.

Элендилю вдруг стало смешно.

— Могли бы продавать свои шарики за хорошую цену, — поддел он Зигура. — Такую выгоду упускаете! Люди бы часами проводили в очереди, лишь бы заполучить подобный шарик!

— Я не коробейник какой-нибудь, не бродяжник, — Зигур осёкся, склонил голову к плечу, разглядывая откровенно улыбающегося Элендиля. — А, вы шутите! Ну да, люди хотят видеть свои мечты наяву, как будто бы это что-нибудь изменит. Ладно, дети, посмотрели, и хватит! Пора домой, время позднее.

— Ну ещё немножко, пожалуйста, — дети никак не хотели выпускать из рук волшебные шары, но Зигур строго покачал головой.

— Шарикам тоже нужно отдыхать, они устали. Видите, там, наверху, звёзды?

Дети тут же задрали голову к небу.

— Звёзды — это родители ваших сказок, и они ждут их обратно, — заявил Зигур серьёзно. — Отпустите их сейчас, и они вернутся к вам снами. Но если вы попытаетесь их удержать — станут кошмарами. Отпускайте!

Чародей хлопнул в ладоши, и дети, вздыхая, нехотя вытянули руки. Десятки светящихся шариков поплыли вверх, пока не превратились в искорки в ночном небе, а затем погасли и они. Дети разбрелись по домам, всё ещё полные восторга, а Элендиль поймал себя на том, что маленький урок, походя данный Зигуром, тронул и его. «Быть может, мы ошибаемся? Он не хочет нам вреда? Сейчас не хочет».

— Красиво, — Зигур смотрел на огни столицы, положив руки на парапет.

Старая башня вся заросла плющом, ступени, идущие по внешней части стены, немного обвалились, но сама она стояла всё ещё крепко. В детстве Элендилю казалось, будто бы он взбирается к самым облакам. Это было тихое место, великан только боялся вспугнуть какую-нибудь влюблённую парочку, но сейчас на башне, к счастью, никого не было. Почти вся столица была видна с неё. Цветные огни тут и там, взрывы фейерверков — город напоминал чудесный сад с диковинными светящимися цветами. Сложно сказать, какие чувства испытывал демон — лицо его оставалось бесстрастным, но Элендиль осторожно предполагал, что зрелище ему нравится. Демона вообще было сложно понимать, он почти не показывал эмоций, не улыбнулся ни разу, даже когда обращался к детям.

— Зигур, я могу задать один вопрос? — Элендиль слегка склонился, избавляя собеседника от необходимости высоко запрокидывать голову, встречаясь с ним взглядом. Капитан часто так делал.

— Майрон, — чародей коротко взглянул на Элендиля и вернулся к созерцанию города. — Зигур — это же означает колдун или чародей на вашем языке. Неплохо, но моё настоящее имя — Майрон. Мне было бы приятно его слышать. От вас. Вопрос задать можете. Скорее всего, я дам ответ.

— Майрон — это на каком языке? — Элендиль едва успел произнести это и тут же сообразил, что попался — спросить-то он хотел о другом.

— Это квэнийское переложение валарина, — с готовностью откликнулся демон. Теперь он повернулся к Элендилю и внимательно всмотрелся, кажется, прямо в душу, отчего было немного неприятно, как будто бы кто-то прошёлся по спине холодными пальцами. — Оригинальное моё имя слишком длинное, да вы и не произнесёте его правильно.

— Вот как, — Элендиль хотел было спросить, что это имя значит и кто его дал, но вовремя прикусил язык.

— Но вы же не об этом хотели поговорить? — напомнил демон. — Да спрашивайте уже, не мнитесь, я же сказал, что скорей всего отвечу.

— Зачем вы здесь? В Анадунэ?

— То была не моя воля, его величество так решил, — демон слегка пожал плечами.

— Но вы сдались, и не могли не понимать, что за этим последует, — упорно гнул своё Элендиль. — Вы могли бы скрыться и избежать плена и сопутствующего унижения.

— Вы всегда задаёте один и тот же вопрос, — Майрон слегка наклонил голову. — Все его задают. Словно вы вообще не предполагали такой исход. Но поход короля был одобрен Советом, и даже ваш отец, насколько я знаю, не возражал. Так чему так изумляться сейчас? Поход мог кончится несколькими результатами: я мог разбить вашу армию, я мог скрыться, я мог сдаться. Всё, не так уж и много.

— Ещё один вариант вы забыли. Король мог вас убить.

Элендиль невольно начал втягиваться в этот разговор. Внешность демона, его речи и поступки никак не вязались с тем, что капитан вычитал в древних преданиях и письмах из Линдона, бережно хранившихся в его семье поколениями.

— Теоретически мог бы, — Майрон снова взглянул на город, затем повернулся к Элендилю. — Однако сдавшегося добровольно нужно как минимум судить, по вашим же законам, так ведь?

— А, так вот какова причина! — Элендиль чуть не хлопнул себя по лбу от досады — это был лёгкий вопрос, он сам бы мог додуматься до ответа.

— Одна из причин, — произнёс Майрон с бесконечным терпением. — Есть и другие, всё не так примитивно. Хотите узнать их?

— Я хочу узнать кое-что другое, — быстро произнёс Элендиль, и Майрон поощрительно кивнул, точь-в-точь как учитель, заметивший старание ученика. Демон казался моложе капитана, но Элендилю доводилось видеть эльфов. — Я слышал, будто вы говорили о том, что не любите войну и предпочитаете мирный путь. Но помилуйте, а как же нападения ваших сил на наши форпосты и колонии? Вы собирали народы под свою руку, жестоко. Я сам слышал рассказы уцелевших, чудовищные рассказы, надо признать. Как это всё вяжется с вашими словами?

— Я в самом деле не люблю воевать, — лицо Майрона не дрогнуло, только глаза засияли ярче, как будто бы поймав свет фейерверков, да в голосе появилась какая-то новая интонация. — Вам, должно быть, рассказывали о крепостях и целых городах, сровнённых с землёй, о поселениях, в которых не осталось ни одного живого человека и даже животного? Звучит чудовищно, согласен. А знаете, что ещё более чудовищно, безобразно и отвратительно? Люди, оставшиеся наедине с собой. Природные стихии им враждебны, люди рождаются слабыми, голыми, без шерсти и клыков, как у животных, без бессмертия и владения телом, как эльфы. Холод, голод, болезни — их постоянные спутники. Ещё прибавить диких зверей, камнепады, обвалы, разливы рек, извержения, землетрясения… Возможно, жители Острова и забыли об этом, но люди Средиземья живут так, посреди всех этих опасностей. Но знаете, что самое отвратительное? Вражда. Люди сами по себе, без всякого вмешательства, затевают войны друг с другом, по ничтожному поводу.

Элендиль наклонил голову сильнее — в словах Майрона была правда.

— Хуже всего людям приходится, когда налаженный порядок рушится. Когда было государство, какое-никакое, пусть с жадными и дурными властями, но с каким-то порядком. И вот — вторжение врагов, или разгул стихий, государство разрушается — и люди остаются сами по себе. На руинах. Они уже не умеют вести первобытный образ жизни, да их и слишком много для этого. Кто-то посильнее сколачивает шайки разбойников. Остальные вынуждены как-то искать себе пропитание. Что будет делать ремесленник, когда его мастерская разорена, а покупатели не имеют средств? Что будет делать крестьянин, когда его поле сожжено? Не говоря уж о чиновниках, поэтах и других людях умственного труда. Кто им заплатит? В результате — тысячи голодающих и нищих. Вы видели, что происходит там, в оставленных без попечения землях? Я видел. Люди варят лебеду, поедают трупы сородичей, охотятся на соседей. Родители вынуждены продавать своих детей в рабство, или оставлять в диких местах, чтобы не видеть, как они умирают. Болезни распространяются со страшной скоростью. Целые области вымирают, и тела лежат вдоль дорог — их некому хоронить. Вот что происходит.

Майрон произнёс всё это почти бесстрастно, чётко выделяя каждое слово, будто гвозди заколачивал, только в конце голос слегка изменился. Чародей отвернулся и смотрел на сияющий огнями город какое-то время. Элендиль тоже молчал — демон затронул мрачные вещи, которым сам он был свидетелем. И увы, знание людей приводило Элендиля к выводу, что далеко не всегда в распрях и разорении был виноват Саурон.

— Вы что же, хотите сказать, что воевали, чтобы освободить людей от войн?

— Именно, — Майрон слегка кивнул, чем снова напомнил Элендилю учителя, хвалящего ученика за удачную догадку. — Вернее, я хотел бы сделать всё мирно, и многие действительно признали мою власть, ведь я приходил с дарами. Земледелие, знаете ли, ремёсла, архитектура, науки… Всё, что способствует прогрессу, выходу людей из их жалкого состояния. Я ведь люблю Средиземье, и народы, в нём обитающие, и хотел бы внести в их жизнь обустройства, дабы они могли наслаждаться теми же благами, что и вы. Но есть люди, слишком трусливые и суеверные, или боящиеся потерять ту власть, что у них есть, или им кажется, что перемены несут угрозу их хрупкому порядку. Они сопротивляются. Я вынужден действовать. А сожжённые крепости… Это для уменьшения количества жертв.

— Уменьшения? — Элендиль подался вперёд. — Каким образом смерти способствуют уменьшению жертв?

— Если поселение ожесточённо сопротивляется, несмотря на хорошие условия сдачи — я же не зверь какой-нибудь, всегда предлагаю условия: жизнь, сохранение имущества, даже сохранение статуса, просто под моей рукой, карьеру, славу… Так вот, если один кто-нибудь отказывается, то другие следуют его примеру. Чтобы этого не происходило, приходится его уничтожать. Оставить одного-двух из поселения и убить остальных. Выжившие быстро распространят слухи, и большинство предпочитает сдаваться при приближении моей армии. И, поверьте, жертв было куда меньше, чем рассказывают. Меньше, чем в их собственных войнах. И куда как меньше того, что могло бы быть, если бы я не применял эту тактику.

— Выглядит очень жестоко, — заметил Элендиль. Он вспыхнул и чуть было не высказал демону всё, что думает, но вовремя удержал язык, лишь сжал кулаки. — А как же достоинство, уважение к чужой жизни? Куда ведёт ваша логика, чем оборачивается для них?

— Эффективностью, — в глазах Майрона сверкали искры огней, хотя фейерверки и стихли. — Да вы и сами воюете в Средиземье, что же, исключительно защищаясь? Не ради установления благой власти над народами?

Элендиль молча склонил голову.

— И налоги собираете, и в рабство уводите… Бросьте, мы не так уж и отличаемся в методах. Да, возможно, и в целях.

— Не все в этом участвуют, — проговорил великан тихо.

— Не все, — легко согласился демон. — Ваша семья не такова. Но вот как объяснить это людям, которые разбегаются, едва завидев чёрные паруса?

И снова Майрон был прав. Участвовал или нет — но быть адунаим значило для Элендиля нести общее бремя.

— И всё же, можно же придумать другой выход, — упрямо продолжал великан. — В прошлом люди получали от нас знания без завоеваний. А мы сами получили их от эльфов, хотя ныне об этом вспоминать и не принято. И что насчёт эльфов? Допустим, с людьми у вас не воевать никак не получается, но эльфы?..

— Вы уже не один вопрос задали, — заметил Майрон, и Элендилю стало неудобно — в игре вопрос-ответ следовало бы соблюдать очерёдность. — Но я отвечу, будете мне должны. Эльфы кое-что украли у меня, и не пожелали отдать. Вот и всё.

— Украли? Эльфы? Да когда они брали чужое! — возмутился Элендиль и снова поздно сообразил, что выдал себя — Майрон, казалось, читал его, словно открытую книгу. Демон кивнул.

— А вы думаете, что всё про них знаете, да? Все эти ваши древние предания, заботливо хранимые в сундуках или где вы там их храните… Эльфы рассказали то, что выгодно им, умолчав о кое-каких подробностях, — в голосе Майрона послышалась обида, и Элендиль поднял брови: враг эльфов, разоривший не одно королевство, на них обижен. — Но вы — Элендиль, стало быть, любите эльфов, и огорчитесь, услышав о них неприятное. А я не в том положении, чтобы вас, знатного человека, капитана Гаваней, огорчать. Всё, больше не скажу об этом ни слова.

Майрон будто бы закрыл свой рот на замок. Жест получился весьма театральным, но демон этого не осознавал.

— Не люблю быть должником, задавайте ваши вопросы, — как ни странно, даже после фразы об эльфах Майрон не стал великану неприятен. Он был искренним, или очень походил на такового — в этом всё дело.

— Вы задали три вопроса, верно? — Майрон дождался кивка Элендиля и только после этого продолжил. — Я задам один, сейчас. Остальные два — потом, а то мой сторож окончательно решит, что потерял меня, и даже не знаю, какую глупость сделает. Вам не хочется что-то поправить здесь, на Острове?

Снова в точку. У Элендиля даже дыхание перехватило — а демон всё смотрел и смотрел, безумно серьёзно, почти мрачно, высматривая что-то внутри души человека.

— Кому же не хочется сделать свой родной край ещё лучше, — пробормотал Элендиль и тут же понял, что не отвечает на вопрос. — Вы на что-то намекаете, на что-то конкретное?

— Боитесь? Это какая-то запретная тема?

— Нет, — Элендиль грустно улыбнулся. — Это я так неловко пытаюсь увернуться от вашего вопроса. Вы правы, мне многое не нравится нынче. Хотел бы я вернуть былые дни, когда мы приходили на берега Средиземья только с добром, когда младшие люди не бежали от чёрных парусов, когда мы дружили с эльфами, когда белые паруса Алквалондэ приходили в Закатную гавань, когда короли говорили на квэнья, а не запрещали его, когда царил мир и добрые обычаи. Но вам, наверное, неприятно упоминание эльфов и дружбы с этим великим народом?

— От вас — приемлемо, — Майрон слегка наклонил голову, обдумывая сказанное Элендилем. «С этим можно работать». — В конце концов я и сам хотел бы прекратить уже нашу вражду. Быть может, при вашем посредничестве… Но я забегаю вперёд, а тем временем мой сторож беспокоится. Не будем заставлять его волноваться дальше?

Элендиль взглянул вниз — почти все огни погасли, праздник стих, люди разошлись по домам, на улицах — лишь редкие прохожие.

— Гимилькар, — Майрон указал на человека, с этого расстояния выглядевшего муравьём. — Иди к дереву, там дождись меня.

Конечно, человек не мог этого слышать — Майрон произнёс свою просьбу или скорее приказ тихо. Однако, к изумлению Элендиля, человечек-муравей зашевелился и засеменил в сторону дерева с раскидистой кроной, под которым Майрон раздавал детям волшебные шарики.

— Пойдёмте, — демон быстро сбежал по лестнице, и его тёмный плащ раздувался, в свете луны делая его обладателя похожим на огромную летучую мышь.

* * *

— Значит, они встретились. Любопытно, — его величество улыбался, постукивая пальцами по столу.

Гимилькар позволил себе осторожно выдохнуть. Он ожидал гнева — потерять демона посреди праздничной толпы на несколько часов было непростительной небрежностью. Когда Майрон вернулся, да ещё в компании Капитана Роменны, Гимилькар, уже в мыслях распрощавшийся с должностью и вообще карьерой, не знал, что и подумать. И главное — что подумает государь.

— Простите, впредь такого не повторится, — произнёс Гимилькар в сотый, наверное, раз.

— Надеюсь, — Ар-Фаразон весело блеснул глазами. — Но если эти двое будут ещё искать встречи — я позволяю.

— Да, ваше величество, — Гимилькару, наконец, разрешили откланяться.

Скача в тихое, окутанное ночной тьмой поместье, придворный гадал, чего же хочет король. Кого он испытывает? Майрона? Нимрузира? И как к этому отнесётся лорд Афанузир? Время покажет, — решил Гимилькар, спешиваясь у крыльца. Особняк смотрел тёмными слепыми окнами. Лишь наверху, в библиотеке, горел свет. Как всегда.

8.

Джинн мудр. Он видел сотворение гор и рек. Джинн не творил людей. Высеки эту истину в сердце и в уголках глаз.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

…Смех, возгласы, кутерьма. Кто-то толкнул Гимилькара в плечо, пробормотал извинения, побежал дальше. Обычный летний вечер. Все ловят зайца! Не настоящего зверя, конечно же — маску. «Заяц» бежит — игроки передают маску друг другу, носятся сами по поляне в королевском саду. Гимилькар не бегает — делает вид, что караулит корзинки со снедью от любопытных белок. Но украдкой держит в поле зрения голубое платье. Инзильбэт. С того вечера, как он привёл к матушке Майрона, они не виделись вдвоём. Лишь в общих компаниях. Куда у Гимилькара ходить почти нет времени. Лишь изредка, вот как сегодня. Майрон делает новый автоматон для короля и будет торчать в кузне ещё неделю, не меньше. Присматривать за ним нет смысла.

Инзильбэт всегда вежливо здоровается, но дальше разговор не клеится. Она лишь смотрит печально, чуть качает головой и отворачивается. Заговаривает с другими. Гимилькар почти смирился — но не забыл. Абраиль рассказывал, что эльфы влюбляются один раз в жизни. Адунаим — нет, но невзаимная любовь случается не часто. Может, это пройдёт, словно простуда? А может, останется? Гимилькар сам не знал, чего боялся больше. Сейчас он просто украдкой бросал взгляды на любовь всей своей жизни, беспечно веселящуюся с подругами. Конечно, шансов у него никогда не было много: Инзильбэт выглядела как будущая жена славного капитана, не скромного письмоводителя, но после того разговора их не осталось вовсе.

— Что, Гимилькар, тебя уволили из дворцовых сторожей? Решил наняться в сторожа парковые?

Придворный повернул голову, изогнул в тонкой улыбке губы. Снисходительной такой улыбке. Зимракар, запыхавшийся и красный, весело блестел глазами, довольный своей грубой шуткой.

— Лучше уж сторожем, чем слыть бездельником, — Гимилькар слегка пожал плечами и отвернулся. Равнодушие лишало таких, как Зимркар, запала — это придворный знал хорошо. Ещё одна-две вялых попытки, и ему станет скучно.

— Хоровод! Хоровод!

Девица в зелёном стукнула Зимркара сложенным веером по лбу, и, хохоча, схватила за руку. Вскоре вся компания кружилась змейкой между деревьев. Гимилькару отчаянно захотелось всё бросить и влиться в беззаботный круг ровесников, не знавших ни особых обязанностей, ни печалей, свойственных зрелой жизни. Он даже сделал шаг в сторону хоровода, но тут его потянули за рукав.

Молодой человек обернулся: перед ним, неловко переступая с ноги на ногу, стояла юная дева. От гомонящей компании её отличало небогатое, хотя добротное платье василькового оттенка, сшитого не по моде, отсутствие веера, да серьёзное выражение лица. И обувь. Сменившая не одну подмётку, бережно носимая много лет кожаная обувь, не сафьяновые туфельки на каблучках. Лицо — круглое, со светлыми бровями и ресницами, миленькое, но не более. Большие серые глаза смотрят тревожно, но с надеждой.

— Господин Гимилькар… Мне сказали, вы можете помочь, — выпалила она.

— Кто сказал? И вы, собственно, кто? — Гимилькар изогнул бровь.

— Кузина Мирфенлис, — девушка порозовела. — Ой, простите, своё-то имя не сказала. Я Зорифэль, дочь…

Дева назвала имена, ничего Гимилькару не говорившие. Как и имя кузины. Кто все эти люди? Ладно, не суть важно — само незнание говорило о многом. Гимилькар знал назубок все знатнейшие семьи Острова, и, если семьи девицы среди них не было, значит, происхождением и связями она не блистала.

— Что вам угодно? — вопросил Гимилькар насколько мог холодно, стараясь не смотреть на кожаную обувку девушки.

— Понимаете, он хочет уйти в море… А там мало ли что… Только его величество может помочь, а вы, я знаю, к нему вхожи, — Зорифэль ничуть не смутилась, возможно, даже не поняла, что от неё хотят отделаться.

— Погодите, не тараторьте, — Гимилькар нахмурился. — Кто он? Зачем его величество? У вас три минуты, дабы изложить всё внятно и точно.

К его удивлению, девушка собралась и рассказала грустную, но довольно обычную историю. Они с соседским юношей любят друг друга с детства, и поклялись поженится, когда вырастут (Гимилькар тут же представил колечки из одуванчиков, залог исполнения всех обещаний). Сейчас они совершеннолетние, но отец жениха противится свадьбе сына. Не потому, что не любит Зорифэль или её родню, а потому что считает сына недостаточно взрослым, чтобы обзаводиться своей семьёй. И потому жених, чтобы раздобыть состояние, решил отправиться в море на несколько лет. Но море — очень опасное, и кто знает, что там станет с её возлюбленным. Вот Зорифэль и подумала: надо обратиться к Государю Анадунэ, чтобы тот убедил сурового отца дать сыну хоть немного средств к существованию.

— Так-то мы справимся — я шью, и овцы есть, — поделилась Зорифэль. — Но он же такой — сам, всё сам. Понимаете?

— Вполне вас понимаю.

История двух несчастных влюблённых неожиданно тронула Гимилькара больше, чем он хотел себе признаваться.

— Они сейчас в провинции? Ваш жених и его отец?

— Нет, в столице, как раз приехали, они каждые пару лет наведываются сюда. Вы поговорите с государем?

— Сначала поговорю с суровым родителем. Не бойтесь, ваше имя не будет упомянуто, никто не узнает. Какие термы они посещают обычно?

Придворный бросил прощальный взгляд на хоровод, на голубое платье.

— Нимлот! Нимлот!

Хоровод помчался к изгороди, отделявшей публичную часть сада от внутренней. Там, ещё в цвету, стояло Древо. Молодежь будет скакать вокруг, кружиться, уворачиваясь от пытающихся их прогнать суровых стражей. Гимилькар не обернулся.

— Вон они, — Зорифэль, выглядывая из-за колонны, указала Гимилькару на подходящую к автоматону пару.

Мужчина в самом расцвете лет, одетый, как провинциал: неброско, надёжно. И юноша с явным фамильным сходством. Хотя пара перебрасывалась репликами, между этими двумя чувствовалось напряжение. Молодой человек ни разу не взглянул на отца прямо, не улыбнулся. Хотя поглядывал по сторонам с интересом. Оба мужчины задержались у автоматона чуть дольше, чем привычные столичные жители. Изумление провинциалов было вполне понятным: автоматон не был простым железным ящиком, а был покрыт затейливыми узорами. Когда посетители кидали в прорезь монетку, он издавал несколько приятных слуху нот.

Внутри юноша, не стесняясь, вертел головой, отец вёл себя более сдержанно, но и на него термы производили впечатление. Роскошные залы с бассейнами, отделанные мрамором, полудрагоценными камнями типа опалов и агатов, с позолотой — в таких термах не стыдно было принимать и самых высоких гостей.

Гимилькар, делая вид, будто занят только собой, пристроился неподалёку от пары. Отец что-то сказал, юноша ответил, видимо, не так почтительно, как должно, отец ответил более резко, юноша вспыхнул.

— Пойду в горячий бассейн, — произнёс он громче и удалился.

Отец мрачно посмотрел на воду. Гимилькар подсел рядом.

— Ох уж эта молодежь. Не ценит, пока не потеряет. Простите, услышал краем уха, как вы ссоритесь.

Мужчина поднял глаза, оценивающе посмотрел на придворного. Усмехнулся:

— Да и вы сами не похожи на человека в летах, уж простите.

— Вы правы, — охотно подхватил Гимилькар, откидывая прядь волос со лба. — Просто... Моего отца уже нет в живых, и мне грустно видеть, как другие не ценят то, что у них есть.

— Вы так молоды и лишились отца? Он был моряком? Простите за расспросы, — взгляд мужчины потеплел.

— Ничего. Нет, мой отец моряком не был. Он просто поздно женился. А жизнь закончилась несколько раньше, чем он рассчитывал. Чем все мы рассчитывали, — произнёс Гимилькар как можно более ровным голосом. Но внутри всё сжалось.

— Сочувствую, сынок, — собеседник поднял было руку, чтобы положить её на плечо юноши, но остановился. Вряд ли правила приличия позволяли такую вольность с незнакомцем.

Гимилькар задержал дыхание: в высоких кругах произнести так запросто слова сожаления было бы невежливо, но в провинции нравы попроще.

— Так что мне пришлось усердно учиться, а не шататься по трактирам, как мои сверстники, — Гимилькар слегка улыбнулся. — Знаете, они считают меня занудой.

— Ну и глупцы, — мужчина теперь смотрел на Гимилькара иначе, уважительно. — Быть серьезным — это не недостаток, напротив. А сейчас вы чем заняты?

— Удалось получить должность, не без протекции матушки, признаюсь. Небольшую должность: подай, принеси, запиши, всё в таком духе. Но я не в претензии: со временем надеюсь достигнуть больших высот.

— Да, молодой человек, с таким подходом вы далеко пойдёте, — мужчина улыбнулся, по-доброму. — Жениться в планах нет? О, по глазам вижу — у вас есть кое-кто на примете.

— Там ещё ничего не слажено, — быстро произнёс Гимилькар, краснея и отводя взгляд. Неужели он настолько читается другими? — Да и недосуг. Но, возможно, когда-нибудь…

Придворный остановился. Только произнеся, он почувствовал фальшь своих слов. «Никогда» было бы вернее.

— Всё правильно вы делаете, не жалейте, — по-своему истолковал тон Гимилькара мужчина. — Сначала — дело, хоть какое-то положение, потом — свадьба. А мой недоросль вздумал жениться прямо сейчас, когда ещё молоко на губах не обсохло. Ещё и обижается, вон.

— Невеста не подходящая? — осторожно поинтересовался Гимилькар.

— Вполне подходящая, соседа дочь, они с детства дружат. Но куда ему сейчас? Пусть сначала мужем станет из мальчика, — мужчина нахмурился, озабоченный судьбой отпрыска.

— Это вы все правильно говорите. Но молодые люди, сами знаете, часто поддаются чувствам. Свойство юности, знаете ли. Вы не думали пристроить сына к собственному делу? У вас ведь земля, хозяйство?

— Я пробовал, — мужчина вздохнул. — Но он упёрся. Подавай ему девушку, иначе уйдёт в море. Ума не приложу, что делать. Море конечно сделает из него мужа, но наша семья как-то все больше по земле ходит.

— Погодите, зачем в море? — Гимилькар подался вперёд, глаза азартно заблестели. — А если так: вы даёте ему часть хозяйства и говорите: сможешь получить доход — бери себе, на свадьбу. Как накопишь — можешь жениться.

Чужой отец замер. Откинувшись на бортик, он сначала переварил сказанное придворным, затем с изумлением и радостью таки хлопнул Гимилькара по плечу:

— А ведь верно! Как же я сам не додумался! Ну и голова у тебя, сынок. Далеко пойдешь, точно говорю. Ты не обращай внимания на других, просто иди к цели. С такой смекалкой непременно достигнешь! И девушка посмотрит иначе, это точно.

От души поблагодарив мужчину, Гимилькар краем глаза отметил возвращение сына. Оставив пару наедине, Гимилькар поспешил выйти из терм и сообщить Зорифэль, что дело улажено.

* * *

«Не думаю, что он помнит обо мне. С чего бы? Какая-то мелочь, смертная букашка», — Абраиль всё время возвращался к этой мысли, имевшей мучительный сладко-горький привкус. Конь шёл ровной рысью, тело юноши совершало привычные движения, а мысли витали далеко. С того вечера прошла всего-то пара месяцев, но как разительно переменилась его жизнь! Родителей не особенно обрадовала его новая служба, но их успокаивало, что их сын служит королеве. Мириэль — так они называли её между собой. Новые обязанности, тихое волнение родителей поглотили внимание Абраиля почти без остатка. Однако если бы родители узнали о том, куда Абраиль сейчас едет, то грудью бы встали на его пути.

Рука Абраиля в который уже раз потянулась к карману. Тётя поймала его во дворце и попросила оказать услугу — передать Гимилькару крайне важное и крайне деликатное письмо. Мол, она не очень хочет доверять его слугам. Абраиль было удивился, но расспрашивать не стал — всё-таки он был должен кузену за контрамарку на королевское представление. А тёте — за устройство на службу.

Незаметно для себя Абраиль велел коню пуститься в галоп. Юноша ехал в поместье к Гимилькару, но жил там он. Майрон. Страшно произнести вслух, словно бы магия чародея исходила из самого его имени. Во дворце юноша жадно ловил каждую фразу, оброненную зигуровыми девицами. Записывал в особую книжицу. Постепенно образ обретал конкретные черты, но по-прежнему оставался загадочным. И притягательным — не мог не признаться себе Абраиль. Ему бы хотелось, чтобы чародей о нём помнил. И одновременно боялся до дрожи, что помнит. «Что он такое?»

Вспомнив, как легко Майрон проникает в разум, как парализует волю, Абраиль содрогнулся. Перевёл коня на шаг. Точно ли он готов встретиться с существом древнее камней, самой земли? Ладони вспотели, дыхание сделалось быстрым и резким. Ах, ну сколько можно тянуть? От смерти всё равно не убежать, как говаривала бабушка. Галоп.

Но вот и ворота. Шепнув коню, чтобы тот шёл к конюшням сам, Абраиль спешился. Может, чародей занят, и они вовсе не увидятся. В наступавших сумерках гомонили птицы, устраиваясь на ночлег. Абраиль шёл как раз мимо «воробьиного дерева» — раскидистого вяза, на ветвях которого затеяли перепалку сотни крылатых существ. Поместье выглядело до скуки заурядным: ровные дорожки, посыпанные мелкой белой галькой, аккуратно постриженные рукой садовника кусты. Деревья рядами, словно бы на параде. Ни намёка не то чтобы на необычную личность, вообще хоть на какую-нибудь личность.

Куст шевельнулся, Абраиль чуть ли не подскочил на месте, но тут же с облегчением улыбнулся: это был всего лишь толстый полосатый кот. Такой окрас в шутку называли «скумбриевым» — полоски на боках чем-то напоминали шкурку рыбы.

— Прости, дружок, угостить тебя нечем, — Абраиль развёл руками.

Кот не соизволил ответить. Так же бесшумно, как и появился, он исчез. «Просто отдам письмо, и сразу уеду. На ужин не останусь». Приняв решение, Абраиль облегчённо улыбнулся. Тягостное чувство исчезло, а вместе с ним — желание тянуть время. Чуть ли не насвистывая, юноша направился прямо ко главному входу — слуги уже зажигали фонари, и он виднелся впереди, между деревьями.

Но тут Абраиль услышал. На самой грани слуха, что-то вроде мелодии. Сначала показалось, будто этот звук издаёт музыкальный инструмент. Но нет — пение. На неизвестном языке, текучем, тональном. Одно слово плавно перетекало в другое, отсюда и ощущение мелодии. Но то была именно песнь, хотя и пелась она не человеческим горлом. Без пауз на вдох.

И свет. Свет блеснул яркой искоркой в стороне. Не посмотрев на огни у входа, Абраиль, плавно подхваченный невидимым, но могучим течением, повлёкся на зов. Он вновь не чувствовал прикосновений к земле. Течение несло его прямо к хозяйственным постройкам. Там, среди амбаров и стогов сена стояла небольшая кузня. Абраиля донесло до приоткрытой двери. Там юноша замер. Дальше — запретное. Он почти ощущал невидимую преграду. Но как же хотелось заглянуть за приоткрытую дверь! Свет, сочившийся из неё, был слишком ярким для обычного горна. И он звучал — Абраиль поклялся бы, что именно свет пел, выводя мелодию, не приуготованную для человеческого слуха.

Из-за угла снова вышел скумбриевый кот. Он уселся у ног Абраиля и, сощурив жёлтые глаза, уставился на дверь кузни. Машинально почесав животное за ухом, Абраиль, чувствуя себя святотатцем, заглянул в щель.

Юноше приходилось видеть кузнецов за работой, и каждый раз он изумлялся тому, как твёрдый металл послушно принимает нужную форму в их руках. Но сейчас Абраиль, не дыша, заглянул в самые начала мира. Полутёмное помещение раскрывалось огромным куполом, которому только предстояло заполниться звёздами. Привычных вещей как будто не существовало — только тьма и огонь. В их союзе, в пении, совершалось новое творение. Майрон, стоя к двери спиной, склонился над наковальней. Точными ударами создавая из заготовки, раскалённого докрасна куска металла — деталь. Казалось, он пел металлу — и металл отзывался по-своему.

Руки. Абраиль не мог оторвать взгляда от этих белых, почти прозрачных рук. У кузнецов руки широкие, сильные, соответственно их работе с огнём и тяжёлыми инструментами. Эти руки были иными — Абраиль определил бы их как руки музыканта или книжника. Слишком узкие запястья, слишком тонкие пальцы. Но сейчас эти руки, без кузнечных рукавиц, с лёгкостью удерживали молот. Они порхали над жарким металлом, словно бледные, призрачные птицы. Казалось, будто бы Майрон сейчас ухватит раскалённую деталь голыми пальцами и придаст ей форму так, без молота и иных инструментов. Удар. Пауза. Удар. Пение при этом не прекращалось ни на мгновение.

Абраиль не знал, сколько он простоял так. Может быть — пару мгновений, может — пару часов или эпох. Не существовало ни прошлого, ни будущего — всё сжалось в одну точку — сейчас. Майрон повернулся и взглянул прямо на Абраиля. Ноги юноши подогнулись: вместо лица и глаз он увидел огонь. Не тот, что уютно горел в камине и даже не тот, что полыхал в кузнечном горне. Должно быть, такой огонь таится в глубине земли, вырываясь с грохотом из огненных гор. Ничего похожего на Детей Эру не было больше в этом существе. «Сейчас я умру», — подумал юноша отстранённо. Мысль не пугала, это было просто удостоверение почти свершившегося. Кто мог бы заглянуть в святая святых и выжить? Даже ремесленные Гильдии Острова ревностно хранили секреты мастерства, что уж говорить о бессмертных духах.

Огненный дух повёл головой, и Абраиль понял без слов: его приглашают в кузню. Чтобы смять, кинуть в горн и сделать что-то новое, несомненно. Только встав на указанное Майроном место, юноша осознал, что нужно делать. Взять клещи и подержать деталь, пока Мастер священнодействует.

Рукавиц волшебным образом не появилось, клещи были тяжёлыми, неудобными, да к тому же быстро нагрелись. Но Абраиль и помыслить не мог, чтобы выпустить их. Пусть хоть до кости прожгут, испортить работу казалось святотатством похуже подглядывания. Пение всё это время не прекращалось, и Абраилю показалось, будто бы всё его нутро — внутренности, мышцы, скелет — вибрируют в унисон с этим нечеловеческим напевом. Когда юноша уже было подумал, что попросту растечётся сейчас лужицей, словно непрочное изделие из снега, Майрон замолчал. Он взял клещи у Абраиля и внимательно оглядел получившуюся деталь, поворачивая так и эдак. Наконец, видимо удовлетворённый, опустил её в стоявшую здесь же бочку с водой. Металл зашипел, и Майрон сказал ему что-то на своём языке. Затем, не глядя на Абраиля, протянул ему деталь, одним движением снял фартук, повесил на гвоздь. Аккуратно разложил по местам инструменты. Погасил горн, кажется, просто щелчком пальцев. Резко распахнул дверь, впустив прохладный воздух, и шагнул за порог.

Прижимая обожжёнными, почерневшими руками новенькую, ещё тёплую деталь к груди, Абраиль выбрался следом. Руки горели, но юноша, уроженец Острова, мог вынести боль. Майрон плескался в бочке снаружи, смывая пот и сажу. Сумерки сменились ночью, всё небо усыпали яркие звёзды. Абраиль смотрел на существо, так похожее на человека, и гадал — что будет, когда оно повернётся? И что будет с ним, простым смертным?

Глаза Майрона по-прежнему не были человеческими. В них теперь горел ровный ледяной свет, так схожий со светом звёзд. Абраиль чувствовал кожей направленное на него внимание, и чувствовал, как струйки холодного пота бегут по лицу и спине. И вместе с тем он ни за что не хотел бы оказаться вовне. Через плоть духа просвечивало нечто иное, гораздо бОльшее. Абраиль казался сам себе очень маленьким, в то время как фигура напротив головою касалась небес. На волосы его ложился звёздный свет и стекал по ним, словно вода. Но не растворялся, а запутывался в прядях. Это видение проникло и отпечаталось навеки в самой сути Абраиля, глубже разума и сердца. Он не помнил лица отца и матери, не помнил, как его зовут, и кто он вообще такой — но божество со звёздным светом в волосах он запомнил навеки.

— Мяу, — кот потёрся о ноги хозяина.

Чародей смотрел на юношу холодными серыми глазами, с искрами интереса в них. Абраиль моргнул: он никак не мог поверить, что остался в живых. Но надолго ли?

— Что же вы стоите так? — насмешливо протянул Майрон, беря кота на руки. — Пойдёмте в дом. Выпьем чаю, побеседуем. Вы, верно, ещё не ужинали?

От обыденных слов и тона Абраиль несколько пришёл в себя. Но знал — пережитое им не было только игрой воображения.

— С удовольствием, — выпалил юноша.

Чародей коротко кивнул и, развернувшись, направился к огням парадного входа.

— Чай, ужин для гостя, — Майрон бросил слова в темноту дома.

На кухне произошло движение, зажегся огонь, зазвенела посуда. Чародей легко проплыл по лестнице наверх. Абраиль, следуя за ним, задержал дыхание: он попал в святая святых. Освещённый лишь парой свечей, кабинет представлялся таинственной пещерой, полной сокровищ. На большом столе аккуратно выстроились сотни деталей — шестеренки, пружины, и другие, форму которых Абраиль не смог бы описать и под угрозой смерти. Майрон положил новенькую деталь к остальным. Свободного места на столе почти не осталось — работа близка к завершению. Скоро чародей соберёт хитрый механизм. Наверняка он работал по заказу короля — это Абраиль знал из дворцовых пересудов. Якобы чародей занят каким-то особенно сложным и удивительным автоматоном. Механизмы не были диковинкой, но практической пользы от них не было почти никакой. Железные птицы умели издавать несколько мелодий. Танцовщицы делали несколько па. Но детали намекали на то, что Майрон делал нечто более сложное.

Абраилю ужасно захотелось увидеть, как мастер будет собирать своё изделие. Куда пристроит эту уйму деталей, как они сложатся в единый механизм. Но такие секреты могут видеть лишь ученики. Абраиль едва подавил вздох, когда дверь в сокровищницу закрылась.

Ужин принесли в библиотеку. Майрон прикоснулся лишь к чаю, вежливо дожидаясь, пока Абраиль, удовлетворяя чувство внезапно сильного голода, быстро поглощал картошку с мясом. Он почти не чувствовал вкуса. Этикет предписывал трапезничать медленно, но юноше хотелось поскорее перейти к обещанной беседе. Майрон откинулся на спинку кресла и гладил непрерывно мурчащего кота. Библиотека с потрескивающим камином настолько отличалась от того, что Абраиль пережил в кузне, что прошлое могло показаться сном или грёзой. Абраилю хотелось себя ущипнуть, но в этом не было необходимости: боль в ладонях напоминала, что всё происшедшее — правда.

— Вы ведь книжник, — Майрон не спрашивал, но Абраиль поспешил кивнуть. — Значит, знаете предания. Расскажите.

— Что именно? — пробормотал Абраиль, краснея.

Что он может рассказать существу, которое там было? И уж тем более неловко рассказывать про него самого — и с не самой лучшей стороны.

— Всё, — Майрон не улыбался, но в глазах плясали искры. — Вы смущены? Боитесь? Не стоит. Если ваши предания правдивы, то они не изменятся от того, кто их слушает. Слово правды или отдай то, что у тебя есть.

Абраиля будто бы окатили холодной водой. Последняя фраза Майрона была из игры, хорошо знакомой всем детям Острова. Один задаёт вопрос, другой — честно отвечает. Если не может или не хочет — отдаёт камушек или что-то подобное. У кого камушки заканчиваются — тот и проиграл. Особенно захватывающая игра получалась, когда на кону стояла личная вещь. «Но откуда он может знать…»

«Надо сосредоточиться» — одёрнул себя Абраиль. Предания, знакомые детства, изученные годами, не могли не быть истинными. И перед ним сидел не эльф, а Саурон. Но Абраиль не был пленником Тол-ин-Гаурхот. Напротив, Саурон был пленником Острова. Эта мысль придала юноше решимости.

— Наши предания начинаются с Айнулиндалэ…

Абраиль произнёс запретное слово, из языка эльфов. Однако для таких понятий, как Айнулиндалэ, просто не было аналогов в адунаике.

Майрон слушал, не перебивая, внимательно. Иногда кивал. Иногда поднимал бровь. Лишь один раз вмешался в плавное течение рассказа.

— Она была босая, — и замолчал, глядя куда-то мимо Абраиля.

Юноша на миг задержал дыхание. Речь шла о праматери Лутиэн и её противостоянии Гортауру Жестокому, слуге Моргота. Который сейчас гладил кота и слушал эту историю.

— Босая? Почему? — решился уточнить Абраиль.

— Сыновья Феанора забрали ее обувь. И плащ. Плащ ей вернул… сын Куруфина. Но не обувь.

Келебримбор. Имя Майрон не произнёс. Абраиль мысленно сделал заметку на полях будущей рукописи.

— Занятно. В этой истории слугу Моргота побеждает обычный пёс. Единственное, что его отличает — пророчество. То есть получается, что побеждает всемогущая Судьба. Это не делает Лутиэн просто орудием, как считаете? — демон перевел взгляд на Абраиля, но смотрел как будто сквозь него.

— Но, чтобы судьба сложилась, нужно мужество и упорство, — Абраиль ответил не сразу. — Пророчество не включало именно Берена или Лутиэн, оно говорило, что Хуана может одолеть лишь величайший волк.

— А Пророчество Мандоса? — тон Майрона не изменился, но Абраиль ощутил перемены в самой атмосфере. Как будто бы тени в углах приподняли головы. — Что это было, по-вашему? «Слёзы бессчётные прольёте вы…» Разве это не предопределение судьбы? Разве эти слова, вернее, вложенная в них воля не делают нолдор лишь марионетками?

— Так кажется, но это — поверхностное суждение, — Абраиль упрямо наклонил голову, а Майрон слегка заметно кивнул. Словно учитель, не ожидающий от ученика меньшего. — Нолдор нарушили волю Валар, напали на братьев. Их деяния — следствие гордыни. Мандос, несомненно, предвидел, к чему она приведёт в дальнейшем. Потому и произнёс предостережение. Часть вняла и раскаялась. Остальные…

— Отправились в Средиземье, где совершили как множество подвигов, так и злых дел, — Майрон склонил голову к плечу. — Но, если бы нолдор не нарушили приказ Валар, Средиземье осталось бы без защиты перед полчищами Моргота?

— Возможно, защита бы появилась иным путём, — Абраиль чувствовал себя на знакомой тропинке, подобные рассуждения он оттачивал в разговорах с отцом сотни раз. — Быть может, Валар бы дали благословление позже, и не ради мести, а ради именно что защиты? Кто знает. История нолдор — часть более великой Повести. И, как сказано, даже диссонанс Мелькора всего лишь — тема огромной Музыки.

— История нолдор, для них самих, закончена, — заметил Майрон. Кот калачиком свернулся у него на коленях и дремал. — Верно, так сказано: всё есть часть великой Музыки. Но когда они умирали там, во льдах, преданные родичами, или в темницах их Врага, разве они не страдали? И те, кто читают эту повесть потом, разве не ужасаются? Разве не возникает естественный вопрос: как может Отец отдать Своих Детей на подобные муки?

Боль в руках Абраиля на миг стала невыносимой.

— Но именно это и есть ответ, — Абраиль подался вперёд. — Отец не отдавал детей на муки. Мелькор выбрал диссонанс сам. Или вы хотите сказать, что Эру должен был лишить его этого выбора?

— Допустим, — Майрон, не отрываясь, смотрел на Абраиля. — Но ведь и Мелькор сотворён. Предложу такую аналогию: если родитель видит, что один ребёнок испорчен и обижает других, разве он позволит ему играть вместе со всеми? Разве не отведёт домой, не попробует образумить?

— Может быть, нужно дать увидеть последствия дел? — выдохнул Абраиль. — Ведь, если оборвать историю раньше, оставлять только доброе, то не подорвёт ли это саму основу свободы выбора? Быть может, такова цена?

— Возможно. Но кто платит? Разве Отец или Валар? — Майрон мерно задавал вопросы, будто бы бил по заготовке.

— А вы сами? Разве это не вы, по своей воле, не стали служить Мелькору? Цену заплатили другие: ваш выбор принёс им страдания.

— Не стану отрицать, принёс, — Майрон задумчиво посмотрел в камин, огонь, как будто бы почувствовал его взгляд, на несколько мгновений вспыхнул выше и ярче. — У меня были причины так поступить. Их не рассказывают в ваших преданиях. Но когда всё идёт не так и не туда, разве не захочется это исправить? Быть может, я ошибся. Однако сама цель — верная. Как вы сказали, Эру оставил Валар управлять миром. Обустраивать его для Его Детей. Но где они сейчас, чем занимаются? Как Дети ощущают их присутствие?

— Валар не раз приходили на помощь в трудные моменты, Война Гнева…

— Она была давно, тысячи лет назад, — Майрон чуть подался вперёд, кот сонно приоткрыл один глаз. — Они устранили Моргота, подняли Анадунэ, это понятно. Но что потом? Как они управляют миром?

— Их сила в воде, воздухе, земле, — внешне спокойно заявил Абраиль, однако сердце его сжала печаль. — И я догадываюсь, что вы скажете дальше. Что мы не видим Владык сейчас, что они не участвуют в делах мира. Но это не так. Они не ушли — они здесь, только иначе.

— Вы ведь наверняка помните, что айнур, войдя в мир, тратят свою силу безвозвратно, — в тоне Майрона вновь появились учительские нотки. — Подобно вздоху, силу нельзя вернуть обратно. Да, сила Валар растворилась в разных вещах этого мира. Думаете, создав всё это, они могут отдыхать от трудов?

— Разве Валар не заслужили отдыха? Им ведь пришлось не только создавать формы мира, но и воевать с Мелькором-разрушителем. С теми, кто ему служил, — Абраиль не опускал взгляда, следя за переливами огня в серых глазах.

Умный мальчик.

— Всё верно. Если бы не один нюанс, — Майрон сверкнул глазами. — Если бы большинство народов Средиземья не прозябали в нищете. Если бы они не страдали. Чему послужат их страдания, какой истории? Подумайте о краткоживущих людях, живущих так скудно, что еды хватает не на каждый день. Их жизнь обрывается чаще раньше срока. Часто — во младенчестве. Что получают они?

— Погодите, но наш Остров и наше положение — награда от Владык Закатного края за мужество и верность в борьбе против Моргота. А те люди поклоняются Тьме.

— То есть они — моя забота? — негромко вопросил Майрон. Темнота по углам, казалось, стала плотнее, гуще, будто бы прислушивалась к разговору.

— Я не знаю, — Абраиль смахнул пот со лба. — Но если вы считаете себя устроителем Средиземья, откуда войны с эльфами? Да и с адунаим.

— А что говорят ваши предания? Что я делаю всё это, потому что злой? — в голосе демона сквозила откровенная насмешка, хотя лицо оставалось неподвижным — ни тени улыбки. — Я похож на чудовище, как считаете?

— Не похожи, — перед глазами Абраиля мелькнуло создание со звёздным светом в волосах.

— Ваши предания говорят, что эльфы в прошлом вам помогли. Перевезли на этот остров, научили ремёслам, привезли растения ради урожаев. Но что они делают для вас сейчас? Не говоря уж о тех, кого вы называете младшими. Вам не кажется, что они исчерпались? Живут сами для себя? Может быть, они слишком избалованы вниманием Валар. Ведь для эльфов открыт путь на Запад, в блаженство бессмертного края. Но не для людей, даже адунаим, не так ли?

Абраиль проглотил комок в горле. Запрет.

— Но вы задали вопрос и заслуживаете ответа. Мой порядок эльфам не по вкусу. У меня нет для них Валинора. Но для вас это не должно стать проблемой. Разве все ваши герои безупречны? — Майрон откинулся на спинку кресла. — Например, взять Турина Турамбара. Он совершил много зла. И всё же предания не предают его проклятиям. Как и сыновей Феанора. Но что им самим до этой славы? Что получают те, кто умер напрасно?

— Мы думаем, во всем есть высшая цель, — Абраиль упрямо наклонил голову. — Что каким-то образом… Что смерть — это еще не конец пути.

— Эстель, надежда за пределами, — тон Майрона не изменился, но слова, казалось, падали с грохотом, словно скалы в море. — В мире, где невинное животное — оса — откладывает свою личинку в живого паука. Он не мёртв, но не может пошевелиться, пока дитё осы пожирает его, медленно. «Но что ты дашь, Отец, когда моё солнце погаснет?» Какой дар ждёт вас после последнего вздоха?

Юноша едва не задохнулся. Чародей процитировал слова старой песни.

— Я не знаю, — Абраиль произнёс это медленно, глядя на огонь. — Я не знаю, почему и зачем происходят все эти страшные, несправедливые вещи. В моих книгах нет ответов на это. Но я не могу поверить и в то, что Отец оставил Своих Детей.

Юноша поднял глаза и встретился взглядом с демоном.

— А вы, вы сами, знаете, чем закончилась Музыка? — спросил Абраиль прежде, чем ужаснулся своим словам.

Майрон долго молчал, вцепившись взглядом в собеседника. Ладони Абраиля ныли нещадно. «Надо будет что-то с ними сделать».

— Если бы я знал всё, разве сидел бы здесь? — Майрон широким жестом обвёл комнату, и, кажется, половину мира заодно.

Абраиль едва перевёл дыхание. В голос демона, казалось, просочилась едва ощутимая горечь.

— Уже поздно. Вернее, рано, — Майрон встал, кот недовольно приземлился на все четыре лапы. За окном небо посветлело от близкого рассвета. — Простите, не дал вам отдохнуть.

— Что вы, это честь для меня — беседа с вами, — Абраиль ругал себя последними словами. Скучный книжник, не смог сказать ничего интересного этому существу, лишь несколько избитых, мёртвых фраз. Всё прочитанное вдруг показалось юноше просто бумагой и чернилами. В то время как живая история стояла сейчас перед ним.

— Осмелюсь побеспокоить вас одной небольшой просьбой, — Майрон прошёл к полке, достал из шкатулки подвеску с синим камнем в центре. — Вы ведь часто видите её величество? Передайте ей небольшой подарок от меня. Вас не затруднит?

— Совершенно не затруднит.

Подвеска легла в руку Абраиля холодной тяжестью. Изящное переплетение нитей серебра вокруг камня, который, казалось, пульсировал в такт ударам сердца. На миг Абраиль усомнился: подвеска казалась слишком, неправдоподобно живой. Но затем поклонился, с трудом сдерживая широкую улыбку радости и облегчения. Майрон не счёл его слишком скучным! Они будут встречаться ещё!

Внизу, в холле, Абраиль наткнулся на сонного кузена.

— Слуги мне передали, что ты ночевал здесь, — сообщил Гимилькар недовольно.

— Прости, так вышло.

Абраиль ринулся было к выходу, но остановился на полпути. Вот балда! Вытащил из кармана смятое письмо, отдал озадаченному кузену.

— Тётя, то есть леди Фензильбэт просила передать тебе. Лично, в руки. Вот. До встречи!

Абраиль убежал, чуть ли не вприпрыжку, оставив Гимилькара недоумевать.

9.

Невыразимо прекрасны песни джинна. Залепи свои уши воском. Если очаруешься — умрёшь.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Это что?

— Лодка.

Солнце ещё не взошло из-за горизонта, лишь звёзды на востоке побледнели. Но на западе, туда, куда отправлялись из Закатной гавани моряки, по-прежнему была тьма и яркие точки на небе. Майрон спрыгнул с жеребца, он ездил на нём по-эльфийски, без уздечки и седла (и взял притом самого дикого из конюшен его величества, как не преминул записать Гимилькар), и уставился на элендильскую гордость — «Королеву Морей». Капитан построил её собственными руками, лодка могла при необходимости увезти с дюжину человек, но управлять ею можно было и в одиночку. Одномачтовая, с гордо поднятым носом и слегка сплющенным корпусом, придававшим «Королеве» хищный вид, белая лодка не имела вёсел, только одно большое гребное весло лежало на днище. Сам владелец лодки стоял рядом, на причале, одетый в обычную рубаху и штаны, как простой моряк. Элендиль вытирал руки какой-то тряпкой и с затаённой улыбкой смотрел на демона.

После той случайной встречи они виделись время от времени, всегда украдкой. Даже успели перейти на «ты». Об этом знал только Гимилькар, да тот, кому он обязан был сообщать обо всём, что делает колдун, где бывает и с кем встречается. Элендиль чувствовал себя неловко, нарушая повеление отца — но убеждал себя в том, что это полезно для их общего дела, вызнать, что на уме у Зигура. Саурона. Каждый ответ рождал новый вопрос, а Майрон неизменно заканчивал разговор именно тогда, когда Элендилю начинало казаться, будто он что-то понял. Майрон любил башни, потому они встречались в основном на них, отыскивая в самых неожиданных уголках. Элендиль даже подумать не мог, насколько Остров застроен башнями. Но в этот раз капитан решил провести беседу на своих условиях. Заодно проверив искренность демона и, быть может, и свою удачу.

— Ты сказал, что мы будем гулять, но не сказал, что на море.

— По морю, так правильно.

— По морю. Да ещё не на корабле, а на лодке. Она же крохотная! Любая волна её смоет.

— Не смоет. Смотри: её корпус сделан из самого лучшего дерева, которое, пропитываясь солёной водой, перестаёт размокать и не пускает воду дальше, из-за чего внутри досок остаётся воздух в порах дерева, что обеспечивает отличную плавучесть, — Элендиль терпеливо объяснял Майрону тонкости кораблестроения, понимая, что тот не двинется с места, пока не убедится, что в основе надёжный расчёт, а не слепая надежда. — В конце концов, я выходил на ней не раз, и никогда ничего не случалось.

Демон выслушал все объяснения, по своему обыкновению, немного сумрачно. Элендиль уже научился разбирать проявления его эмоций, хоть это было сложно — Майрон не показывал их так, как люди или старший народ. Но волнение, опасение, внимание, обиду, раздражение — это Элендиль опознать мог. Чувства майа, насколько мог судить Элендиль, были во многом схожи с чувствами людей. Странно только было то, что демон вообще не улыбался и не было понятно, что его по-настоящему радовало. Восхищало, нравилось — да, как восхищает и нравится добротно сделанная вещь, но это не была радость — чувство, хорошо знакомое любому человеческому или эльфийскому ребёнку. Сейчас, насколько Элендиль мог судить, Майрон побаивался моря и испытывал сомнения в предстоящей прогулке.

— А зачем по морю? Зачем это мне? Зачем — тебе?

И этих вопросов Элендиль ждал.

— Ты говорил, что хочешь получше узнать нас, адунаим. Но мы — морской народ, глядя на нас с башни, многого не узнаешь. Это — польза для тебя. Для меня же польза в том, что… В двух словах не объяснить, но попробую покороче. Ты много чего сделал такого, что доверия не вызывает, сам же согласен. И с тем, что доверие возникает по делам. Небольшой выход в море — это совместное дело. Многое можно сказать о человеке по тому, как он ведёт себя в море. В этом — польза для меня.

— Я понял, — Майрон беспокойно втянул воздух. — Всего этого нельзя ведь просто прочитать?

— Нельзя. Только реальный опыт.

— Остаётся мнение самого моря. Может налететь шквал, поднимутся волны, может начаться гроза…

— Это очень маловероятно, — Элендиль чувствовал себя рыбаком, тянущим из пучины большую рыбину — леску нужно держать натянутой ровно, не слишком слабо и не слишком сильно. — Я знаю все морские приметы — погода обещает быть хорошей. Да в это время года и не бывает никаких штормов. Конечно, всех причин изменения погоды мы не знаем, однако…

— Причина прямо перед тобой, — Майрон уставился в тёмную даль так испытующе, будто задавал морю какой-то вопрос. Он явно нервничал, что на памяти Элендиля было в первый раз.

— Однако опытный моряк всегда скажет, какой будет погода. Особенно — в устойчивый сезон. Будет ясно и тихо. Я — опытный капитан, и это судно и всё, что на нём находится — под моей защитой. Ничего не случится. Обещаю.

Гимилькар начал было что-то говорить, но Майрон прервал его жестом, и придворный отступил. Демон спустился с причала, принюхался. Походил по кромке воды, осторожно, чтобы на замочить даже кончика обуви. Он явно не доверял морю, но доверится ли он человеку? Это был вопрос, и Элендиль ждал ответа, скрестив руки на груди.

Демон сомневался. С одной стороны, с морем они друзьями не были, Оссэ мог наслать ещё шторм, и не один. Да, в тот раз Майрон победил, но это была небольшая схватка, даже не схватка, а так, разминка. Не разбудит ли он гнев стихий, отправившись в этом утлом судёнышке, да ещё в закатную сторону? С другой стороны, Элендиль. Майрон чувствовал, что подобрался к человеку близко, а это ценный человек, не простой рыбак. В Элендиле древняя кровь проявилась очень ярко, даже странно, как это было возможным после всех этих веков смешения с низшими людьми. Низшие здесь — те, в ком не текла кровь Эльроса, сделал сам себе пометку на полях демон, не люди материка, которых большинство адунаим тоже называло низшими. Древняя кровь делала Элендиля прекрасным лидером — люди уважали его, и слушались, даже будучи других взглядов и не разделяя его убеждений. Майрон знал, куда пристраивать таких людей, а Элендиль мог бы стать несомненной жемчужиной в его королевстве порядка. И сейчас от его, Майрона, решимости, зависело, удержит ли он Элендиля на крючке, или тот сорвётся и станет для демона бесполезным, а скорее — вредным.

«Ты же не попытаешься что-нибудь выкинуть, а?» Майрон задавал морю вопрос, но оно оставалось безучастным к его страхам и подозрениям, просто катило и катило на берег длинные волны. Море было всегда трудно понять, оно не давало себя схватить, постоянно меняя форму и ускользая. Но, вроде бы, сейчас всё было тихо, демон не чуял никакой конкретной угрозы. «Если тебе дорог этот человек, ты дашь нам спокойно прогуляться. Не пытайся меня утопить — тогда я утяну и его». Демон коротко взглянул на терпеливо ожидающего Элендиля. Заключив незримый уговор с морем, Майрон почувствовал себя спокойнее.

— Обещаешь? — демон вернулся на причал, снова заставив замолчать бедного Гимилькара. — Твой отец, помнится, хотел утопить меня.

— Не утопить, вернуть твоему народу, — Элендиль опустил руки, раскрыл ладони. — Но это предложение не было принято Советом и королём. Думаешь, я тебя утопить хочу? Я не стану поступать так бесчестно, ни с тобой, ни с кем-либо ещё. Я — капитан, и с того момента, как ступишь в лодку, ты окажешься под моей защитой, до тех пор, пока снова из неё не выйдешь на сушу, в этом самом месте. Таково моё слово. Решай.

С этими словами великан размотал канат, удерживающий судно у причала, прыгнул в лодку, и, глянув на Майрона, протянул тому руку. «Он не любит, когда его касаются» — подумал Гимилькар, но ничего не сказал — это сейчас было бы неуместно. Демон поджал губы, а затем сделал один большой шаг-прыжок, взмахнув плащом. Руку Элендиля сжали стальной хваткой ледяные пальцы. Не просто ледяные — холод из них, казалось, просачивался в кровь человека. «Так вот почему его не стоит касаться…» Майрон, оказавшись на палубе, быстро отдернул руку, и уставился своим внимательным взглядом прямо в глаза Элендиля. И море было спокойным.

— Я буду вас здесь ждать, — крикнул Гимилькар с берега.

— Что нужно делать? — спросил демон самым будничным тоном.

Когда оранжевый шар солнца выплыл из-за обода земли, лодка находилась далеко в море. Майрон работал быстро и точно, по указаниям Элендиля тянул канаты, закреплял их, а когда надо — отпускал. Хотя демон большой физической силой не обладал, но владел телом куда лучше людей, примерно как старший народ, и, запоминая всё с первого раза, мог бы стать со временем неплохим моряком. Если бы захотел. И времени ему потребовалась бы куда меньше, чем даже талантливому человеку, признал капитан с некоторой неохотой.

— Всё, пока можем не делать ничего, — Элендиль уселся на корме и вытащил узелок с припасами.

— Почему? — тут же спросил демон, усаживаясь напротив. Конечно, он должен был задать этот вопрос.

— Лодка легла в дрейф, — по выжидающему взгляду Элендиль понял, что тему нужно раскрыть. — Здесь течение, оно потихоньку несёт нас, куда нужно. Можем отдыхать. Вот, у меня тут с собой кое-что есть.

Развернув узелок, Элендиль вытащил большой пирог, варёные яйца, сыр, просто хлеб, овощи.

— Угощайся.

— Благодарю. Но сейчас не время мне принимать пищу.

— А когда время? — Элендиль терпеливо относился к странностям демона, и, скорей всего, это была не самая странная.

— Теперь — вечером, за два часа до заката. Утреннюю трапезу мы с тобой пропустили.

— Так сказал бы, — Элендиль растерянно уставился на кусок пирога в своей руке. Он был голоден, но есть сейчас, под пристальным взглядом демона, было неловко.

— Мы были заняты, — поняв, что думает капитан, Майрон поднялся и перешёл на нос. — Всё в порядке, ты ешь.

Кое-как, быстро и без удовольствия, Элендиль проглотил свой пирог.

— Что ты делаешь? — Майрон снова был рядом, с интересом смотря, как Элендиль снимает рубашку и штаны.

— Поплаваю немного, — Элендиль улыбнулся — хорошее настроение возвращалось. — Ты ведь не умеешь плавать?

— Не знаю. Никогда не пробовал, — признался демон.

— На нашем языке это и называется «не умеешь», — Элендиль усмехнулся. — Но ничего. Видишь, с кормы свисает верёвка и тащится за нами? Если окажешься за бортом, хватайся за неё, я вытащу. Ну или сам подтянешься, если меня не будет. Я ненадолго, не волнуйся.

Элендиль соскользнул в воду. Стоял практически штиль, волны были очень небольшими и пологими, а солнце начинало печь, так что купание было очень кстати. Поплескавшись рядом, Элендиль нырнул.

Прошла минута. Затем вторая. Третья. Сколько времени человек может находиться под водой? Демон знал это очень приблизительно — минут пять-шесть. А адунай сколько? А такой опытный мореход, как Элендиль? Знания, почерпнутые в книгах, ответа на этот вопрос не давали. Четыре. Пять. Шесть. С ним точно всё в порядке? Обычно демон чуял опасность, как волки чуют добычу, но море смешивало все карты, сбивало мысли — они становились тягучими и путались, словно комок скользких водорослей. Что происходило там, в бездне под блестящей поверхностью воды — Майрон не представлял. И это пугало больше всего. Он перебрал всевозможные сведения, почерпнутые из книг. Что там, в глубине, может случиться? Гигантский спрут, кракен? Акула? Скат с ядовитым шипом на хвосте? Маленькая рыбёшка, выглядящая безобидно, но выпускающая смертельный яд, лишь только тронь её? Семь. Восемь. Девять. Майрон сжал кулак одной руки ладонью второй, прижал к губам. Нельзя поддаваться панике, море только этого и ждёт.

Закрыв глаза, он сосредоточился и попытался пошарить вокруг — нет ли каких-либо животных. Обычно живые существа не любили находиться рядом с демоном, но были и исключения. Никого не было, но и Элендиля демон тоже не чувствовал чётко — вода мешала. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Море было полно опасностей, и демон уже ругал себя, за то, что позволил человеку так беспечно в них окунуться. Что, если коварное течение потащило его вниз, в вечную тьму, откуда уже никогда не выбраться? Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Новая мысль пришла в голову демона, уже начинавшую кружиться от непонимания происходящего. А что, если море коварно похитило человека, чтобы утопить его и свалить вину на него, на Майрона? Чтобы иметь возможность и право сказать — ах ты так, тогда я тебя утоплю? Логично же, он заключил договор с морем, а человек был страховкой, не будет человека — можно ничего не стесняться. Шестнадцать. Нет, Майрон не позволит так с собой поступить! Это его человек, отнимать его никто не имеет права!

Элендиль любил море и море отвечало ему тем же. Волны, течения, ветра, полёт птиц и косяки рыб — всё его радовало и было знакомо, как дедовский сад. Капитан рад был возвращаться на Остров, но его всегда, неизменно начинало тянуть в море, стоило задержаться на суше дольше пары месяцев. Так он и жил, разрываясь между землёй и водой, между домом и странствиями. Он бывал далеко, дальше, быть может, всех других мореходов — и на крайнем севере, где море сковано льдом почти весь год, и на юге, за Поясом Арды, под иными созвездиями. Элендиль парил в воде, повернувшись лицом кверху, он видел зеркальную поверхность и тёмный силуэт лодки. Ему было так хорошо, так спокойно, что капитан потерял счёт времени.

Из этого блаженного состояния его вывел окрик — и Элендиль не сразу сообразил, что звучит он не в ушах, а прямо в голове. Очень громко и настойчиво. ЭЛЕНДИЛЬ, ВОЗВРАЩАЙСЯ. На миг перед глазами всё поплыло, и Элендиль чуть не вдохнул воду — приказ был отдан так властно, что не повиноваться ему казалось немыслимым. Чужая воля ухватила его железными тисками и потянула вверх, к лодке. Как рыбак — рыбу. Элендиль даже почти увидел этого рыбака — огромный, застилающий небо силуэт, древний дух из старых преданий, существо, мало напоминающее человека или эльфа. Голову его венчала корона с длинными острыми зубцами, а сидел он на троне, лица же не было видно, как и прочих подробностей — просто смутный силуэт, подавляющий своей мощью.

Это продолжалось всего пару мгновений, затем тиски разжались, и Элендиль мог вздохнуть свободно, выражаясь фигурально. Он мог сам принимать решения. Капитан помедлил, наслаждаясь чувством свободы. Он мог бы провести под водой ещё несколько минут, затем всё равно пришлось бы всплыть. Может, так и стоило бы сделать? Но Майрон там, в лодке, наверное, потерял терпение, раз воспользовался осанвэ — мыслеречью. Ранее он никогда так не поступал, по крайней мере, с Элендилем. Но теперь капитан лучше понимал Гимилькара — находиться постоянно под воздействием такого существа, как Майрон, это не проходит даром. Может быть, при этом воля человека изнашивается, словно одежда, и становится ветхой, рвущейся при малейшем нажатии? Кто знает…

Вынырнув, Элендиль увидел Майрона, протягивающего руку. Капитан приготовился почувствовать леденящий холод, но чуть не вскрикнул — в этот раз рука демона была как раскалённая ручка сковородки, вытерпеть сложно. Но ожогов не осталось.

— Что ты делаешь?

Элендиль уставился на Майрона. И только сейчас заметил, что демон едва держит себя в руках. Майрон был и так бледнее жителей Острова, теперь же стал белым, как хорошая бумага, только глаза потемнели и сверкали каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. Демона почти трясло, и Элендиль понял, что это страх. Нет, ужас — перед морем. Контраст с величественной фигурой, показавшейся Элендилю в момент осанвэ, был огромным, и как это совмещалось в одном существе? Ещё одна загадка, парадокс Майрона, как Элендиль про себя называл такие штуки.

— А ты что? — Майрон, в свою очередь, уставился на Элендиля. — Ты долго был под водой, я уже стал беспокоиться.

— Долго? Но я же… — тут капитан всё понял и хлопнул себя по лбу. — Вот дубовая голова, забыл предупредить тебя. Ты же не знаешь, сколько времени я обычно провожу под водой.

— Сколько? — живо поинтересовался демон. Вопросы, уточнения, получение новых знаний действовали на него успокаивающе: кожа приобретала свой естественный цвет, а глаза возвращались к серому.

— Полчаса где-то…

— Тридцать минут, — демон быстро посчитал — выходило, у Элендиля в запасе ещё было минут десять. — Это ведь много?

— Да, — не стал лукавить капитан. — Вдвое дольше, чем другие моряки. Прости, что не сказал тебе об этом. Но зачем… Почему ты применил мыслеречь?

— А как ещё ты бы меня услышал? — демон слегка пожал плечами.

— Мог бы просто позвать, а не тащить, как рыбак — рыбу, — Элендиль повёл плечами — ощущение было неприятным, как будто бы ему в голову и сердце, в самую средину существа сунули крючок. Сейчас это ощущение медленно рассеивалось, но капитан его запомнил.

— Я и позвал, — Майрон недоумённо нахмурился.

— Ладно, оставь, — Элендиль махнул рукой и прежде, чем демон начал бы выпытывать, что тот имел в виду, быстро спросил: — Какая опасность там мне грозила, по твоему мнению?

— Кракен, — тут же выпалил демон совершенно серьёзно. — Кит-убийца, скат-хвостокол, акулы, подводные течения…

Элендиль не выдержал и рассмеялся.

— Довольно, пощади, — произнёс он. — Какой кракен? Ты что читал о море?

— Естественную историю и романы, у вас довольно обширная библиотека на сей счёт.

— Романы? Но это же выдумка, ты понимаешь?

— Конечно, понимаю, — Майрон, кажется, решил обидеться. — Истории выдуманные, но там есть и реальные факты. Конечно, вероятность встречи с кракеном именно здесь и сейчас невероятно мала, но эта встреча не невозможна.

— Да, — Элендиль не нашёлся, что возразить — логика демона была безупречной. — Но что бы ты сделал, если бы меня схватил кракен или кит-убийца?

— Приказал бы ему тебя выпустить.

— Э… И эти чудища бы послушались?

— Конечно. Они же неразумные, хотя воля у них и есть — воля хищника. Но с этими я знаю, что делать, — демон сказал это с такой уверенностью, что Элендиль сразу поверил. «Если то, что было со мной — это просто „позвать“, то что означает „приказать“, даже и подумать страшно». И всё же упорство Майрона, оказавшегося во враждебной ему стихии, напуганного ею почти до паники, впечатляло.

— А если бы это было течение?

— Тут посложнее, — признал Майрон. Он пошарил глазами по лодке. — Пришлось бы вылавливать тебя удочкой.

— Но леска слишком короткая…

— Это не важно, я бы её удлинил, — демон говорил буднично, словно бы такое колдовство — обычное дело для него.

Элендиль живо представил, как чародей тянет и тянет леску, а она всё не заканчивается, точно в сказках. Ему вдруг ужасно захотелось посмотреть, как это будет. Майрон глянул на капитана с лёгким укором.

— Ты можешь не читать мои мысли? — Элендиль уже начал понимать, как демон отвечает на незаданные вопросы и угадывает слова, что вертятся на языке. А также, как он управляет Гимилькаром — только ли им?

Майрон помолчал, не отрывая бесстрастного взгляда. Он уже совсем пришёл в себя, голос внутри больше не кричал «немедленно плывём на берег!» и всё в таком духе.

— Закрой уши, — предложил демон Элендилю. Тот, уже сообразив, к чему он клонит, всё-таки выполнил просьбу. Все звуки сразу отдалились, а вместо шума моря стал слышен другой шум: шум крови, бегущей по венам, стук сердца. Майрон зашёл за спину и прикрыл глаза капитана какой-то тряпкой — через неё было плохо видно. Мир разом потерял краски, сделавшись серым и плоским, смутным, без важных деталей. Через минуту демон убрал повязку с глаз капитана, и Элендиль снова увидел яркое небо и море, шум моря и скрипы лодки ворвались в его разум. Капитан обрадовался всему этому, словно старым друзьям.

— Я понял, просить тебя не читать мысли — всё равно, что просить человека оглохнуть и ослепнуть.

— Верно, — демон уставился в горизонт, мимо Элендиля. — Такова моя природа. Я воспринимаю больше, чем вы, люди. И лучше ориентируюсь в этом мире. Но я понимаю тебя. Это неприятно, когда кто-то читает твои мысли. Постараюсь поменьше. А ты не думай так громко.

— Буду шёпотом, — не удержался от плоской остроты Элендиль.

К счастью, ему было, с чем сравнивать. Государь эльфов тоже обладал огромной мощью, но никогда не использовал осанвэ так. Только для дружеских бесед через расстояния и обмена вестями, и то только со своим народом. С людьми вступать в мысленные беседы считалось неправильным. Не говоря уж о том, чтобы приказывать. Майрон же совершенно не умел уважать чужие границы. Он даже не понимал, где они начинаются. Элендиль был уверен, что демон не притворяется. Он считал, что делает благо — заботится о человеке. Это было плохо, с другой стороны, чего ещё ожидать от воспитанника Моргота? Уж кто-кто, а Тёмный Вала точно плевать хотел на личные границы и сами личности, страшно было подумать, что творилось у него в твердыне. Ладно, теперь Элендиль будет настороже и не отдаст демону своих мыслей так легко.

— В плаванье, если всё идёт удачно, у моряков много свободного времени. Потому мы развлекаем себя, работой разума и рук. Например, собираем кораблики в бутылках.

— Прямо внутри бутылки собираете? Но это сложнее, чем собрать снаружи.

— В этом и соль! Зато получается такая красивая вещь. А все гадают — как же засунули кораблик в бутылку? — Элендиль улыбался, показывая Майрону морские забавы. — Сказать по правде, есть один секрет. Часть кораблика действительно собирается снаружи. Затем собранные части просовываются в горлышко и складываются уже там, пинцетом. А мачты мы делаем складными, и потом их там, в бутылке, и поднимаем, вместе со всеми снастями, вот так.

Элендиль потянул нитки — и мачты встали, а паруса развернулись. Капитан гордо протянул свою работу Майрону, тот серьёзно взял её. Миг — и внутри бутылки как будто бы оказался кусочек моря, кораблик поплыл, подпрыгивая на волнах, а наверху засобирались тучи. В бутылке разразился настоящий шторм — с пенными валами, громом и молниями, а маленькое судёнышко храбро пробивалось сквозь него. Но вот шторм закончился, в бутылке засветило солнце, а над волнами аркой встала разноцветная радуга.

— Хороший корабль, прочный, — Майрон вернул Элендилю бутылку.

— Так стало ещё интереснее, — Элендиль с любопытством посмотрел на демона. — А если кораблик был бы с изъяном?

— Тогда бы его разбил шторм, — пожал плечами чародей.

— Но… ведь шторм — это иллюзия? Как иллюзия может навредить? Обычно ведь наоборот — реальность разбивает иллюзии.

— А кто сказал, что шторм в бутылке — иллюзия? — лицо Майрона оставалось бесстрастным, и Элендиль не мог понять, не шутит ли он в своей обычной, странной манере. — Ты прав, чаще иллюзии ломаются о реальность. Но иногда иллюзии оказываются прочнее. Заблуждения, которые люди передают тысячи лет, из поколения в поколение.

Капитан наклонил голову.

— Чем ещё вы занимаетесь, когда корабль плывёт сам? — поинтересовался чародей.

— Рассказываем истории.

— Познавательные? Или выдуманные?

— И те, и другие, — Элендилю не хотелось признавать, что выдуманных историй было больше. — Но я хотел тебя попросить рассказать что-нибудь. Познавательное.

— Из какой области? — тут же вопросил Майрон.

Всегда с ним так, точно не может сам выбрать, успел подумать Элендиль, но тут солнце дошло до невидимой точки на небе — наступил точный полдень. Взгляд капитана привычно обратился на запад — и то, что он увидел, заставило его вскочить.

— Смотри! Там! — крикнул он, а в груди часто-часто забилось сердце.

Майрон неохотно посмотрел в закатную сторону. Внезапно, так, что демон даже слегка вздрогнул, дымка, застилающая горизонт, расступилась, показывая белые стены и башни. Ветер донёс далёкие голоса, музыку арф и густой запах спелых яблок. Но дело на этом не закончилось — дымка отступала всё дальше и дальше, открывая взору далёкий берег, белокаменные города и высокие горы, а среди них — вершину, увенчанную снежной короной. Край этот сиял таким чистым, нестерпимым светом, что демону было больно на это смотреть, и он отвернулся, не выдержав. Дымка тут же скрыла видение, и голоса замолчали, остался лишь запах яблок. Сколько воспоминаний он нёс! Иногда Майрон жалел, что никогда ничего не забывал, и сейчас как раз был такой случай. «Майрон, что ты делаешь, остановись, не надо так, не уходи, вернись» — из глубин памяти зазвучал хорошо знакомый голос, заставляя демона заново возвращаться в прошлое, в тот день, в тот час.

Элендиль замер, широко раскрыв глаза. Он чувствовал одновременно очень сильную радость, как при возвращении домой после тяжёлого плавания, к родной земле, любимым и близким. И в то же время — острую печаль, словно нечто прекрасное уходило от него навсегда. Смахнув слёзы, капитан обернулся к демону.

— Я никогда не видел запретный край так чётко, обычно — только немного стен Аваллонэ, — прошептал Элендиль. — И этот запах…

— Это то, что ты искал? Цель пути? Можем теперь плыть обратно? — глухо спросил демон.

— Течение само понесёт нас к Острову, поработать придётся позже. Скажи, а ты бывал там… В Амане?

— Бывал? Да я его строил! — Майрон сердито уставился на человека. — Этого вам эльфы не рассказали? Предначальные дни, так они говорят, да у них вся история начинается с момента пробуждения! Но что они знают о том, какая тогда кипела работа, как в мир вносились обустройства.

Элендиль уселся напротив демона. «Обустройства» — слово, которое тот использовал не в первый раз и именно как существительное, и это была не оговорка и не незнание. Демон пытался передать языком людей то, что выходило за рамки их представлений.

— Расскажи, что ты делал, — попросил капитан.

— Хорошо, но о Владыках Запада меня рассказывать не проси, — проворчал Майрон.

Сложно было умолчать о Силах, ведя речь об Амане, но Майрону это удалось. Он говорил об основаниях земли, о том, как поднимались горы, как строились сияющие обители. О том, как хаотичное нагромождение материи под руками умелых мастеров становилось горами и долинами, сушей и ложем для океана. И на каком языке! На чистейшем квэнья, таком, какого Элендиль не слышал давно, а может быть, никогда.

— Ты знаешь, что квэнья запрещён на Острове? — спросил Элендиль, улучив момент. Он боялся, что Майрон замолчит, но не задать вопроса не мог.

— Верно, но точная формулировка запрещает говорить в пределах Анадунэ. А мы и не на Острове, — демон задумался. — Надо бы всё это перевести на адунаик. Тамар-мирак…

Майрон наклонил голову к плечу, вслушиваясь в получившиеся слова.

— Не всё можно перевести, — заметил Элендиль. — Какой-то смысл теряется. Адунаим никогда не были в Амане, не давали свои имена, потому и слова адунаика в применении к нему звучат несколько… не совсем верно. Твоё имя Майрон — оно точно передаёт смысл твоего истинного имени, на валарине? Что оно значит?

Майрон глянул на капитана с выражением, которое трудно было бы описать. Он как будто бы не хотел раскрывать выбранную Элендилем тему, но в то же время по какой-то причине не мог не ответить на вопрос. Воспоминания всё больше погружали его в прошлое, и само по себе это было бесполезно, но человек рядом прошлое любил.

— Наиболее близкое значение — «великолепный», но ты прав, это не так-то легко перевести, — Майрон задумался. — Это имя означает одновременно и внешнюю красоту, и внутреннюю, и лёгкость в обучении, и мастерство. Мама говорила…

Демон осёкся. Воспоминания утащили слишком далеко, он не собирался вспоминать и тем более говорить такие подробности, но поздно — женщина с зелёными волосами и глазами уже смотрела на него, и пела, пела… «Майрон, не уходи, прошу. Мы всё исправим, обещаю!».

Элендиль сидел, боясь вздохнуть. Мама? Во имя всех волн и ветров, у демона была мама? Хотя почему была, она и сейчас есть — бессмертная Валиэ, та, которую эльфы зовут Йаванна. Госпожа растений и животных, всей жизни на земле и в водах. Слово прозвучало, словно бы из уст ребёнка или подростка, и Элендилю пришла мысль о возрасте духов и их взрослении. Может такое быть, что они, спустившись в Арду оттуда, где ни пространства, ни времени не существовало, взрослели? Конечно, не как люди или даже эльфы, а очень-очень медленно, тысячелетиями? От таких мыслей голова кружилась, и капитан решил додумать их позже.

— Моя мама умерла сразу после моего рождения, и я никогда не слышал её голос, — произнёс Элендиль наконец.

— Это печально, — констатировал Майрон.

Усилием воли он избавился от женщины в зелёном, закрыл дверь воспоминаний. Это всё море, да разговоры, да запах яблок, её запах. Она всегда пахла яблоками. Нельзя позволять памяти вытворять такие штуки, так непрошено и явно вторгаться в настоящее, в его планы. Он ушёл навсегда и не собирался возвращаться, даже мыслями, на те берега. В конце концов, там никогда его не понимали, а сейчас — и подавно. Попади он каким-то образом туда, приём был бы очень холодным, мягко говоря.

— Тебе нравится квэнья, — Майрон решил сменить тему. — Можно наоборот — перевести всё, что на Острове, на этот язык.

— Так ведь многие имена изначально и были на квэнья, — Элендилю было жаль, что Майрон не рассказал про Йаванну, но тема явно была слишком болезненной. Довольно было и одного слова.

— Многое. Но не всё, — Майрон упрямо наклонил голову. — К тому же изобретения, созданные вами, изначально имеют имена на вашем языке. К примеру, мельница. Ветряная или водяная, а ещё есть такие, где жернова вращают ослы.

— Бедные животные, вряд ли эльфы придумали бы хорошее название для мельницы на ослиной тяге, — Элендиль улыбнулся. — Уж скорее они назвали бы такую мельницу чем-то вроде «мучитель осликов».

— Мучитель… мука… Что-то похожее есть, но корни разные. Однако, если взять другой корень…

Они говорили, говорили бесконечно. Майрон, казалось, знал о квэнья всё, и Элендиль мог говорить совершенно свободно, не опасаясь чужих ушей, и проверять свои догадки. Он увидел новые взаимосвязи между словами, и язык превратился в конструктор, пользуясь которым, можно создавать всё новые и новые смыслы. А когда солнце село, и на небе зажглись яркие звёзды, Майрон запел, показывая возможности древнего наречия. Элендилю казалось, что он слышит голоса мудрого народа, бережно пронесённые через столетия. Майрон мог звучать высоко или низко, как мужчина и как женщина — или даже как целый хор, в сопровождении инструментов. Песни были на квэнья, причём разные — с разным произношением и диалектом, видимо, от их авторов. Одна песня показалась Элендилю особенно пронзительной. В ней пелось о закатном крае, который ждёт путника, но сможет ли путник прийти к нему, или потеряется по пути? Песня была невыразимо печальной, но в конце её блестела, словно слеза, неуловимая и от этого ещё более трогательная надежда.

— Это ведь не ты сочинил? — спросил Элендиль демона. Ему показалось, что песня неполная, слишком резко она обрывалась.

— Нет. Но я не знаю имени того эльфа. Только песню.

Элендиль хотел спросить, при каких обстоятельствах Майрон её услышал, почему-то это казалось важным. Но тут демон снова запел, и Элендиль забыл обо всём. Если бы его в тот момент спросили о собственном имени, вряд ли бы он ответил что-то путное. Майрон пел на валарине — и, в этом Элендиль был уверен — свою собственную песнь. Ветер стих, море было неподвижным, даже звёзды с небес, и те, казалось, вслушивались. Капитан чувствовал себя как при сотворении мира — такой прекрасной и сильной была мелодия, яркими краски, такая красота была во всём, казалось бы, привычном и знакомом. В эти часы Майрон воистину был одним из Сил, и лицо его сияло. Потом снова песни на квэнья, и Элендиль слышал в них возгласы «эле, эле!» — первое восхищение сотворённым миром.

Конечно, ближе к берегу песни пришлось прекратить — королевский указ нарушать так откровенно не стоило. Однако в сердце капитана эти песни всё ещё звучали, даже когда он сошёл на берег и вручил Майрона Гимилькару, уже начинавшему волноваться. Звучали и тогда, когда Элендиль ехал в Арминалет, и когда встал новый рассвет.

— Он так хорошо пел?

— Ты даже не представляешь, насколько. Словно душу вынимал, выпускал её, как птицу из клетки. Вы искусны в песнях, но он… После его голоса сложно слушать иную музыку — всё кажется не тем, это как смотреть на мир без красок.

— Такому трудно противостоять, понимаю. Но ты всё-таки устоял.

— Я сдался. И ещё это его — «мама». Случайно, не ведая того, он напомнил мне себя самого в отрочестве — угрюмого, потерянного ребёнка, воспитанного в строгости суровым отцом. Отец мой, надо сказать, считал, что сына без матери очень легко избаловать, потому был всегда строг. К моему благу, но я этого не понимал, пока не вошёл в возраст. Только когда завёл собственных детей — тогда и понял его.

— Эонвэ-вестник поведал нам о том, что Майрон Аулэндиль всегда любил порядок и согласованность, и терпеть не мог разногласий, споров и ссор. С его точки зрения, они были бессмысленными и не приносили пользы делу. Когда мир был ещё юн, и, как ты верно, я думаю, догадался, когда Силы были юны, особенно те, кто пришёл в Арду как помощники или дети Старших, Моргот соблазнил многих духов. Даже и из тех, кто перед началом времён не был на его стороне. Одной из самых крупных его побед был Майрон. Тем не менее, я не думаю, что с самого Майрона можно снять ответственность. У него была возможность поступить иначе.

— И не один раз! Я согласен с тобой, и всё же в мысли, что Тёмный Властелин по сути — испорченный подросток, есть что-то ещё более ужасающее. Он играет судьбами людей и эльфов, как игрушками, а если не выходит задуманное, просто разбивает надоевших кукол. Детство же, по нашим представлениям, — прекрасный период, когда человек или эльф всё открывает заново, всему удивляется, он чист и невинен. Но, оказавшись в дурных руках, ребёнок развивает совсем другие склонности, и пугает именно это — что в наивности и невинности кроется то, что может стать страшным злом.

— Только не считай его наивным — он прекрасно понимает, что делает. Но как же ты спасся?

— Не спасся бы, если б не семья и друзья. Человек не должен быть один, но и окружение должно быть правильным. Мне повезло, и это не моя заслуга. Тогда, под влиянием Майрона, я написал целый трактат о квэнья. Столько мыслей в голове, столько вдохновения — я мог бы написать ещё несколько, не выходя из комнаты.

— Да, я слышал, точно такое же действие он оказывал и на кузнецов Эрегиона. Келебримбор писал, как много у него идей. Жаль. Пойди всё иначе, Майрон был бы хорошим учителем. Может быть, для этого он и был предназначен? Наш народ считает, — и об этом говорили сами Валар, — что зло не умеет творить, и растрачивает себя в попытках подчинить то, что создано не ими. Моргот умел искажать, но не умел творить. Но, может быть, в случае Майрона всё несколько иначе — он и не был никогда предназначен для самостоятельного творения, а для того, чтобы улучшать чужие идеи и вдохновлять истинных творцов. Но служба Морготу извратила его мысли, и теперь он вынужден пользоваться другими для достижения собственных целей. Он бесконечно лжёт, крадёт, манипулирует и при этом считает, что его вклад в творчество — решающий. Как считает все кольца, сделанные эльфами Эрегиона — своими.

— Да, жаль, что он выбрал этот путь. Когда красота и талант служат злу и в конце концов приносят только разрушение, это вдвойне печально. Я написал этот трактат, трудился без отдыха почти двое суток, и первым, кому я хотел его показать, был он. Но, к счастью, мне хватило чего-то — не разума, нет, скорее привычки, и я показал трактат своей супруге. А она уже вытянула из меня всю историю и деликатно, но твёрдо, посоветовала поговорить с отцом.

Амандиль выслушал Элендиля, практически не изменившись в лице. Капитан ждал от лорда сурового разноса, но тот только вздохнул и протянул сыну вскрытое письмо.

— Это от государя Гиль-Галада Линдонского, только доставили. Прочти, это важно.

Элендиль бережно принял свиток. Письмо это, как он знал, проделало долгий путь: государь нолдор передал его линдонскому гонцу, тот — эльфу из Серых гаваней, тот отвёз его южнее, в устье Андуина, в Пеларгир, где вручил Верному, тот передал другому Верному, который как раз возвращался на Остров — и всё это в строжайшей тайне. Никто не должен был знать, что дом князей Андуниэ поддерживает связь с владыкой эльфов Средиземья. В Анадунэ такая связь считалась государственной изменой.

«…Весьма обеспокоен я тем, что Саурон пребывает на вашем Острове. Он чрезвычайно хитёр и опасен. Надлежит вам знать о бывшем в Эрегионе. Представ перед вратами, был он принят владыкою Келебримбором и мастерами, и поначалу всё шло хорошо. В посланиях своих владыка Келебримбор писал мне, что обрёл в Аннатаре не просто доброго советчика, а и лучшего друга. Мысли их, казалось, звучали в унисон, и Аннатар понимал владыку Эрегиона с полуслова, как никто другой, и разделял все его мечты и стремления. Вместе несли они в мир дивную красу и добро, делали его лучше. Писал владыка и о песнях, что пел Аннатар, — песнях невыразимой красоты и силы. Все в Эрегионе любили его и почитали как наставника и как друга. Когда же ведомо стало владыке, что Аннатар — не кто иной, как дух, коего нарекли мы Сауроном, слуга Моргота, и что умыслил он недоброе, а именно — подчинить себе все свободные народы Средиземья, было уже поздно. Саурон с воинством орков разорил Эрегион, убил мастеров, а тело Келебримбора, чудовищно обезображенное, велел привязать к копью и нести перед войском наподобие ужасного кровавого стяга. Так поступил Саурон с теми, кого звал друзьями. Что же сделает он с людьми, его унизившими — можете только представить. А нуменорцы унизили его не единожды: победив в Эрегионских войнах, нанеся поражение при Гватло, когда доблестные предки ваши вынудили его спасаться с малым отрядом. Вы всегда ущемляли его влияние на Средиземье, строя свои форпосты по берегам и в устьях рек, и сего не забудет он и не простит. Не думаю, что Саурон сдался в плен государю вашему от слабости. Полагаю, он вынашивает некий замысел. И последствия его будут гибельными для вас, для всего Нуменорэ».

У Элендиля мороз пробежал по коже, под ложечкой неприятно засосало. «Так поступил Саурон с теми, кого звал друзьями».

— Прости, отец!

— Не извиняйся, я понимаю, — Амандиль стоял у окна и смотрел на город. Он казался постаревшим и слабым, так что Элендилю захотелось обнять его и приободрить. — Искушение поговорить с таким древним и искусным существом непреодолимо. Как сладки его песни… Я не хочу тебе ничего запрещать, сын. Поступай, как хочешь, как велит тебе сердце и разум. Но знай, что я не смогу разделять кров и говорить с тем, кто примет Саурона в друзья и советчики. Это было бы бесчестно по отношению к нашим друзьям, нарушило бы наши принципы, и небезопасно для наших Верных, в конце концов.

— Я не принимал его в друзья и не приму, — Элендиль сделал шаг вперёд и твёрдо посмотрел в глаза лорда Андуниэ. — Дружба с эльфами и согласие в семье для меня дороже его песен. Наше дело, наш народ — дороже. Больше я не буду искать встреч с ним, отец.

— Но он будет искать встречи с тобой, — Амандиль наклонил голову. — Наше положение шаткое и опасное, не стану скрывать. Не сегодня-завтра король захочет Саурона в Совете. Я буду противиться этому, сколько смогу, но боюсь, это лишь вопрос времени.

— Время — это всё, что у нас есть, — Элендиль бросил взгляд на свиток. — Время и верность. Просто постараемся сделать как можно больше.

Амандиль кивнул. В душе он был доволен, но внешне этого, как обычно, не показал. Просто солнце стало светить немного ярче.

10.

Джинн строит на века. То, что сделал он, может исчезнуть за одну ночь. Имеющий уши, да услышит.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

Ар-Фаразон хлопнул в ладоши. Двери из тёмного дерева разошлись, быстро и бесшумно. Король хмыкнул, отошёл к средине кабинета. Хлопнул — ничего не произошло. Сделал шаг к дверям, хлопнул.

— Пять шагов, — демон спокойно наблюдал за манипуляциями короля.

— Можешь сделать больше или меньше? — Ар-Фаразон вернулся к столу, как обычно, заваленному кипами документов. У стола скромно, будто письмоводитель, примостился бывший повелитель половины Средиземья. Сидел и смотрел серыми, холодными глазами.

— Могу, но это не будет удобно. Я высчитал расстояние, исходя из обычных передвижений вашего величества. Однако, если ваше величество желает…

— Нет, оставим. Сейчас любой может открыть двери?

— Да. Они реагируют на движение, не на человека.

— Можешь сделать так, чтобы они слушались только меня?

— Могу.

— Погоди, а если что-нибудь случится, и я не смогу открыть двери с пяти шагов? Если вдруг пожар? Это ведь неразумно — запираться так, не находишь?

— Неразумно, — Майрон кивнул. — Только вы не спрашивали, разумно это или нет. Вы спросили, могу ли я сделать такие двери.

Ар-Фаразон сузил глаза и в свою очередь внимательно посмотрел на пленника. В холодных глазах демона зажглись искры — как будто бы палкой ударили по углям. Король усмехнулся.

— Оставим, это всего лишь дверь. Игрушка, — Ар-Фаразон пожал плечами, но в глазах светилась вовсе не скука. — Как и другие автоматоны, что ты сделал.

— Игрушка, — Майрон наклонил голову к плечу, не отрывая горящих глаз от короля. — Но ваш вопрос поднимает важное противоречие между зависимостью и безопасностью. Если только вы можете открыть дверь — больше безопасности, посторонний не войдёт. С другой стороны, если в комнату проберётся заговорщик и вы закроете двери, когда он внутри? Если начнётся пожар? Есть несколько возможностей, когда вы будете нуждаться в помощи, но к вам никто не сможет прийти из-за закрытых дверей. Именно поэтому двери не могут подчиняться только вам. Это парадокс.

— Погоди, но он имеет решение, — Ар-Фаразон чувствовал азарт, как часто бывало в разговорах с Майроном. — Если отдать ключ не всем, а верным людям? Испытанным.

— Тогда шанс того, что они вступят в заговор, сильно снижается, — ровным голосом сообщил демон. — Нужно лишь не только держать таких людей рядом с собой и дверями, но и время от времени проверять их. В таком случае риск не исчезнет, однако сведётся к минимуму.

— Именно так! — Ар-Фаразон рассмеялся и откинулся на спинку кресла. — Ты сказал — проверять их. Что это значит?

— Для вас и для меня это несколько разные вещи, — Майрон посмотрел в пространство, как человек, который что-то припоминает.

Странное ощущение — как будто бы макушку короля щекотали пёрышком. Нет, не макушку. Внутри. «Не играй со мной». Перо исчезло.

— Но в сущности, принцип-то один, — Майрон вновь перевёл невозмутимый взгляд на Ар-Фаразона. — Проверка пределов власти — это выполнение приказов. Очень желательно приносящих пользу государству и, значит, косвенно самим подданным. Но не прямо тем, кому отдаётся приказ.

— Это мне известно, — небрежно бросил король. — Но что, если они не захотят выполнить приказ? У нас тут люди имеют вольности, знаешь ли. Древние, от первых королей. У нас тут не Средиземье, чтобы казнить направо и налево.

— Кроме прямой силы, есть и другие пути, — Майрон снова оторвал взгляд от короля и уставился в пространство. — Зачем ломать, если можно показать необходимость? Государственную пользу.

— О чём ты думаешь? — вопросил король внезапно.

— О дороге, — тут же ответил Майрон.

— Какой дороге? — Ар-Фаразон проследил за взглядом пленника. Большая карта Острова, в мельчайших деталях, висящая на стене.

— Соединяющей северные каменоломни и столицу. Так было бы быстрее и дешевле.

Король вгляделся: действительно, между частью северных каменоломен и столицей не было никакого сухопутного сообщения. Камень из них доставляли к берегу, к небольшой бухте на западном берегу полуострова, там грузили на корабли, и везли в Роменну, огибая весь Форостар, да и Орростар. А из Роменны уже вела хорошая, мощёная дорога.

— Там ущелье, — король слегка поморщился. — Никогда не интересовался, можно ли построить там мост. А ведь это было бы вполне разумно. Но Зодчие…

— Волю великих надлежит исполнять, — Майрон наклонил голову, в глазах плясали искры.

— Ваше величество, это невозможно, — глава Гильдии Зодчих упорно стоял на своём.

Ар-Фаразон раздражённо выдохнул. Он уже успел выслушать и про наклонённые внутрь склоны, и про срывающиеся вниз камни, и про бурный поток на дне, по весне превращающийся в настоящее бедствие.

— Это возможно.

Глава Гильдии поджал губы. Чародей находится в зале, но сидел так тихо, что в пылу долгого спора с королём Глава успел о нём позабыть.

— Несомненно, это трудная задача, но вполне посильная. Нужно только укрепить кое-где склоны, ну и камня понадобится изрядно. Как раз камень из северных каменоломен и обладает достаточной крепостью.

— А река? — отрывисто бросил король.

— Можно изменить русло, или на нужном участке, напротив, углубить русло и взять реку в трубы. Но ещё лучше — сделать выше по течению плотину и водохранилище. Тогда поток можно регулировать.

— Но это… — Глава Зодчих задохнулся, от возмущения он даже не сразу подобрал слова. — Это испортит водопад!

Король вопросительно поднял брови.

— Посередине ущелья есть уступ, и вода бежит с него водопадом, — пояснил Зодчий. — Издавна он называется Волосы Девы, и неспроста зодчие прежних времён оставили сиё место заповедным. К тому же плотина — вы хотите, чтобы целая долина ушла под воду, ваше величество?

— Насколько мне известно, долина та не используется для сельского хозяйства и крайне мало — для выпаса скота, ваше величество, — парировал Майрон. — А воды на благословенном Острове хватает, но с малым избытком. В то время как множество проектов требуют…

— Майрон, ты сделаешь это? — король перевёл взгляд на чародея.

— Да, ваше величество.

— Но ваше величество! — Глава Гильдии решительно наклонил голову вперёд. — Расчёты показывают, что колонны, надобные для такого моста, рухнут под собственным весом, никто не сможет…

— Майрон сказал, что сможет.

Глава Гильдии выпрямился, сжал губы и взглянул на Зигура отнюдь не благожелательно.

— Мне в одиночку это делать? — вопросил Майрон негромко, ничуть не изменившись в лице.

«А ты сможешь?» «Мне бы не хотелось. Однако, если вы пожелаете…»

— Мастер, я хорошо понимаю ваши принципы, — Ар-Фаразон пробежал пальцами по краю стола. — Но и вы поймите меня. Дорога — не каприз. Как государь, я обязан заботиться о самом последнем подданном. Если траты — в одном месте, в другом месте средств может не хватить. Или времени. Могу ли я просить вас дать всё необходимое — камни, рабочих, архитекторов, в общем, всё, что надобно для осуществления сего проекта?

Король встретился взглядом с Главой. Зодчий тяжело вздохнул. Отказать королю в просьбе? Рискованно. Но скалы Севера сами скажут своё решение. Зодчий неохотно склонил голову.

— Как будет угодно вашему величеству. Но мы клялись сохранять и преумножать красоту Острова и делаем это с тех самых пор, как предки наши здесь поселились. Так что проект должен быть одобрен мастерами Гильдии в любом случае.

— Вот и славно, — подвёл итог государь, слегка хлопнув по столу.

Зодчий и Майрон обменялись взглядами, но не рукопожатиями.

Демон любил архитектуру не меньше, чем кузнечное дело. Опытные рабочие, присланные Гильдией Зодчих, измерили ущелье и принесли образцы слагающих его пород. Это и стало фактами, положенными в основу расчётов. Разумеется, энтузиазма в помощи Майрону Гильдия не проявляла. В качестве зодчих она послала не состоявшихся мастеров, а учеников-подмастерьев. Но демон и этим был доволен. Адунаим проявили себя ничуть не хуже эльфов. Они точно так же быстро ухватывали суть, разница лишь в том, что даже именитые эльфийские мастера больше воспринимали новое. Люди же, достигнув определённых высот, часто останавливались и не желали или не могли добавить к своим знаниям больше ничего. Особенно если новое исходило не из древних трактатов прославленных мастеров, а от современников. Старые мастера не ведали о гигантских постройках, что демон возводил задолго до того, как Валар подняли Остров из бездны, и даже до того, как их предки впервые пробудились на Востоке. Потому и не спешили видеть в нём мастера. Но молодые, не успевшие себя проявить, более амбициозны и сговорчивы, более открыты к новому.

Конечно, демон мог бы пойти другим путём: рассказать, как поражён их искусством, никогда не видел ничего подобного и так далее. И это не было бы ложью. Внимательно осмотрев множество построек Острова, Майрон собрал в памяти приёмы, до которых додумались местные умельцы. Часть была совершенно оригинальной, не встречавшейся ни у эльфов, ни в собственных разработках демона. Но, сказать правду, человеческая бесцеремонность уже начала утомлять. Здесь, в Анадунэ, аура власти демона выцвела, поблекла, и произошло это отнюдь не только по его воле. Как будто бы благословение этой земли ставило некую преграду между ним и людьми. Подобное он уже чувствовал ранее, на иных берегах и в иных обстоятельствах — но сила была та же самая. Однако раньше или позже, демон был в этом уверен, он найдёт трещину и в этой преграде. Достаточно небольшой щёлочки, сомнения — и он сумеет её расширить, как ржавчина может разъесть самый крепкий доспех, стоит ей завестись в одном месте.

Утром подмастерья, негромко переговариваясь, входили в залу, предназначенную для работ над чертежами. Стены залы — стеклянные, чтобы пропускать как можно больше света. В одну сторону вдалеке виднелась синяя полоса моря, в другую — крутые склоны Менельтармы. Подойдя каждый к своему месту, зодчие обнаруживали оставленные ими накануне наброски, исправленные чётким каллиграфическим почерком. Сомнительные моменты были выделены и снабжены подробными комментариями. Теперь можно было задавать вопросы.

— Но почему вы перечеркнули? — возмутился, впрочем, почтительно, один из подмастерьев. — Чем плоха идея построить перед въездом на мост площадь? Да, там маловато места, но скалы можно и стесать.

— Проблема не в этом, — Майрон, как всегда, говорил без улыбки, но спокойно и терпеливо, пристально вглядываясь в зодчего, отчего тому стало неуютно. — Посмотри сам: ты предлагаешь вымостить площадь, снабжённую экседрой, полированным белым мрамором. Ради эффекта, полагаю: каждый въезжающий на мост окажется как бы в белоснежном круге. Однако посмотри на углы падения света на эти плиты. На несколько часов в день площадь превратится в печь. Температура возрастёт настолько, что можно будет яйца поджаривать прямо на камнях. Боюсь, платья тех, кто решит проехать по мосту именно в это время, как знатных господ, так и простонародья, будут безнадёжно испорчены. Да и цвет лица.

Подмастерья захихикали, молодой зодчий покраснел и смял свой чертёж.

— Не советую выбрасывать, — ровно произнёс Майрон. — В таких ошибках нет ничего смешного, они исчезнут по мере накопления опыта. Посмотрим, что у других.

Майрон перевёл взгляд на подмастерьев. Многие опустили глаза

— Пилоны и подпорные стенки. Стоят у самого уреза воды. С ними самими всё в порядке — прочные. Однако в проекте использован обычный известковый раствор. Он хорошо держит в сухом воздухе, но грунтовые воды, поднимаясь каждую зиму, будут пропитывать его и постепенно размывать. Пилоны не выстоят долго.

Второй подмастерье покраснел.

— Но если добавить в известь дроблёный туф, раствор приобретёт нужную прочность. Ваши мастера наверняка знают об этом, но вам не успели сообщить секрет.

Подмастерья, как по команде, наклонили головы, заскрипели перьями. Затем послышались новые вопросы. Майрон терпеливо отвечал, никогда не раздражался, не повышал голос, а если нужно, повторял свои рассуждения несколько раз. До тех пор, пока вопрошающий не понимал всей цепочки мыслей. Недовольство чародей мог выказать и без проявлений гнева. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным, да и тон голоса вроде бы не менялся, и всё же каким-то образом человек понимал, что ему следует стараться лучше. Быть может, дело было в особом взгляде, в том, как Майрон наклонял голову, в паузах между словами. Напротив, отличившихся демон награждал кивком, и одного этого было достаточно, чтобы зодчий, окрылённый, набрасывался на проект с новыми силами.

— Но как возможно выстроить такие огромные колонны? — волновались подмастерья.

— Можно уменьшить нагрузку, применив арочный принцип.

— Вы хотите сказать…

Подмастерья задумались, а демон не спешил подсказывать — то, до чего додумываешься сам, стократ ценнее.

— Мост и так стоит на арках, вопрос лишь в том, чтобы они сами выдержали… Арки на арках? Арки внутри арок? Сами арки должны быть сложными, состоящими из арок?

— Верно, — Майрон кивнул, и ученики расцвели.

Они живо принялись обсуждать возможные арочные конструкции, накидывать идеи. Отобрав лучшие, Майрон дал финальное задание — и вот уже проект моста был готов. В кратчайшие сроки, как и обещал демон.

Старшины Гильдии недовольно хмурились, пристально изучая принесённые Майроном чертежи и пояснения к ним.

— Так вы принимаете проект? — Ар-Фаразон, чей кабинет использовался для этого благородного занятия, нетерпеливо вздохнул.

Он прекрасно понимал, почему Зодчие предпочитают обращаться к нему, а не разговаривают с Майроном напрямую. Хотя демон сидел тут же, как всегда, на обычном стуле у края стола. Говорить с ним означало признать его как мастера, а вот этого-то Гильдия и не могла допустить.

— В этом месте колонны должны стоять под слишком большим углом, — проговорил Глава, выпрямляя спину. На Майрона он по-прежнему не смотрел. — Это противоречит законам физики. Мы не можем принять такой проект.

— Верно, — Майрон спокойно смотрел на короля. — Исходя из ваших знаний, такая постройка невозможна.

— Что это значит? — резко вопросил король. — Ты сделал неработающий проект?

— Он работает. Но ваши знания неполны, — Майрон слегка пожал плечами. — Колонны устоят, но на других принципах.

— Каких? — молодой мастер, нарушив всю субординацию, подался вперёд. Глаза его горели не хуже, чем глаза демона.

— Я слышал, что Гильдия Зодчих не рассказывает свои секреты чужакам, — спокойно заметил Майрон. — И это разумно. Но зачем же мне рассказывать свои секреты членам чужой Гильдии?

В остальном Майрон объяснил каждый штрих чертежа, каждую цифру расчёта. Под тяжёлым взглядом короля старшины неохотно поставили свои подписи на проекте.

— Вы должны это видеть, — один из мастеров, проведя немалое время в архивах Гильдии, стучался в дверь глухой ночью. Правда, из-под двери пробивался свет, так что мастер решился нарушить покой Главы гильдии.

Несколько минут Глава изучал аккуратные записи старых свитков. Проставленные на них даты говорили о том, что записям этим почти тысяча лет.

— Так вот что означает этот значок, — медленно проговорил Глава. Он развернул карту, испещрённую понятными лишь Зодчим отметками. В последнее время Глава так часто раскладывал её в поисках аргументов против королевской затеи, что почти затёр до дыр.

— Именно так, — мастер поколебался, но всё-таки спросил: — Мы скажем ему?

— Зигуру? — Глава нахмурился.

— С одной стороны, мы не обязаны это делать, — негромко проговорил мастер. — Он — не член Гильдии и сам взялся за работу, не проведя предварительных изысканий. Мы не в ответе за него. С другой же стороны…

— Это дело чести, — произнёс Глава, выпрямившись. — Утаить сведения, касающиеся нашей компетенции, от другого мастера — непозволительно и недостойно.

— Но мы даже не знаем, какой он мастер, — пробормотал архивариус смущённо.

— Но он взялся за работу, — Глава посмотрел на архивариуса. — Мне это нравится не больше, чем вам. Да, он чужой и кажется слишком юным для подлинного мастерства. Однако, вне зависимости от нашего мнения, государь ему доверяет. Или же хочет испытать. Я доложу государю, и пусть он принимает решение.

— Мудрый ход, — архивариус одобрительно кивнул.

— Зодчие кое-что обнаружили.

Ар-Фаразон оторвал пленника от чертежей и расчётов, но тот не выказал никаких чувств, как обычно. Просто смотрел внимательно. Король насторожился: так и есть, к его разуму слегка прикасались. Как будто бы кто-то подглядывал в приоткрытую дверь. Демон всегда так делал, стоило королю хоть на мгновение ослабить бдительность. «Такова его природа». Король дал любопытному взгляду пробежаться по поверхности своего разума, а затем аккуратно прикрыл дверь. Ощущение чужого присутствия исчезло. Король слегка усмехнулся — почему-то всё это напомнило ему детскую забаву. «Я в домике».

— Оказывается, там уже пытались строить мост. Чуть ли не тысячу лет назад. И земля взбунтовалась. Затряслась, сдвинулась, и смяла все стены и колонны, как пергамент. С тех пор Зодчие объявили это место заповедным. Вот так.

Король чуть прищурился, в свою очередь вглядываясь в чародея. Разум Майрона был открыт, но в нём мало что можно было разобрать — словно бы какое-то мельтешение в сумерках. Комната, набитая летучими мышами.

— Это ничего не меняет, — Майрон пожал плечами.

— Не боишься землетрясения?

— Нет, — Майрон указал взглядом на карту. — В центре Острова — гора. Не простая — это потухший вулкан.

— О, так значит, она ещё может дыхнуть огнём? — Ар-Фаразон бросил заинтересованный взгляд на центр карты. В памяти тут же всплыли безжизненные лиги Чёрной Страны и мрачные склоны Огненной горы.

— Нет, это крайне маловероятно, — Майрон сложил руки на коленях, чинно, словно бы отвечал урок. — Движение жидких пород под Островом незначительное, всё напряжение вышло горными цепями. Зоны разломов как раз под ними, ваше величество. Горы Форостара находятся не на основном разломе, однако в глубине породы менее прочные, нежели граниты или базальты. Какие-нибудь серпентины. Змеевики, как называют этот камень ваши мастера. Под давлением и при температуре, характерной для глубин земли, они приобретают свойства тягучей жидкости. Как патока.

«Начал свою шарманку». Ар-Фаразон слегка поёрзал — Майрон мог, кажется, часами рассказывать подробности, важные для мастеров, но совершенно излишние для государя. Причём абсолютно не меняя тона, так что короля невольно клонило в сон во время таких лекций. Внимание рассеивалось, и… стоп. Ощущение чужого внимания в разуме. Ах ты, хитрец!

— То есть, ты хочешь сказать, что ущелье как бы… плывёт? — сравнение с патокой позабавило короля.

— Да, именно так, ваше величество. Стенки ущелья смещаются, очень медленно. Разумеется, я учёл это в проекте. Но иногда текучие слои натыкаются на препятствие — например, на кусок гранита. Он мешает им скользить, и тогда-то и возникают землетрясения.

— И ты знаешь, как с этим справиться?

— Да. Во-первых, конструкция моста устойчива к толчкам, в ней есть подвижные элементы. Ваши зодчие это подтвердят.

Майрон замолчал. Не оборвал себя, не задумался — просто закончил мысль.

— А во-вторых? — подтолкнул пленника король.

— При необходимости можно распределить напряжение в потоках под землёй так, чтобы оно не скапливалось, вызывая сильные толчки, — глаза Майрона таинственно мерцали, хотя голос казался совершенно ровным.

— Каким образом?

— Вы бы назвали это магией.

Ар-Фаразон откинулся на спинку, пробежался пальцами по столешнице. Интересно.

— А ты как бы назвал?

— Своей природой. Разрешите продолжить работы, ваше величество?

— Продолжай.

Проводив взглядом пленника, король задумчиво уставился в карту. Майрон в самом деле умеет управлять движениями земли? Ар-Фаразону очень хотелось бы это проверить.

Прежде чем приступить к работам, Майрон, наконец, сам осмотрел ущелье. Сверху оно напоминало трещину в земной тверди, проделанную каким-то гигантским инструментом. Будто кто-то ударил огромным молотом, и земля не выдержала. Ущелье глубокое, но относительно узкое, с резкими, обрывистыми склонами, над которыми нависали скалы, время от времени сыпавшие камнепадами; на дне перебирала камни река, в сезон дождей превращавшаяся в бурный, неуправляемый поток. По-своему это было даже красиво: между иссечённых камней росли цветы, кустарник и даже небольшие деревья сумели примоститься в узких щелях, вымытых водой. Всё именно так, как и сказали Зодчие. А водопад…

— Как красиво, — не удержался от возгласа Гимилькар.

Не слишком высокий, в три человеческих роста, водопад и впрямь походил на деву, распустившую волосы. В очертаниях скал, по которым бежала вода, разделяясь на два потока, угадывался её силуэт. Как будто бы она сидела на уступе, обнажённая, и подняла руку поправить распустившиеся волосы, да так и застыла навеки. А быть может, в любой момент готова была сдвинуться, изменить причёску, подняться с камня, исчезнуть. Гимилькар замер, заворожённо разглядывая это чудо.

Майрон тихо вздохнул. Он не предвидел, но не удивился. Знак Валар, как печать. И как раз там, где эффективнее всего было бы проложить дорогу. Они всегда говорили, что заботятся о Детях, но это вот что — забота? Что ж, Майрон намеревался нарушить эту девственную чистоту, стесать острые вершины скал, поставить опоры, сшить берега ущелья железными струнами моста. Он не в первый раз бросал вызов тому, кто создал земную твердь, и точно знал, что делать, чтобы укротить стихию, какие слабые места использовать. В былые дни он мог бы даже совсем убрать эту трещину, сжать её, как сжимают края разошедшейся кожи. Возможно, мог бы и сейчас. Но демон давно понял, что расходовать себя там, где можно положиться на силу машин и мускулов, неразумно.

— Его точно нельзя сохранить? — Гимилькар растерянно глянул на Майрона.

Демон уставился на придворного.

— Посмотри внимательно, с разных углов, — терпеливо, словно мальчишке-ученику, произнёс чародей. — Кажется, будто бы она меняет позу, но продолжает смотреть прямо на тебя, так? А теперь взгляни вот отсюда — видишь? Это всего лишь блики света на скале и воде. Разные плоскости отражают его по-разному, а твой разум собирает картинку. Это лишь иллюзия, Гимилькар. Здесь нечему удивляться и нечего жалеть. Я сделаю другую — более подходящую этому месту. С моста, из одной точки, будет открываться величественный вид на королей Анадунэ.

Гимилькар неуверенно кивнул. И всё же обернулся, когда они с Майроном покидали ущелье.

Всё-таки люди излишне сентиментальны — думал демон, легко прыгая с камня на камень. Какой толк печалится о затерянном в горах водопаде? Он понял бы, если бы то было место паломничества, если бы тысячи людей посещали это место. Но нет, о водопаде знали немногие. Тот же Гимилькар вряд ли побывает здесь снова. И всё же что-то заставило его пожалеть, какая-то глупая, пустая тяга удержать всё и сразу. Но реальный мир — не сказка. Нельзя волшебным образом получить что-то, не отдав ничего.

Убедившись, что сведения по размерам ущелья и составу пород достаточно точны, и поправив мелкие ошибки, чародей отдал план строителям. На Острове издавна такие тяжёлые работы выполняли низшие с материка, но руководили ими адунаим. Именно строители должны были воплотить мечту в реальность, обтесать камни, уложить их в нужном порядке, подпирая незаконченное сооружение лесами. Бригадиры сомневались, так и сяк крутили чертежи, совещались с мастерами Зодчих.

Гимилькар, служивший посредником между Майроном и Гильдией, быстро разобрался: строителей заботила не только сложность работ. В их представлениях слушать не мастера Зодчих, а пленника из Средиземья, то есть того, кто, по их разумению, обладал гораздо более низким статусом, считалось почти что оскорблением. Мастера Гильдии постоянно шептались с бригадирами, выражая сомнения в самой возможности постройки. Однако Майрон не нажимал слишком сильно. Не хотят работать ночами? Ладно. Хотят раз в несколько дней ездить к семьям, прерывая работы? Ладно. Бригадиры не терпели вмешательства в их дела с рабочими с материка — всё это демон терпел, лишь бы работы шли как надо. Майрон всегда составлял подробные инструкции на каждый этап, и объяснял всё просто и доступно. Людям оставалось лишь следовать его указаниям.

Но вот именно этого они и не хотели делать. Вернее, часть бригадиров подчинялась, неохотно, колеблясь, но подчинялась. А иные глухо роптали.

— Где это видано, — говорили они меж собой, когда думали, что их не слышат. — Так обтёсывать камни, так их класть! Сразу видно, не наш человек.

«Он вообще не человек». Гимилькар с некоторым беспокойством слушал этот ропот. Майрон ничего не делал, чтобы как-то задобрить бригадиров. Он легко мог объяснять логику тех или иных действий, но не касался чувств. Гимилькар не мог понять, почему: когда Майрон хотел, он лил медовые слова щедро, мало кто мог устоять, не говоря уж о силе его песен. Сейчас же чародей только и сказал, что всё под контролем. Придворный лишь надеялся, что как-нибудь пронесёт и всё обойдётся, они закончат мост и все останутся довольными.

Поначалу расчёт оправдывался. Плотину построили быстро и без споров — там конструкция была понятна. Гимилькар ещё подумал: хватило бы у адунаим-бригадиров духу отдавать приказы по работам, если бы они видели, какая красота исчезнет навсегда? Конечно, придворный понимал, что видел лишь игру света, и верил, что Майрон создаст нечто грандиозное, однако в глубине души жалел об исчезающей грёзе, воплощённой в реке. Однако его надеждам на мир на стройке не суждено было сбыться.

В один не прекрасный день (было солнечно), послышался ужасный треск и грохот — целый пролёт так тщательно возводимого моста закачался, леса стали падать, а вместе с ними — и рабочие. Майрон, вмиг оказавшийся рядом, пренебрегая опасностью, что вся конструкция свалится ему на голову, поднял руки и… Нет, у Гимилькара не нашлось слов, чтобы описать то, что сделал чародей. Это не звучало как песня, или как заклинание, там, возможно, были слова на неизвестном языке и точно был ритм. Но, чтобы это ни было, оно источало силу. Гимилькар позвоночником, всей глубиной своего существа почувствовал её. Демон говорил с камнями, скалами, на их языке, и они — отвечали. Гулом, шорохом, неразборчивыми голосами земли, но Майрон понимал их, для него они имели значение. Он приказывал — и они повиновались. Конструкция, до того ходившая ходуном, вдруг замерла в наклонённом, невозможном положении. Земля гудела и воздух дрожал от напряжения.

Гимилькар открыл было рот, чтобы крикнуть рабочим спускаться, как всё накрыл гул и скрежет. Маленькие фигурки на повисших лесах, живо полезли вниз. Лишь один застрял где-то на высоте — леса под ним практически осыпались, и он повис над бездной, беспомощно вцепившись в какую-то перекладину. Майрон немного возвысил голос, спев резкую, высокую ноту, подобную тому звуку, что издаёт сильный ветер в воздушных арфах, леса качнулись, и рабочий смог перебраться на другую, прочную, опору. Сразу же неустойчивая колонна сложилась, аккуратно, не задев другие, просто осыпалась горкой камней. Теперь в возводимой конструкции зияла дыра.

— Что ты сделал? — Майрон повернулся к побледневшему бригадиру. Лицо демона было совершенно пустым, только в глазах плясало тёмное пламя. — Ты не сделал то, что нужно, что тебе приказано, ты придумал сделать что-то своё.

— Я просто… Мы всегда делали так… — забормотал бригадир.

Но тут же взял себя в руки и с вызовом уставился прямо в лицо чародея:

— Я сделал так, как предписывают наши правила! Не моя вина, что эти низшие…

— Довольно, — Майрон сжал кулак, он бы вцепился в этого человечишку, и не за шиворот бы его взял, за горло. Но голос оставался ровным. — Ты поступил по-своему, и тем самым подверг опасности и проект, и жизни людей. Убирайся.

— Но…

— Все, кто не хочет выполнять мои указания в точности, могут уходить. Я никого не держу. Пусть останутся только они.

Демон указал на рабочих. Они были из самых разных народов Средиземья — смуглые и темнокожие, широколицые и с тонкими чертами. Люди одного народа старались держаться вместе, но стройка давно смешала их всех.

— Вы не можете! — Глава Зодчих поспешил вступиться за своих бригадиров. — За этих людей платила Гильдия.

— У вас есть право собственности на них? — Майрон бесстрастно вглядывался в лицо Главы. — Разве на Острове существует рабство?

— Нет, — вынужден был признать Глава. — Но какая разница? Мы заплатили за их перевозку сюда, мы даём им кров и обеспечение. Мы отвечаем за этих людей. Ведь их лорды далеко на востоке…

— Больше нет, — демон всё смотрел и смотрел пристально, Глава Зодчих повёл плечами, словно бы от холодного ветра, но взгляда не отвёл. — Их лорд, в конечном счёте — я. Это мои люди, их предки принесли мне клятвы верности за себя и своих потомков. Так что я имею право на их работы, тем паче, выполняя приказ великого короля. Вашего короля. Отойдите, не мешайте.

Бригадиры и архитекторы переглянулись, возразить им было нечего. Чародей тем временем прошёл мимо склонивших головы людей, отобрал из них по одним ему ведомым признакам около полусотни.

— Порядки изменятся, — объявил он, не обращая ни малейшего внимания на остальных. — Если вы будете выполнять всё в точности — не пострадаете. И даже получите награду.

— Да, господин, — откликнулись рабочие.

— Ну, что он не спит — для него вроде как нормально, — Гимилькар поспешно сообщал Второй о проблеме. — То, что круглые сутки носится — тоже, наверное, ничего. Но меня беспокоит то, что он не ест и не пьёт. Совсем.

— Сколько дней? — Вторая деловито стягивала длинные белые перчатки. В пышном платье и украшениях, как у фрейлины, она смотрелась… элегантно. У Ар-Зимрафэль отменный вкус, успел подумать придворный.

— Пять, — Гимилькар покосился на Майрона — чародей стоял недалеко, но, казалось, был полностью поглощён наблюдением за работами.

— Ему не повредит, — Вторая сощурила и без того узкие глаза, уставилась на вельможу. — Я бы на вашем месте беспокоилась о себе. Но ещё больше им надо беспокоиться.

Девушка подбородком указала на Зодчих, стоящих в отдалении и беспокойно перешёптывающихся.

— Им? Почему?

Вместо ответа Вторая усмехнулась.

— Потому что он выкинул их из своих планов, — пояснил Абраиль. Кузен сопровождал танцовщицу королевы.

— О, — мысль Гимилькара заработала в новом направлении, раньше он беспокоился только о чародее, потому и послал за кем-то из майроновых девиц. — Он сделает всё сам, его величество останется доволен, но для гильдейских в том не будет чести.

— Улавливаешь, — Абраиль покровительственно похлопал кузена по плечу. — Возвеличивать одних, лишать других славы и имущества — в этом ведь суть власти?

— Понял, — Гимилькар хотел было напомнить, что он старше Абраиля на целых восемь месяцев, что гораздо дольше кузена при дворе, так что не Абраиль, а он должен был бы покровительственно хлопать по плечу, но открывавшиеся перспективы были слишком заманчивы, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

— В наших краях властители смывали нанесённые ему оскорбления кровью, — Вторая кровожадно оскалилась. — Этому, который не послушал господина, отрубили бы голову и поднесли бы на блюде. А остальные бы валялись в пыли и умоляли принять их жизни в дар, лишь бы только он сменил гнев на милость.

— Дикость какая-то, — Гимилькар повёл плечами. — Нет, у нас так не принято. Но есть ведь другой способ его успокоить?

— Я могу вернуть его, — Вторая задумчиво смотрела на демона. — Но зачем? Видите, какой он счастливый?

Гимилькар, в свою очередь, посмотрел на Майрона. Счастье? Как вообще можно понять, какие чувства испытывает это создание, лишь видом напоминающее человека, и чувствует ли что-либо вообще? Но затем через хмурую сосредоточенность демона придворный заметил свет. Чем дольше он смотрел, тем больше видел: и лицо, да и вся фигура демона источала тихий, неяркий свет. Сложно было вообще назвать это светом, но, тем не менее, и никак иначе назвать было нельзя. Как будто бы тени вокруг него становились резче, а краски блекли, как бывает в лунную ночь.

— Строить — одно из его любимых занятий, — сообщила Вторая негромко, как будто бы делилась сплетней или личным секретом.

Абраиль важно кивнул, а у Гимилькара язык зачесался спросить, какие ещё дела так занимают демона, что он погружается в них полностью. Однако поболтать можно будет и в другой раз.

— Возвращай, это не будет напрасным, он получит кое-что, — усмехнулся Гимилькар.

— А я что получу? — Вторая уставилась прямо в глаза придворного неподвижными тёмными глазами.

— Ты? — Гимилькар растерялся. — А чего ты хочешь?

— Выбрать ему слугу.

— К чему? У него уже есть слуги.

— Да? И где же они? — напирала Вторая.

Гимилькар не нашёлся, что ответить.

— Ладно, если всё пройдёт гладко, ты сама выберешь ему слугу.

Оставив девицу с Абраилем, Гимилькар поспешил к Зодчим. В их лагере царило смятение: молодые что-то пытались доказать старшим, бригадиры тянули своё, увеличивая хаос. «Это мне на руку».

— Невозможно!

— Да вы поймите, он — не человек, он укрощает камни!

— Помилуйте, есть же законы физики! Если он такой могучий чародей, затем вообще проекты, рабочие? Почему бы ему не поднять этот мост просто силою мысли?

Гимилькар вполне понимал смятение мастеров.

— Всё это не важно, — Глава Зодчих заговорил, и все замолчали. — Главное — ему дозволили.

Кто дозволил — никто не спросил.

— Значит, это правда, — прошептал кто-то из молодых мастеров. — Он — один из них.

— И что это значит для нас? — негромко вопросил другой голос.

В этот момент Гимилькар решил подтолкнуть события.

— Не пройдёт и пары недель, как он достроит, — сообщил Гимилькар очевидное. Мастера уставились на придворного с раздражением. — И тогда вся честь и вся королевская награда достанется ему одному.

Придворный сделал паузу. Ему многое хотелось сказать, но благоразумнее было дать мастерам самим додумать эти мысли. «Теперь рассудите сами: показав свою беспомощность, долго ли вы останетесь влиятельными Гильдиями? Разве его величество, убедившись в силе чародея, не станет поручать ему одному важные работы? Не позволит ли основать новые ведомства, взамен старых Гильдий? Вслед королю последуют и аристократы, вам же останется строить коровники простолюдинам».

— Один мост — не великое достижение, — Глава Зодчих, несмотря ни на что, успел взять себя в руки и говорил ровным и почти равнодушным тоном. Лишь глаза выдавали — они казались глазами старика на смертном одре. — Его величество это хорошо понимает.

«Из-за одного моста его величество не разрушит отношения с Гильдией».

— Это не просто мост, — Гимилькар повел рукой. — Это — будущее! Его величество желает нового. Новые способы строительства, новые материалы, новые, необыкновенные постройки! Поверьте, Зигур показал лишь самый краешек своих знаний и возможностей. Но он трудится не ради серебра и злата. Посмотрите на этих рабочих. Обычные низшие — но как они вдохновлены, как стараются! Даже они получат свою долю в грядущей славе Острова.

Низшие нынче спали и ели по сменам, да и ели не какую-то болтушку из овощей, а мясо, и Гимилькар позаботился всё это раздобыть. Мысль о награде ещё больше придавала им сил, да и не только о награде. Они хотели увидеть конечный результат. Каким-то образом демон смог передать рабочим свою жажду свершений, и теперь люди трудились не из-за страха, а из стремления оставить свой труд на века, будущим поколениям. Из стремления сделать своими руками нечто прекрасное.

Гимилькар отвесил вежливый поклон и отошёл, оставив мастеров размышлять. Глава Гильдии молча коснулся большого золотого, усыпанного каменьями ключа на шее. Взялся за цепь. Но отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Я не могу, — проговорил он голосом, полным муки. — Просто не могу.

— Я могу, — один из молодых мастеров, совсем недавно получивший заветный ключ, сделал шаг. За ним потянулось несколько подмастерьев — из тех, что работали с демоном над чертежами.

Тем временем Вторая встала перед демоном на колени, протянула на серебряном подносе бокал с водой. Майрон не обратил на это ни малейшего внимания. Люди оказались подходящими, подчинялись с охотой, их личные воли легко сплавились в единый хор, которым демон управлял, словно опытный дирижёр. Организовав всё так, чтобы в работе не было перебоев, Майрон, действуя людьми, как иные действуют молотом и щипцами, воплощал свой замысел без помех. Огромная затейливая конструкция, сидевшая планом в его разуме, обретала физическую форму, и это поглощало внимание полностью. Демон оставил других людей, оставил весь мир, сосредоточившись только на одном — на возведении моста. Возможно, сначала к нему подходил Гимилькар и что-то спрашивал, возможно, Майрон ему что-то отвечал — всё это не имело никакого значения. Значение имели только камни. Вытесанные должным образом, они вставали точно на свои места, один за одним, складываясь в колонны и арки, заполняя пустоты, связывая воедино мечту и реальность. День стоял или ночь — демону было безразлично, а огни требовались только его инструментам. Майрон помогал немного, его губы беззвучно для человеческого уха шевелились, скрепляя камни прочнее цемента. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с другими его постройками, но король Анадунэ не мог ждать несколько сотен лет, да и обычный мост для грузов не нуждался в такой тщательной проработке, как крепости Чёрной Страны. Он же, в самом деле, не должен был выдерживать натиск вражеских армий.

Вторая стояла на коленях несколько часов. День уже угас, разожгли большие огни. Демон не обращал на неё внимания, а меж тем силы девушки начали иссякать. Глубокой ночью, в пересменку рабочих, она запела гортанным голосом песню. Отразившись от скал, звуки заставили остановиться и обернуться людей — и строителей, и архитекторов. Но предназначалась она не для них. Вторая достала небольшой двусторонний барабан и принялась бить в него, всё быстрее и быстрее, до тех пор, пока её ладони не окрасились красным.

Майрон резко вдохнул — он явно почуял запах. Проснулись старые воспоминания. Точно так же, тысячи лет назад, люди склонялись перед Силой и дарили свою кровь в знак покорности. Песня, ритм присоединились к ритуалу позже, но тоже очень, очень давно.

Неохотно, будто выходя из транса, демон обратил взгляд на жрицу.

— Что ты делаешь? — резко спросил Майрон.

— Служу вам, господин.

— Мне ничего не нужно.

Вторая продолжала стоять, молча протягивая бокал. По руке её бежала тонкая струйка крови.

— Хорошо, — демон слегка наклонил голову. — Я их выслушаю.

Взяв руку жрицы, демон смахнул двумя пальцами кровь. Вторая, всё так же беззвучно, распростёрлась ниц. В это время, по сигналу Гимилькара, к демону направилась делегация зодчих, во главе с молодым мастером.

— Господин Зигур, — мастер выступил вперёд. — От имени всей Гильдии приношу свои извинения за проступок нашего товарища. Он не должен был пренебрегать вашими словами.

— Прощаю, — Майрон бросил обжигающий взгляд на людей.

— Ваши знания превосходят знания Гильдии Зодчих, — продолжил юноша с угольником. — На время стройки просим вас принять нас в ученики.

Молодые люди склонили головы, ожидая ответа. Майрон молчал, не отрывая взгляда.

— А как же правила? — вопросил он негромко. — Разве в Уставе Гильдии не сказано, что ученик должен слушать того, у кого есть ключ?

— Верно, — пробормотал юный мастер. Мгновение — и вот он снял с шеи свой ключ, протянул демону. — Примите. Это будет как почётное членство в Гильдии. Пока вы нас обучаете, мы будем вам подчиняться.

— Хорошо, — после нескольких томительных мгновений Майрон взял ключ, надел на шею цепочку. — Я объясню вам ваши обязанности.

Гимилькар торжествующе взглянул на Абраиля — «я же говорил, они придумают что-то стоящее». Кузен пожал плечами и сделал неприличный жест. Гимилькар едва удержался от смеха. Теперь-то придворный понимал, почему чародей не спешил петь — просто в этот раз он завёл другую мелодию.

Азула прошла вдоль выстроенных в ряд рабочих. Низшие стояли на коленях, с опущенными головами. Вспыхивающее пламя выхватывало из темноты то часть лица, то руки — казалось, что всё происходит на иных берегах, не на Острове.

— Вы все рождены за морем? Помните, как было там?

Вслушавшись в неразборчивый гул голосов, Вторая ткнула пальцем в рабочего:

— Ты, вот ты! Господин спас тебе жизнь, что ты готов предложить взамен?

— Жизнь за жизнь, — харадец поднял глаза, встретился взглядом со жрицей. — Теперь моя жизнь принадлежит ему.

— Ты видел, что я сделала? Понял?

— Да. Видел и понял.

— Будешь ему служить. Как следует, а не как земным владыкам.

Абраиль, накинув капюшон и практически слившись с тенями, плясавшими в свете языков дымного пламени, слушал и запоминал.

— Знаешь, Тевильдо, мне кое-что вспомнилось, — Майрон погладил кота, заглянул в хитрющие жёлтые глаза. — Когда Вторая била в барабан, кое-что пришло мне на ум. Тогда было не время. А сейчас — почему бы и нет? Не все воспоминания должны лежать смирно, иные стоит проветривать, согласен?

…- Нехорошо это, — повторил разведчик в очередной раз.

Командир промолчал, только сплюнул сквозь зубы. Цепочка ярких пятен на снегу выдавала ещё хуже, чем следы. Следы можно замести, можно сделать ложные, а с кровью так нельзя. Даже если пустить кровь кому-то ещё — они почуют. У его крови другой запах, как объяснил Брогдаш. Настолько отличный, что если даже и залить его кровь кровью орка или человека, или даже эльфа — если бы у них были лишние орки, люди или невезучие эльфы — запах всё равно пробьётся. А вот, кстати, и Брогдаш — массивная фигура командира орков мелькнула между деревьев, потянуло дымком. Оставив разведчика мрачно таращиться на быстро чернеющие пятна, человек направился к костру.

— Оторвались мы изрядно, можно и побаловаться горячим, — командир насмешливо взглянул на жарящееся мясо. — А говорят, орки предпочитают сырое, в отличие от нас.

— Никто ничего не учует, Автрак, — Брогдаш пожал широкими плечами. Роста он был не то чтобы высокого, едва доставал до плеча человека. Но вот в плечах — что называется, косая сажень, мог запросто сломать кому-нибудь руку, или ногу, или шею голыми руками. — Мы в распадке, ветер прибивает дым к земле. Их к нам приведёт не запах.

— Знаю, — командир вздохнул и насупился. — Ну и что будем делать?

— А что тут сделаешь? Нужна жертва.

Орк покосился куда-то в сторону. Этот разговор они тоже вели не впервые. Поначалу он сопровождался ссорами и криками, но, опасаясь недовольства Владыки, командиры научились вести его почти спокойно.

— Своих ребят не дам, — коротко заявил человек.

— У меня тоже мало осталось, — орк пошевелил палкой в костре, подняв ворох искр. — Надысь последний целитель помер. По всему — твоя очередь.

В самом деле, три дня назад они снова попытались послать к Владыке целителя. Орочьего. Нашли на опушке, на невидимой грани, переступать которую никто не решался. По всему выходило, что орк умер сам, видимо, остановилось сердце. На рожу его смотреть было неприятно — выпученные, словно бы от ужаса, глаза, вывалившийся почерневший язык.

— Нет у меня людей для таких дел, — командир перешёл на свистящий шёпот. — И так от отряда хорошо если четверть осталась!

— А моих — и того меньше! — орк перешёл на точно такой же шёпот, маленькие глазки зажглись злостью. — Ни одного больше не отдам!

Положение и впрямь казалось безвыходным. Автрак ничуть не сомневался, что, если бы не общая нужда, орки с удовольствием бы жарили не кабана, а нежную человечинку. В свою очередь, люди предпочли бы расправиться с орками. Командир было набрал воздух в грудь, чтобы ещё раз изложить Брогдашу всё, что он думает об его племени, как тут их прервали.

— Смотрите, кого мы нашли! Давай, иди! — два разведчика, человек и орк, что само по себе было удивительным, тащили, вернее, подталкивали к костру что-то, замотанное в старое тряпьё.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что разведчики привели человека. Женщину, какого-то местного племени. Судя по одежде и волосам, выбивающимися неаккуратными прядями из-под платка, скиталась она давно. Ни орки, ни вооружённые люди её не пугали — возможно, она просто слишком устала, чтобы боятся. Два командира переглянулись. Слегка кивнули друг другу. В глазах орка зажглась злобная радость, в глазах человека — облегчение.

— Из какого ты народа? Как звать? — начал допрос Автрак.

Женщина помотала головой, показала на рот. Ясно, немая. Ещё несколько знаков, поклоны — её племя за Владыку. Как она оказалась в лесу, одна? Не важно. Это война.

— Вот её сума, — разведчик сунул командиру котомку. Сушёные ягоды, травы, какие-то корешки — ещё лучше, целительница! Если это, конечно, её котомка. Да какая разница, в конце концов.

— Травница?

Женщина кивнула.

— Что ж, тебе повезло. Есть одно крайне важное и деликатное дело, — командир присел на бревно, указал напротив — женщина уселась на кучку хвороста, прижав котомку к себе, как какое сокровище.

— Наш Владыка ранен, — командир сразу приступил к сути, не отвлекаясь на иносказания. Но даже его пробрал холодок от таких слов. — Эльфийская стрела. Обычно он… Не важно. В общем, твоя задача — сделать лучшие отвары и мази, принести ему. Как можно лучше сделать — сама понимаешь, нужно проявить почтение и преданность. Поняла?

Глаза женщины по мере короткого рассказа командира телохранителей всё расширялись, а рот сам собой открылся. Она не могла поверить, что ей, обычной женщине из народа Дунланда, выпала такая честь. Принести целебные отвары их божеству. Командиру пришлось несколько раз повторить свой вопрос, прежде чем она поспешно закивала. Да, господин, поняла. Да, сделаю.

Пока женщина возилась со своими травками, человек и орк, снова переглянувшись, не сговариваясь посмотрели в одном и том же направлении. Куда вела цепочка уже почерневших пятен. Туда не вело много следов — только один. В сущности, хлопоты целительницы не имели никакого смысла — ценность имела только её жизнь. Тёплое дыхание, горячая кровь. Командиры очень надеялись, что, забрав эту жизнь, Владыка придёт в себя. Это был единственный способ, какой они знали.

Как они посмели.

Владыка сидел, опираясь спиной на дерево, не чувствуя, как липкая жидкость, набухая медленно каплями, стекает вниз по бедру, скапливаясь лужицей, растапливая снег. Если бы дерево могло, оно бы убежало, но, не в силах пошевельнуться, молча умирало, принимая и тёмный яд в крови, и тёмные мысли Владыки. Рана была пустяковой, по касательной, но заняться ею у Владыки не хватало внимания. Непрошенные мысли кружились, словно рой жалящих ос.

Как он так просчитался, в чём? Эриадор был во власти его войск, Мория и Имладрис — в осаде, Линдон и Гавани — тоже. Где-то там эльфы держали Три Кольца — и он даже догадывался, кто их держал. Гиль-Галад, верховный король нолдор. Галадриэль — о, её он ненавидел даже больше. Женская внешность, но внутри — тверже любого мужчины, каменное сердце. Ещё немного — и все они оказались бы у него в руках. Он уже придумал, какая судьба их постигнет, если они не падут в бою. Продумал до мельчайших деталей.

Но нужно было вмешаться Нуменору. Проклятый Остров — он всегда чувствовал недоверие к потомкам трёх родов. Союзникам эльфов, обласканными владыками Закатного края. Но до сих пор они не приносили большого беспокойства, лишь иногда навещая Средиземье. Да, они умели строить корабли, но воевать? Более тысячи лет они жили в мире и довольстве, откуда бы взяться пылу и умению? Но они приплыли, в самый неподходящий момент. Когда войска были растянуты, управление затруднено, снабжение — не налажено. Небольшая, но хорошо организованная группа здесь, другая — там, и всё посыпалось. Орки и люди бежали, войско рассеялось, рядом осталась только горстка верных телохранителей. При переправе через Гватло Владыку настигла случайная эльфийская стрела — он не был уверен даже, что стреляли именно по нему.

В другое время он бы залечил её за полчаса, максимум — час. Но мысли кружились, и кровь капала и капала, уже неделю, если не больше. Демон старался дотянуться мыслью и волей до каждого в своём огромном войске, выстроить линию обороны. Мало что получалось — их было слишком много. И почти каждый думал только о себе. О том, как спасти свою жизнь. Его телохранители очень старались оторваться от погони, они оставались ему верны — и именно потому — живы. Но это всё, на что Владыка был для них способен сделать. Кто подходил слишком близко — должен был пенять на себя. Ярость, едва сдерживаемая, не знала пощады. Владыка видел всё как через пелену, тёмную, озаряемую багровыми всполохами. Из этого марева слышались вопли и хруст костей. Это он кого-то убил? Возможно. Как они посмели…

Наконец, женщина закончила приготовления. Кроме отваров и мазей, собственноручно ею приготовленных, знаками она попросила небольшой барабанчик. Брогдаш молча отнял его у попытавшегося было возразить орка. Небольшой спор вышел из-за ножа: совсем небольшого, не охотничьего, тонкого. Автрак полагал, что его стоит оставить, женщина хотела взять с собой. В конце концов командир уступил: последний целитель был вооружён скимитаром, но толку-то? Сможет ли женщина причинить вред Владыке своим крошечным ножичком? Навряд ли. Поставив немую лицом в нужную сторону и велев идти, пока не придёт, оба командира — орочий и человеческий — проводили взглядом её мелькавший среди деревьев силуэт и сели к костру. Орк молча провёл пальцем по горлу, человек качнул головой. Тоже старый спор: как лучше приносить жертвы Владыке. Начинались ранние зимние сумерки.

Пройдя пару десятков шагов, женщина остановилась. Она не могла унять дрожь в коленках, руки тоже тряслись. Ей велели сделать нечто невозможное, невообразимое. Запретное. Святотатственное. Коснуться бога. Но разве тот, кто касается бога, не должен умереть? Женщина вспомнила высокий дом, поднимающийся из отверстия чёрный, жирный дым. В дым и сажу превращалась плоть живых существ, в том числе и людей. Тех, кто пытался коснуться алтаря или даже переступить порог дома без разрешения жрецов, ждала смерть. На этом самом алтаре. Притом самая мучительная. Нет, женщина не могла, не имела права поступить непочтительно. Дело было даже не в гневе бога, что мог истребить весь оставшийся род, в этом она не сомневалась. В чём-то другом. Просто так не должно было быть. Нельзя коснуться священного просто так.

Вот поэтому женщина так хотела сохранить нож. Достав его из-за пояса, она решительно закатала рукав, полоснула сверху вниз, по внутренней стороне руки, от локтя до запястья. Глубоко, кровь побежала струйкой. Хорошо. Теперь — вторая рука. Выпустив ненужный нож, женщина сделала еще несколько шагов. Подняла барабан, заиграла, разбрасывая капли веером.

Звук барабана пробился через хруст и вопли, и стук металла о металл. Звук, движение, терпкий запах. Резко вдохнув, Владыка медленно встал. На краю поля зрения появилась фигура. Женщина уже ощущала слабость, при виде Владыки она опустилась на колени, выпустив из рук барабанчик, и, не удержавшись, ткнулась лбом в снег. Но успела положить рядом приготовленные отвары.

Такая преданность. Она не травы принесла — самоё жизнь. Сама. По доброй воле. Пелена расступилась, рой ос неохотно отлетел в сторону.

— Живи, — кратко приказал Владыка. Взял женщину за руку, провёл пальцами по ране. Прислушался к её выровнявшемуся дыханию, к ударам сердца. Он ведь может управлять жизнью и смертью, он — бог этого смертного мира, не так ли?

Починка ран заняла больше времени, чем казалось изначально. И всё же он справился — медленно, стежок за стежком, как хороший портной зашивает тонкую одежду. Даже шрамов не осталось. Ни у женщины. Ни у Владыки.

— Автрак, Брогдаш, — негромко произёс демон в ночь. Слуги явились незамедлительно, распростёрлись в полной пост в снегу. Рядом с лежащей без сознания, но живой женщиной.

— Возьмите её и позаботьтесь, — Майрон склонил голову к плечу, вслушиваясь в собственные слова. Нет, надо уточнить приказ. — Накормите, напоите, оденьте потеплее. Я скоро приду.

Человек и орк, только пробормотав слова почтения, не задавая лишних вопросов, унесли женщину. Майрон без труда понял их: в долгих разговорах они будут гадать, что случилось, почему Владыка не принял жертву. Почему вернулся. Они не видели, что жертва была принесена.

— Что с ней было дальше? — Майрон почесал кота за ушком. — Вышла замуж, за Автрака. Нарожала детишек. Умерла, прожив долгую и спокойную жизнь.

Тевильдо выпустил когти и слегка потянул за рукав хозяина, сделал несколько затяжек на жемчужно-серой, безупречной гладкости ткани.

— Ой, да ну тебя, — Майрон аккуратно отцепил по коготочку и спихнул кота на пол. — Я тебе такие вещи рассказываю, а ты…

Но вскоре хозяин сменил гнев на милость: Тевильдо, шлёпнувшись на пол, ничуть не смутился, а принялся тереться о ноги Майрона, умильно щуря глаза и мурча. Чем вновь заслужил место на коленях.

Здесь на полях заметка, сделанная другой рукой. Полагаю, рукой государя Элессара. «Не думаю, что разговор Майрона с котом — воспоминание владыки Элендиля. Похоже, Гвайлас сам его вставил. Но Элендиль наверняка одобрил. Полагаю, Гвайлас не всё придумал, а откуда-то узнал. Например, от упомянутого в сцене дерева. Оно выжило и смогло поведать Гвайласу эту историю. Кроме того, у Майрона была привычка беседовать с котом, о чём прекрасно знал Элендиль.» Прим. Эдрахиля.

11.

Путник в горах нашёл пещеру, полную медового питья, яств и сокровищ. Он думает — удача. Но джинн приходит и поедает путника. Остерегайся.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

Ар-Фаразон неспешно шёл вдоль длинного ряда портретов. На одной стене — короли Анадунэ, напротив — их королевы. Иногда среди королей попадались правящие королевы, тогда на противоположной стене висели портреты их мужей. В конце галереи друг напротив друга находились два парных портрета: Берен и Лутиэн и Эарендиль и Эльвинг. Король задержался.

— Их верно изобразили? — бросил Ар-Фаразон.

Майрон, следовавший за государем совершенно бесшумно, тоже остановился и вгляделся в лица. Разумеется, он помнил. «Это просто рисунки, смотри на них так». Пламя кристаллов, вбирающих свет факелов и испускавших его еще более яркими и чистыми лучами, освещало глаза и брови, губы и волосы. «Только рисунки».

— Почти, — осторожно заметил демон. — Сходство, определённо, есть.

— Но не полное, — король хмыкнул. — Никто не рисовал их портретов при жизни. Все это — неточные описания, и более того — плод воображения. Ты сделаешь сам или отправить к тебе лучших художников?

— Я справлюсь, ваше величество, — Майрон слегка поклонился. Что ж, этого следовало ожидать — кто, как не тот, кто видел их и помнит каждую деталь, должен предоставить более точные сведения? Золотой Король отлично умел сочетать пользу и лёгкое унижение.

Ар-Фаразон коротко кивнул и проследовал дальше — в свой кабинет. На столе уже была разложена карта, с краю лежал ключ Гильдии Зодчих, и несколько иных знаков. Гильдия Кузнецов, Гильдия Часовщиков.

— Тебе было трудно? — король, сев сам и указав сесть пленнику, небрежно кивнул на знаки. — Они сочли тебя равным в мастерстве.

— Не очень, — Майрон смотрел только на короля; холодные глаза, поймав отблески света, зажили своей жизнью. — Я лишь выполнял ваши пожелания, ваше величество.

— И как тебе? Что ты чувствуешь? — Ар-Фаразон, в свою очередь, уставился прямо в колдовские глаза. — Знаешь, любой варвар, будь он и князь, был бы польщён. Сравниться искусством с лучшими мастерами Анадунэ — это уметь надо!

— Я не варварский князь, — спокойно заметил Майрон, не меняя позы.

— Конечно, нет, — король откинулся на спинку кресла, побарабанил пальцами по столу. — Но ты не ответил на мой вопрос. Что ты чувствуешь?

Майрон ощутил, как на его разум давят — неуклюже, напрямую, без хитрых приёмов, но сильно.

— Интерес.

Демон наклонил голову к плечу, впуская чужую волю в крошечный, тщательно выстроенный уголок своего разума. Там не было лжи, но и всей правды тоже не было. Уголок походил на гостиную, тщательно приведенную в порядок к приходу гостей. Признаться, Ар-Фаразон был первый, кто осмелился применять к Майрону осанвэ за много веков. Демон впускал его без восторга — но иначе король бы не доверился так скоро. Однако сейчас чародей чувствовал не раздражение — азарт. Как далеко они оба смогут зайти? Потомок майа Мэлиан и воплощённый айну.

— Тебе интересны наши ремёсла?

— Да. Вы достигли удивительных успехов, — произнес Майрон совершенно искренне. — И мне интересно, каким образом.

— Ремёсла, — Ар-Фаразон глянул на свитки, тоже лежащие на краю стола. — Наши предания говорят, что ранее ты был в свите одного из Владык Запада. Мастера и родоначальника всех ремёсел. Это нам рассказали эльфы, в давние дни. Но сегодня я хочу послушать тебя. Почему ты ушёл от них, Майрон? Почему оставил Владык Запада?

Давление усилилось. Как будто бы в аккуратные чертоги разума демона кто-то ломился. Не с такой силой, как… «Не время об этом вспоминать», — оборвал сам себя демон.

— Но всё, что я скажу — лишь пустые слова. Им нет веры, — негромко ответил пленник, не опуская взгляда.

В свою очередь, демон осторожно заглянул в разум короля, пока тот отвлёкся на поиск нужного ответа. Сложно — как будто глаза застилала слепящая дымка, в висках застучала кровь. Не то что с обычными людьми. По счастью, Ар-Фаразон не догадывался о своей естественной защите.

— Но это тоже — лишь слова, — Ар-Фаразон указал на свитки.

— Нет, ваше величество, это не просто слова, — неожиданно горячо заявил Майрон, подаваясь вперёд. — За ними — победы и поражения, страдания и триумфы. Я не могу показать вам подобное сейчас и не могу оскорблять память ваших предков.

— Ты отказываешься говорить? — протянул король с проявляющимся раздражением.

— Нет. Но для всяких слов нужно верное место и время.

— Место и время назначаю я, — Ар-Фаразон смотрел на пленника почти с вызовом. «Что ты скрываешь?»

— Разумеется, ваше величество, — таким же точно тоном демон утверждал бы, что за ночью следует день, а за зимой — весна. — Высочайшие властители сами назначают место и время. Но они делают это с мудростью. Как и вы, государь. Пусть слово ваше звучит от запада до востока, пусть слушают народы. Я -лишь ваш пленник, и должен повиноваться. Прикажите — я заговорю.

В разуме короля возникло видение: его голос действительно растекается сначала по всему Острову, затем пересекает моря и эхом звучит в Средиземье — в каждом доме. Неужто он позволит, чтобы нетерпение и мелочность одержали верх над его разумом и осторожностью? Что демон может сказать ему сейчас — ложь или полуправду? Лучше подождать. Дух, даже и мятежный, не выдаст так легко секреты своего народа.

— Иногда, Майрон, я не знаю, точно ли ты — мой пленник, — король вздохнул, но гнева уже не было, кулак разжался.

Майрон осторожно перевёл дух: короля удалось отвлечь, но цену придётся заплатить: постукивание в висках всё усиливалось. Усилием воли загнав боль подальше, демон внимательно слушал, аккуратно держа нить мыслей Ар-Фаразона в своей руке.

«Порой он напоминает старого учителя. Довольно занудного, признаться — из тех, от кого мальчишки бегают как от огня и едва терпят на занятиях. Но позже они понимают — именно эти знания оказываются самыми ценными», — король слегка усмехнулся своим мыслям.

— Скажи: ты ведь хорошо знаешь области континента и местные народы. С какого княжества ты советуешь начать завоевания, чтобы слава наша возросла?

Ар-Фаразон подвинул карту в центр стола. На ней тщательно вырисованы берега, известные мореходам Анадунэ, все — на востоке. Запад лишь слегка обозначен — запретные земли, виденные лишь эльфами да самыми зоркими моряками.

— С этого, — Майрон уверенно ткнул в Остров. Ар-Фаразон изумленно поднял брови.

— Что ты имеешь в виду? Я должен завоевать собственное королевство?

— Именно так, ваше величество. Но не мечом. Я видел и слышал достаточно, чтобы понять, как всё здесь устроено, государь. Люди зачастую живут так, как будто бы ваше слово их вовсе не касается. Они пашут, они торгуют, они строят, женятся, рождают детей, умирают — и всё так, как будто бы вас вовсе и нет на свете. Ремесленники, корабелы, мореходы, главы гильдий и аристократы — у каждого длинная родословная и в глубине души, а зачастую и открыто, они своё положение, свою власть и благополучие ставят в заслугу себе и своим предкам. Не вашим. Дабы захватить в Средиземье новые обширные земли, распространить на них власть скипетра — нужно добиться большего повиновения здесь, на Острове. Они все должны признавать вашу волю, вашу власть беспрекословно. Иначе, в отдалении, они быстро почувствуют себя самовластными князьями.

— Грубовато, но ты прав, — признался Ар-Фаразон нехотя. Демон как будто бы угадал его самые сокровенные мысли — или дело в том, что он думает так же?

— Государь, я экономлю ваше время, — Майрон поджал губы. — Длинные льстивые речи оставьте тем, кто домогается места при вашем величестве. Я говорю, как есть. Это — мой совет, принимать или нет, решать вам.

— Я хочу послушать о бескровных методах.

Ар-Фаразон невольно вспомнил времена, когда был жив ещё предыдущий король, и год междуцарствия — в то время судьба Острова висела на волоске. Казалось, гражданской войны не миновать — но мудрое решение Ар-Зимрафэль все расставило по местам. «Её мудрость и моя решительность». В памяти невольно всплыла сцена: королевский балкон, внизу, на площади — толпа народа. Аристократы и простолюдины, но главное — и Люди Короля, и Верные. Королева, тогда её звали Тар-Мириэль, и он, Фаразон, преклонивший перед ней колено. «Я вручаю Скипетр, знак Королей Анадунэ, супругу моему, Фаразону. Сим передаю ему власть над народом, как мне её передали предки. Отныне имя ему — Ар-Фаразон, Золотой Король!» Толпа взорвалась приветственными криками, Ар-Фаразон сжал Скипетр, поднялся с колен. Не просто муж королевы, а полноценный соправитель.

— Их множество, но всё можно свести к основным составляющим, — Майрон будто лекцию читал, но королю не было скучно. — Налоги, финансы, разрешения, должности, весы и меры, время.

— Время? — Ар-Фаразон хмыкнул. — Как можно контролировать время?

— Измеряя его, — демон сверкнул глазами, тема беседы явно ему нравилась. — Сейчас все работы производятся по естественному ритму — по солнцу и луне. Когда вставать, когда ложиться, когда начинать, когда заканчивать — каждый решает сам. Не совсем, есть и договоренности, обязательства доставить товар или там сжать поле к какому-то сроку. Но все это очень приблизительно. Я же предлагаю разделить время, ввести новые единицы, подобно склянкам на ваших кораблях. Благодаря более точному отсчету времени и необходимости соблюдать график — вовремя начинать и заканчивать — возрастёт производительность. Если оплату привязать к производительности, а не просто давать лентяям золото за день, хоть работа едва начата, — появится заинтересованность.

— То есть все работы будут привязаны к времени, а конец этой веревки буду держать я? — Ар-Фаразон усмехнулся. — Неплохо!

— Более того, это — лишь одна из незримых нитей, — в голосе Майрона появилось что-то вроде увлечённости. — Контроль над финансами — это не только налоги, их, разумеется, должны собирать не князья, а королевские сборщики и доставлять прямо в казну. Финансы — это инструменты роста, куда вкладывать деньги, какое дело поддержать. Должности — очень важно, чтобы над работами, особенно — над землями в Средиземье, стояли бы не князья, а подотчётные люди. Королевские наместники. Необходимо ввести единые меры и весы, и королевские разрешения для Гильдий на проведение работ. Сейчас они сами решают, кто достоин быть мастером, кто нет, и кто за какую работу берётся — это никуда не годится. Ваша империя распространится намного дальше — но в ней должен быть порядок, иначе она не устоит перед внутренним хаосом.

— Гильдии и аристократы не откажутся от крупиц власти так легко, — заметил король.

— Конечно, нет, но им можно предложить кое-что, — тут же ответил демон. Глаза Майрона горели, словно два огонька, уже не отражая — а собственным светом, словно сверкающие кристаллы. Но, в отличие от кристаллов, не светло и ясно, а так, как светит пламя в горне, в полумраке кузни. — Безопасность. Спокойствие. Если борьба за власть приносит больше проблем, чем выгод, проще отпустить. Большинство разумных людей так и делают. Неразумных можно наказать. Не за сопротивление новому, конечно. Но все поймут и сделают выводы.

— Твои идеи любопытны, — признал король, сдерживая нетерпение — он уже хотел увидеть этот новый мир, опутанный невидимыми нитями власти, сходящимися в одной — его — руке. — Однако вот какой вопрос: отчего ты не внедрил все эти методы управления в своих владениях?

— Я к этому шёл, — демон слегка пожал плечами. — Люди должны находиться на определённой стадии цивилизации, чтобы вообще был смысл их внедрять. Вы достигли этой стадии раньше.

— А эльфы?

Новая, сильная атака в разуме. Ар-Фаразон не хотел удовлетворяться «гостиной», он желал проникнуть дальше. Майрон осторожно отдавал ему правдивые, но тщательно отобранные мысли. Одновременно, продираясь через слепящую дымку, подбрасывал в его разум свои. Если бы люди могли бы видеть в Незримом мире, они увидели бы, как сияет, всё ярче и ярче, фигура короля. Сияние вызывало резь в глазах и головную боль у демона. Благословение.

— У эльфов совершенно иная культура, — взгляд Майрона ушёл вверх. — Обращённая в прошлое, к моментам их величия. Но эти времена давным-давно минули. Я видел будущее, и точно знаю — времена бессмертных прошли, времена людей приходят. Вот почему я выбрал сдаться. Глупец тот, кто противится будущему — оно всегда сильнее прошлого. А будущее — за вами. За Анадунэ.

Перед внутренним взором короля возникло видение — идеально повинующийся, послушный Остров. Больше никаких споров, никаких разногласий, никаких расколов. Никаких угроз гражданской войны. Идеальная машина, устремленная в будущее. Следующие поколения будут восхищаться его мудростью и прозорливостью. Они смогут жить мирно и вершить великие дела благодаря ему. Благодаря изменениям, которые он внесёт.

— Звучит неплохо, — король, откинувшись на спинку кресла, побарабанил пальцами по столу. — Но это всё слишком радикальные перемены. У нас такое не любят. Подожди, — Ар-Фаразон остановил Майрона, уже набравшего воздуху, чтобы возразить. — Я знаю, о чём говорю. Сделаем так: я дам тебе деревню из моего личного надела. Для демонстрации того, что ты говорил — не всего, разумеется, но хотя бы частью. Это убедит и меня, и послужит образцом для дальнейших преобразований.

— Склоняюсь перед вашим мудрым решением, — Майрон и впрямь склонил голову. Боль уже стучала в висках, как кузнечный молот.

— Но сначала нарисуй Берена и Лутиэн, — напомнил Ар-Фаразон.

— Как скажете, ваше величество, — демон отвесил поклон, чуть глубже принятого на Острове.

— Едем домой.

Гимилькар, разбуженный негромким голосом, тёр глаза, пытаясь поставить мысли на место. Обычно его будил слуга, но теперь это был он. Майрон. Сам. Опомнившись, придворный кинулся приводить себя в порядок, и только надев верхнюю тунику, заметил: с Майроном что-то было не так. Он выглядел осунувшимся, постаревшим, не таким юным и лучащимся энергией, как обычно. Под глазами залегли глубокие тени, а у губ образовалась складка. Чародей сидел в кресле, опустив голову, прикрыв глаза, и массировал виски. То есть вёл себя, как человек при головной боли.

Так же Майрон вёл себя и в карете: не смотрел в окно, как обычно, а откинулся назад, наполовину прикрыв глаза и массируя виски — то один, то другой. Гимилькар сидел как на иголках: он хотел спросить, что случилось, но боялся задеть обидчивого демона. Наконец, Майрон открыл глаза и устало взглянул на человека:

— Мир устроен так, Гимилькар, что, чтобы получить что-то, нужно отдать что-то своё. Всё имеет свою цену. Нужно лишь следить, чтобы в итоге баланс был в твою пользу. Раздобудь к полудню хороший холст, кисти и краски.

Чародей сверкнул глазами, и Гимилькар, уже распознающий оттенки чувств сумрачного демона, внезапно понял: он доволен. Даже весьма доволен. Видно, цена была подходящей.

* * *

«Никогда не переступлю порог этого дома», — страшные слова всё стучали и стучали в голове Абраиля. Не обращая внимания на дождь, он кружил и кружил по улицам столицы, то выходя в круги света, то нащупывая путь в темноте. Все его детские воспоминания, книги отцовской библиотеки, материнские колыбельные и мягкие руки — всё это было потеряно, отрезано навсегда. Как будто бы Абраиль сидел в лодке, удаляющейся от берега, милого, привычного, знакомого. Ещё можно было передумать, вернуться… И потом корить себя за трусость, за то, что в нужный час не мог решиться.

А ведь день начинался очень удачно.

— Что это? — Ар-Зимрафэль смотрела на подвеску словно на пробравшегося в покои таракана.

Абраиль набрал воздуха в грудь. Подвеска покачивалась на цепочке, и даже так казалась странно холодной. Но живой.

— Ваше величество, прошу прощения. Я… я понимаю. Но всё же осмелился принести вам её.

— Должно быть, у вас веские причины, — холодно произнесла королева.

Юноша перехватил государыню в коридоре. Фрейлины встали поодаль, прикрываясь веерами и перешёптываясь.

— Ваше величество… — начала было леди Фензильбэт, но Ар-Зимрафэль остановила её решительным жестом.

— Ступайте. Встретимся в зале для игры в мяч.

— Как будет угодно вашему величеству, — фрейлины, шурша юбками, поспешили удалиться. Фензильбэт кинула на Абраиля предостерегающий взгляд. «Всё будет хорошо, тётя», — подумал юноша без особой уверенности.

Ар-Зимрафэль, плотно сжав губы, шагнула в ближайшую дверь. Милая зала в голубых тонах, с розовыми цветами по обоям и обивке мебели. Посредине залы стояла арфа.

— Вы прекрасно знаете, как я отношусь к Зигуру, — королева даже раскраснелась, выталкивая слова отрывисто и резко. — И всё же вы дерзнули принести вещь от него. Объяснитесь. Я слушаю.

С этими словами Ар-Зимрафэль сердито уставилась на едва успевшего притворить дверь Абраиля. «Так можно и места лишиться», — прозвучал в голове юноши насмешливый голос Гимилькара.

— Это не то, что вы подумали, — торопливо заговорил Абраиль. — Вернее, нет. Это то, но и не то. Вы не любите Зигура, потому что он — Саурон из преданий. Слуга Врага, наш враг. И это всё правда. Но он — не только это. Он… гораздо больше. Помните, в начале была Музыка? Он — её нота. Точнее — инструмент. Я слышал и видел…

— Что? Что вы видели и слышали? — Ар-Зимрафэль всё ещё сердилась, но смотрела на Абраиля с каким-то новым выражением. Его значения юноша пока определить не мог. Но всем сердцем верил, что эта перемена — к лучшему.

— То, как было в начале, — выдохнул Абраиль. — Я даже не могу передать — слов человеческих не хватает для описания такого. Все наши предания о духах, вошедших в мир и создавших себе тела — всё это правда. Он — и свет, и огонь, и мелодия. Всё сразу. И… он хочет понравиться вам, ваше величество. Действительно хочет.

Королева пристально всматривалась в юношу, а он не опускал глаз, вложив во взгляд самую отчаянную мольбу. Ох, мальчик, знаешь ли ты, куда ввязался, в какую игру? Вряд ли. Но и уйти он уже не мог.

— Это о нём, а что же о вас? — вопросила королева уже без злости.

— Я обещал, — просто ответил Абраиль.

Государыня вновь взглянула внимательно. Словно озабоченная матушка — пронеслось в голове Абраиля неуместное сравнение.

— Вижу, вам он нравится, — произнесла Ар-Зимрафэль негромко. — И вам, видимо, очень важно выполнить его поручение. Что ж. Я не сержусь. Ради вас, я возьму… это. Но носить не стану. Впредь не беритесь за такие дела. Не обещайте ему ничего.

На звонок колокольчика немедленно явился слуга.

— Отнеси это в Красную залу, положи в малую шкатулку, — Ар-Зимрафэль, величественно кивнув Абраилю, удалилась.

Юноша готов был скакать от счастья — невозможное удалось! Он не мог дождаться вечера, чтобы отправиться в поместье и принести Майрону добрую весть. И, как он надеялся, остаться на ночь для долгого разговора. Танцовщицы с беспокойством следили, как он вскакивает и мечется по саду. Быстро посовещавшись — не словами, больше взглядами и жестами — отправили к «младшему господину» Зару. Пятую.

— Съешь, — Зара протянула лимон.

— Зачем? Он же кислющий, — изумился юноша.

— Вот именно, — девушка, присев у дерева, похлопала рядом по земле, Абраиль присел. — Ещё лучше был бы тамарин. От него все внутренности сводит.

— Да зачем всё это? — воскликнул Абраиль.

— Хоть ненадолго в себя придёшь, — Зара смотрела на юношу с сожалением, покачала головой, прицокнула языком. — Совсем пропадаешь. Нельзя так очаровываться джинном. Долго не продержишься.

— Откуда… — Абраиль махнул рукой — он же сам делился с девушками своим восторгом. — Почему ты так говоришь? Разве вы не служили ему?

«Разве не служите и сейчас?»

— Потому и знаем, — Зара взглянула серьёзно и строго. — Много раз видели, разных людей. Кто-то шёл за славой, кто-то — за добычей. Он давал всегда, но не все могли удержать. А были те, кто очаровывался. Те лишались разума. Пойми, господин: джинн — не такой, как мы. Совсем. Ты много думаешь о муравьях? Или о тенях листьев вот этого дерева?

— А что же делать? — пробормотал Абраиль, пристыженный.

— Ешь лимоны, — Зара вздохнула. — Каждый раз, как только почуешь, что ноги не касаются земли. Не беги к нему сразу. Джинн будет тебя испытывать. Не поддавайся сразу, думай головой.

Пятая постучала согнутыми пальцами прямо по лбу юноши. Абраиль скрепя сердце не мог не признать её правоту. Но и отправиться в поместье к Майрону солидно, не торопясь, было ему не суждено. Приехал пожилой слуга от родителей — Абраиля звали домой. Срочно.

Испугавшись, что что-то случилось, Абраиль мигом вскочил на коня.

— Мы с матерью узнали, что ты общаешься с Зигуром, — в гостиной отец сразу взял быка за рога, а мать комкала белый платок. Глаза у неё были красные.

— Не стану отрицать, — Абраиль упрямо наклонил голову. — Но, отец, к чему эта драма? Я уже совершеннолетний.

— Сначала — служба во дворце, теперь это, — отец, кажется, постарел, но держался твёрдо. — Мой сын не может общаться с Врагом. Ты немедленно уходишь с должности. Иначе я вынужден буду отказать тебе от дома.

— Вот как? — Абраиль вздернул подбородок, лицо начало гореть, как от пощёчины. — В таком случае я больше не переступлю порог вашего дома, лорд.

Мать ахнула. Не глядя по сторонам, боясь поддаться чувству жалости и непоправимой потери, Абраиль ринулся прочь.

Юноша потерял счёт времени. Дождь закончился, но его одежда и волосы были мокрыми насквозь, и он продрог. В сером призраке утра прямо перед ним возникли ворота с королевскими вензелями — оказалось, ноги сами привели его ко дворцу. Пусть так, — подумал Абраиль. Возможно, это судьба. Он постучал в будку к стражнику, и тот впустил юношу без лишних расспросов. Абраиль думал приткнуться в одну из многочисленных гостевых, высушиться, а затем уже сообразить, что делать. Возможно — поговорить со жрицами. Проходя по галерее, он почти столкнулся с кем-то, машинально сказал «извините», и только потом поднял голову.

Майрон. Абраиль задохнулся — как он не заметил его раньше? Бледный, с тенями под глазами, чародей тёр висок. Но глаза тут же вспыхнули, вцепились в Абраиля, заглянули в душу.

— Мастер Абраиль, — протянул демон. Он быстро окинул взглядом юношу с головы до ног. — У вас что-то случилось? Почему вы здесь, в такой час?

— Я… меня выгнали из дома, — Абраиль выпалил, не размышляя. — Как придворный, я имею право здесь находится в любое время. Вот я и подумал, что…

— А ваши друзья? — живо поинтересовался Майрон. — Вы не можете пойти к ним?

— Ну… — Абраиль замялся, но потом решился. — Мои друзья из тех семей, что разделяют взгляды моих родителей.

— А какие взгляды у ваших родителей? Почему они вас выгнали? Родного сына? — чародей не отставал и Абраиль понял — сейчас или никогда. «Правда или отдай то, что в руке».

— У них, как это сейчас называется, «старые взгляды». Мы поссорились — из-за моей службы при дворе. Из-за вас.

— Из-за меня? — Майрон приподнял бровь. Затем тень пробежала по лицу, и он вновь принялся массировать висок. — Ладно, потом расскажете подробности. Сделаем так: поедите ко мне, поживёте какое-то время.

— К вам? — Абраиль опешил. — Но это неудобно…

— Оставьте, в конце концов я косвенно виновен в вашем положении, так что позвольте мне всё исправить, — не дожидаясь ответа, чародей двинулся вперёд, ошарашенный Абраиль — следом.

Гимилькар изумился не меньше Абраиля, но спорить не стал, только сделал страшные глаза кузену — мол, веди себя прилично. В карете Майрон закрыл глаза и откинулся назад, сжимая пальцами виски. Сегодня молот в голове стучал особенно настырно.

— Простите, вам нехорошо? — заговорил Абраиль, игнорируя жесты Гимилькара. Юноша остро чувствовал, что даже притяжение, влекущее к чародею, подобно волне, утратило силу. — Я мог бы помочь.

— А вы что же, не только книжник, но и целитель? — резко спросил Майрон, открывая глаза. Абраиля как будто окатили ледяной водой и прожгли дырку одновременно.

— Немного, — признался юноша. — Бабушка имела этот дар, и матушка имеет. Я иногда использовал его, в детстве, Гимилькар не даст соврать. Но не развивал. Разрешите мне… попробовать.

«Его нельзя касаться», — предупреждение прозвучало в голове Гимилькара колоколом. Он подался вперёд, пытаясь загородить демона, что было почти невозможно из его положения. Но одно дело — разбитая коленка, а другое — Майрон. А что, если целительский дар ему ещё больше навредит? В конце концов, если целительство и впрямь связано, как говорят, с эльфийской кровью, то… Но додумать эту мысль Гимилькар не успел.

Демон полностью открыл глаза и уставился на Абраиля, изучая. Совсем птенец, что он может? У юноши сердце ухнуло вниз.

— Разрешаю, — наконец произнёс чародей. Он сел ровно, чинно положил руки на колени и прикрыл глаза.

Абраиль осторожно потянулся к виску демона. Слегка коснулся кончиками пальцев. Руку до плеча пронзило холодом — так что юноша чуть не отдёрнул её. Но стерпел, вместо этого представив, как учила мать, прозрачный ручеёк самой свежей, самой чистой воды, текущей через пальцы. На миг ему почудилось, будто бы его ручей падает водопадом в огромную, чёрную бездну и поглощается ею. Почувствовав, как кружится голова, Абраиль отнял руку. Она онемела.

Любопытно — у птахи и правда дар. Слабенький, но и его хватило, чтобы молот застучал потише. Он не остановился, но всё же стало легче. Терпимо.

— Вы и впрямь ещё и целитель, — произнёс демон негромко, не открывая глаз. — Спасибо.

Гимилькар чуть не присвистнул — на его памяти это был первый раз, когда чародей кого-то искренне, а не дежурно, поблагодарил. Абраиль тоже понял, что случилось нечто из ряда вон. Пока он собирался с мыслями, Майрон задал вопрос:

— Вы понимаете, что делаете?

— Не вполне, — признался Абраиль. Он пытался пошевелить рукой, но пока она оставалась как бы замороженной. — Я только… только чувствую.

— Для развития нужно понимание, — наставительно заметил демон, приподняв веки. — Когда вы знаете устройство механизма, сможете пользоваться им в полной мере. Истинное знание способно вернуть мёртвых. Хотите?

— Да, — ответил Абраиль раньше, чем успел подумать.

На него как будто бы пахнуло холодом склепа. Но про мёртвых — это была метафора? «Джинн будет тебя испытывать». Мысли юноши заметались — он верно ответил, или провалился?

— Тогда мы займёмся этим. Позже.

Майрон вновь закрыл глаза и откинулся назад. Сначала демон не понимал, куда пристроить Абраиля. Из Верных. Книжник. Неглупый, порой дерзкий. Человек, знающий истории так, чтобы переделывать их — это полезно. Но строчить правильные сюжеты — работа нехитрая. Для этого сгодятся и авторы модных романов. Абраиль же казался чем-то другим, чем-то бОльшим. Чувствительность к Незримому миру, целительский дар — кровь Лутиэн. Не такая яркая, как в Элендиле, но ощутимая. Он знает, как её пробудить. И куда направить. Птенец попросит сам, и Майрон даст. Полной горстью.

Кажется, вид у чародея стал получше — не такой измотанный и больной. Рука Абраиля наконец начала подавать признаки жизни — как будто бы ее кололи сотни иголок. Гимилькар насторожённо переводил взгляд с Майрона на Абраиля — что всё это значит? Демон завёл себе нового любимчика? Да не может быть — Абраиль рядом с ним всего пять минут, и уже получил благодарность, а как же он, Гимилькар, уже столько времени всё обустраивающий? Но вслух придворный ничего не сказал, опасаясь побеспокоить чародея. Ничего, Гимилькара так просто не сдвинуть, а с кузеном он ещё поговорит.

— Не воображай о себе многого, — заявил Гимилькар, как только они прибыли в особняк, а Майрон исчез в своей комнате наверху. — Он только проявил вежливость.

Слова едва сорвались с губ, и сразу же оказались фальшивыми и жалкими. Гимилькар зло сузил глаза.

— Да не беспокойся, — Абраиль махнул рукой. — Я не собираюсь отбивать у тебя хлеб.

— Еще чего не хватало, — проворчал Гимилькар. — Ладно, вот это будет твоя комната, сейчас прикажу слугам принести сухую одежду и всё потребное на первое время.

Нежась в горячей ванне и потягивая обжигающее вино, Абраиль пытался осмыслить происшедшее. С одной стороны, он и хотел приблизиться к чародею, с другой — сближение это произошло как-то неожиданно. Без плана и подготовки Абраиль оказался в самом сердце водоворота. Куда его теперь занесёт — о том не ведомо, пожалуй, и самым мудрым.

…Есть ли ему о чём беспокоится? Или Абраиль не такой уж и простачок? Гимилькару не спалось. Снова и снова он перебирал в уме случившееся. Майрон заметил Абраиля в свой самый первый выход в свет. Попросил Фензильбэт пристроить его во дворец. Затем как будто бы забыл об этом — ничего не спрашивал ни у леди, ни у Гимилькара. Фензильбэт решилась на уловку — дала Абраилю якобы срочное и важное письмо для Гимилькара. Когда придворный получил его утром, там было написано только: «Дорогой, устрой Абраилю встречу с королевским гостем. Это важно и для тебя». Но встреча уже состоялась — без всякой помощи Гимилькара. А теперь Майрон поселил Абраиля рядом с собой. Поблагодарил, искренне. Неужели кузен его каким-то образом обошёл? Или случай, и ему просто повезло? Мысль эта не успокоила Гимилькара. Он крутился в постели до утра.

Следующие несколько дней прошли тихо. Майрон почти не выходил из своего кабинета — над чем-то работал, что-то чертил, изводя бумагу и карандаши. Чем-то тихонько позвякивал. Абраиль едва успел рассказать о том, что подвеска теперь у королевы. В шкатулке, но у неё. Майрон лишь кивнул, как будто бы ничего другого не ожидал. И вернулся к себе.

— Работает над какой-то машиной, — пояснил Гимилькар, старательно делая вид, будто бы знает больше. — Его величество захотел.

— А это будут только чертежи, или он её сделает? Машину? — Абраиль живо вспомнил стол, усыпанный деталями.

Юноша мало понимал в инженерных и кузнечных делах и теперь всем сердцем жалел о том, что родители не отдали его выучится какому-нибудь действительно стоящему ремеслу. Как он будет полезен Майрону, если ничего не умеет толком? Вряд ли знания книжника нужны тому, кто сам помнит основания мира. Хотя его небольшой целительский дар… Однако сейчас чародей в нём явно не нуждался.

— Думаю, в этот раз всё серьёзно, — кузен строго посмотрел на яйцо, прежде чем стукнуть его серебряной ложечкой. — Это будет что-то большое. И он построит, не сомневайся. И это…

Гимилькар сделал паузу, чтобы посмотреть в глаза Абраиля со значением.

— Это изменит всё. Всю нашу жизнь, весь Остров. Он может.

Слова эти Гимилькар произнёс с чувством, в котором Абраиль никогда бы его не заподозрил: они отдавали благоговением. Не восхищением — а именно благоговением, как будто бы речь шла о чём-то, выходящем за рамки обычной жизни.

Пользуясь случаем, Абраиль осмотрел всё поместье, вернее, загородный дом. Ибо хозяйства здесь никто разводить не собирался: прежние хозяева явно использовали дом только для проживания. И уж тем более Майрон. Абраиль на миг представил себе демона, важно отдающего распоряжения конюшим и пастухам, Гимилькара в роли управляющего, и невольно улыбнулся. Нет, такого, конечно, и вообразить-то нельзя.

Итак, первым делом гостей встречала глухая высокая изгородь из серых камней, по которым зелёным водопадом разросся плющ. За коваными воротами, изображавшими герб рода в окружении дубовых веток, простирался большой сад, оставлявший у Абраиля странное впечатление. Вроде бы всё было на местах: розы и пионы в клумбах, дорожки белого гравия, кусты, деревья. Птицы беззаботно порхали по веткам, переговариваясь свистящими голосами. Но как будто бы что-то не то, не на месте. Или не хватало чего-то.

Из-за куста бесшумно вышел бурый, в полоску, кот и оглядел свои владения жёлтыми, чуть прищуренными глазами. Вдруг по стволу пробежала белка — редкий гость, юноша впервые заметил её здесь. Кот сразу же напрягся, выгнул спину, задёргал кончиком хвоста, зашипел. Белка насмешливо цокнула и ускакала вверх. Кот удовлетворённо уселся на дорожке и принялся умываться.

Абраиль облегчённо выдохнул: конечно, как он не понял сразу! Сад — не Майрона, это владения Тевильдо. Вот почему здесь нет белок, хотя их полным-полно в любом другом саду.

— Кис-кис, — позвал юноша.

Кот посмотрел на Абраиля так, что тому стало неловко. «Если у тебя нет ко мне неотложного дела, двуногий, не беспокой меня» — читалось на его мордочке.

— Простите, ваше величество, — Абраиль отвесил поклон. Тевильдо вернулся к умыванию.

Несколько хозяйственных построек: конюшни, в пристройке к ним — карета. Сарай для сена и овса, погреб для вина, погреб для припасов. Домик, видимо некогда служивший летней кухней, а сейчас — пустой. Небольшая кузня — её Абраиль осмотрел с особенным чувством. В свете дня она выглядела самой обычной, но воспоминание юноши окрашивало домик без окон в волшебные, невозможные тона. Дверь была плотно притворена, и Абраиль не решился зайти в место, которое демон явно считал своим.

Старый особняк был рассчитан на долгую службу: дубовая мебель, дубовая обшивка, кое-где покрытая нарисованными золотыми цветами, вероятно, призванными придать веселья и даже оттенок легкомыслия. На первом этаже — спуск в полуподвальную большую кухню, большая столовая, комнаты слуг в правом крыле. Дальше, в левом крыле — спальня Гимилькара, там же, в одну из пустующих спален, поместили и Абраиля. Кажется, раньше спальня принадлежала девице, судя по синим с золотым тиснением обоям. За ширмой — удобная ванна. На первом же этаже, за закрытыми дверями — бальная зала и салон, не использующиеся сейчас. На втором этаже прямо перед лестницей библиотека, слева — кабинет Майрона. Где-то ещё вход в подвал — должно быть, рядом с кухней.

— Идём, что покажу.

Гимилькар, ревниво следящий за каждым шагом Абраиля, не выдержал и открыл дверь, ведущую из коридора со спальнями. За дверью обнаружилась винтовая лестница, уводящая вниз. Ступени едва освещали масляные светильники. Значит, кто-то заправлял их маслом регулярно, успел подумать донельзя заинтригованный юноша.

Почти потайная лестница вела в сад, где обнаружилась подлинная жемчужина: термы. Небольшие, но настоящие: облицованные мрамором залы на несколько человек, гимнастическая зала, сухая горячая зала, залы с бассейнами с прохладной и с горячей водой. В саду термы прикрывала плотная стена кустов, вот Абраиль и не приметил. Гимилькар скинул одежду, кузен последовал его примеру.

— Ну, каково? — Гимилькар не спеша, по глотку, пил вино, оставленное слугами на бортике бассейна.

Абраиль отщипнул винограда.

— Роскошно! — признался юноша. — Видно, хозяева жили на широкую ногу.

— Ещё бы, личные термы, — усмехнулся Гимилькар. — А теперь всё это принадлежит нам. Вернее, его величеству, но пользуемся-то мы.

— Майрон ведь не посещает термы? — осторожно уточнил Абраиль.

Гимилькар фыркнул.

— Нет, разумеется.

Юноша только кивнул.

— А как всё это отапливается? Вряд ли его величество позволил рубить лес только для твоего удовольствия? — поддел Абраиль кузена.

— Горячий источник, — просто ответил Гимилькар. — Ты что, думал, хозяева тратили бы бешеные деньги, возя лес с другого конца Острова или из Средиземья?

— Действительно, глупо, — Абраиль улыбнулся и погрузился в воду с головой. Гимилькар, поставив кубок на бортик, проделал то же самое.

Майрон позвал их вечером, без предупреждения. Просто заглянул в дверь библиотеки, где Абраиль читал, а Гимилькар притворялся, что читает, и сказал:

— Пойдёмте.

Стол в кабинете больше не покрывали непонятные детали: шестерёнки, пружины, рычаги — исчезли. Вместо них на столе находился механизм.

Абраиль не сразу понял, что видит. Что-то вроде небольшого ящика из тёмного металла, со стеклянной панелью сбоку — сквозь неё были видны шестерёнки, плотно подогнанные друг к другу. Сверху — несколько рычажков и колёсиков с насечками, рядом — окошко, в котором стояли цифры.

— Что это? — спросил Абраиль.

Майрон не ответил. Он взял лист бумаги — Гимилькар его узнал. Он сам переписал эти столбцы цифр две недели назад, когда чародей попросил собрать данные с портовых мастерских. Зачем — не объяснил. Гимилькар тогда решил, что это для экономических штудий, и не стал спрашивать.

Чародей поворачивал колёсики, переставлял рычажки. Движения точные, привычные, будто бы демон проделывал их тысячи раз. Шестерёнки пришли в движение. Абраиль невольно наклонился ближе — сквозь стекло было видно, как они цепляются друг за друга, передают усилие, каждая в своё время, не спеша, не задерживая. Это было красиво.

Цифры в окошке изменились.

— Двести сорок семь, — прочитал Гимилькар вслух. Помолчал. Осторожно спросил: — Это что означает?

— Производительность, — сказал Майрон. — Соотношение произведённой продукции ко времени и числу работников. Машина считает, сколько единиц продукции приходится на одного человека в день.

Гимилькар смотрел на цифры. Потом на бумагу в руках Майрона. Потом снова на цифры. В груди медленно теплело, затем стало горячо. Это его цифры. Он сам приложил к этому руку.

— И если ввести данные другой мастерской...

— Можно сравнить. Найти, где теряется время. Где работников слишком много. Где слишком мало. — Майрон тронул рычажок, цифры изменились снова. — Без машины подобный подсчёт занял бы несколько дней и потребовал бы опытного счетовода. С ней — несколько минут. И без ошибок.

— Это можно использовать не только для мастерских, — произнёс Гимилькар. Голос у него был странный — тихий, как будто он не мог поверить в то, что сам говорит. — Для полей. Для любого производства. Для...

Он не закончил. Мысль была слишком большой.

— Для всего Острова, — сказал Майрон за него.

Абраиль смотрел на механизм. Шестерёнки всё ещё двигались — медленно, доделывая вычисление. Он потянулся пальцем к стеклянной панели, не касаясь.

— А люди знают? Те, чью производительность вы считаете.

Майрон взглянул на него.

— Нет. Но узнают. Это же ради их пользы. Ради большей эффективности их работы.

Абраиль убрал руку. Что-то в этом безупречном ответе его насторожило. Механизм щёлкнул последний раз и замер. Цифры стояли в окошке, чёткие и окончательные.

— Это первое, — произнёс Майрон. Он прошёл к полке, развернул один из чертежей. — Вот это — паровой молот. Заменит десятки кузнецов. Вот — точные часы, единые для всего Острова. Навигация, расписание, учёт рабочего времени.

Он свернул чертёж, взял следующий, развернул лишь на мгновение и убрал обратно.

— А это подождёт. Для него нужны особые дороги.

Майрон говорил негромко, как будто бы сам себе.

— Что это? — рискнул спросить Абраиль.

— Потом, —Майрон отобрал несколько чертежей, выложил на стол, к машине.

Гимилькар всё ещё смотрел на прибор с тем странным для него выражением, которое Абраиль уже видел. Благоговением. Но и с гордостью — ведь, как оказалось, придворный приложил к этому чуду руку.

Майрон отодвинулся в угол. Он смотрел из тени на своих птенцов, а в глазах плясали искры.

— Помнишь, мы говорили о страданиях?

Майрон устроился в глубоком кресле, Тевильдо уютно свернулся на его коленях и мурчанием наполнял всю библиотеку.

— Более счастливый мир возможен. Полностью страдание не исчезнет — непременно кто-нибудь пожелает то, чего не сможет получить. Но когда каждый занимает место по своим заслугам, трудится на общее благо — тогда страдания уменьшаются. Это как механизм: каждая деталь непонятно для чего. Но вместе они производят пользу. Я называю это обустройствами: приведение каждой вещи, каждого существа в место, где он приносит максимальную пользу. Все вместе они составляют Порядок.

Абраиль открыл рот — и закрыл. И всё-таки спросил:

— Но кто решает, где чьё место?

Майрон молча погладил кота. Лишь искры в глазах вспыхнули ярче.

12.

Природа джинна — яд. Служи ему так, чтобы гнев его выливался на твоих врагов, не на тебя.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Ты сегодня не принёс ничего? — Ар-Фаразон смотрел на чародея с непонятным выражением лица.

По крайней мере, Майрон его не понимал. Раздражение? Немного, но не то. Нетерпение? Тоже нет. Сложно разобрать, когда смертным овладевают сразу несколько противоречивых чувств.

— Я приносил на прошлой неделе, — Майрон ещё раз поклонился. Неглубоко, но достаточно для выражения почтения.

Король прошёлся по кабинету, остановился у окна. На столе лежала стопка чертежей — все сделанные рукой Майрона.

— Вот они, — чародей аккуратно расправил верхний. — Точные часы с сигналом. Паровой молот. Машина для определения положения на суше. Машина для…

— Знаю, — Ар-Фаразон вздохнул, повернулся к пленнику, встретился взглядом. — Пока нет возможности проверить всё это на практике. Я обещал тебе провести испытание в деревне. И не отступлю от своего слова. Но… нужно подождать.

С этими словами король вновь отвернулся к окну.

Майрон так и стоял в полупоклоне. Тон Ар-Фаразона не оставлял место для сомнений и уговоров, уверенный тон повелителя, хорошо знающего, чего он хочет. Но король отвлёкся, хорошо. Медленно, словно опуская руку в воду так, чтобы не потревожить гладкую поверхность, демон заглянул в мысли государя Анадунэ.

…- Всё это выглядит безобидным, ваше величество, — Афанузир бережно вернул свитки с чертежами на стол.

Тот же кабинет, но несколько часов назад, судя по положению солнца. Лорд Андуниэ как всегда, если речь идёт о Зигуре, озабочен. Хмурится, поджимает губы. Касается пояса.

«Конечно же». Очевидно, что Амандиль предпринимал какие-то действия. При всём своём чистоплюйстве он не станет смотреть, как почва уходит из-под ног. В политическом смысле, конечно. И решение короля — плод этих действий.

— Но? — король прищуривается. — Давай, выкладывай. Я уже слышу это твоё «но».

— Мы даём ему слишком много, — спокойно заявил лорд. — За слишком короткий срок. И года не прошло, а он уже пролез в Гильдии. Да, я знаю, Зигур — великий мастер. Но скорость его возвышения… заставляет насторожиться. Совет обеспокоен. Лорды обеспокоены, ваше величество. Для любого, самого умелого человека сие невозможно.

— Так он и не человек, — отрывисто бросил Ар-Фаразон. — Мастера Гильдий признали, что его знания далеко обгоняют их.

— И молодые люди готовы учиться у него, — Афанузир вздохнул. — В этом и проблема. Теперь вы хотите дать ему деревню, как будто чью-то собственность. Но там живут люди. И они — не собственность.

— Люди как правило сопротивляются новому, но, если они увидят, как это выгодно — сами захотят нововведения, — заметил король.

— Это его слова? — Афанузир покачал головой. — Не важно. Все эти нововведения, подсчёт эффективности — для чего? Для каких нужд требуется паровой молот? Да, он может ковать быстрее, но зачем? Если каждая кузница станет ковать больше в два, в три раза, кто купит их изделия? О, я не сомневаюсь, у Зигура есть и на это ответ. Он знает, как объяснить людям необходимость новых, модных вещей. Но вы не видите замкнутый круг? Новые машины выпускают больше изделий, их требуется больше покупать — и так до бесконечности. Люди работают больше, свободного времени все меньше, они меньше времени проводят с семьями и с друзьями. И всё ради вещей, которые им не нужны?

Лорд пристально посмотрел в сердитые глаза короля. Ар-Фаразон, дернув уголком рта, перевёл взгляд на свитки. Прав Амандиль или нет, но он убедителен. Совет будет на его стороне.

«Знакомые аргументы». Но цепочку упрямый лорд видит точно. Только упускает из виду одну простую вещь — не бывает «лишних вещей». Желать больше — в природе людей.

— И насчет Гильдий, — негромко добавил лорд. — Я принёс петицию.

— Что? — хмуро откликнулся король.

— Осмелился взять её у письмоводителя и вручить вам лично. Прочтите, это важно.

Ар-Фаразон, так же хмуро, развернул свиток. «Солнце Анадунэ… Так, слова почтения опустим, к сути. Просим Ваше Величество ограничить Зигура особым эдиктом, чтобы он не мог обучать членов Гильдий, будь то мастер или подмастерье, ремёслам…»

«Ого. Сильный ход».

— Это почему ещё? Какой в этом смысл? — Ар-Фаразон взмахнул листком так свирепо, будто бы собирался им разрубить два-три десятка орков.

— Позвольте, я поясню. Мастера Гильдий опасаются, что, если Зигур начнёт обучать, то их традиции захиреют, а мастерство, передаваемое от отца к сыну и от мастера к подмастерью, будет утрачено. Так как Зигур формально принят в Гильдии, ограничить его можно только королевским эдиктом. О чём они вас и просят, ваше величество.

— Вот как, — медленно процедил Ар-Фаразон. Глаза его заблестели от гнева.

— Прошу, послушайте, — Афанузир подошёл к королю, взглянул серьёзно. — Ничего не случилось, это не бунт. Это — просьба. Они в самом деле в сложном положении. Зигур — чудесный мастер. Но его знания и он сам должны находиться под нашим контролем. Цепь стоит отпускать медленно. Слишком быстрый рывок пугает людей.

«Я ему медведь какой-то? Что за сравнения».

— Я понял и услышал тебя, — король шумно выдохнул. — Слишком много традиций на нашем благословенном Острове, не находишь?

— Но они добрые, — Афанузир смотрел на короля терпеливо и печально. — Благодаря им мы — те, кто мы есть. Победители Зигура. Каждый человек на Острове — часть большой семьи. Нам выпала доля быть старшими. А старшие не совершают насилия над младшими.

— Хорошо, в этот раз будет по-твоему, — Ар-Фаразон резко кивнул.

Майрон осторожно выскользнул из мыслей короля. Лицо демона на мгновение сделалось пустым. «Как они смеют». Внутри глухо заворочалась темнота.

— Время для нового придёт, — король убеждал то ли Майрона, то ли самого себя.

Вновь повернувшись к пленнику, он произнёс, тяжело роняя слова:

— А пока я должен, ради спокойствия народа, кое в чём тебя ограничить. Не в передвижениях, конечно. В Гильдиях.

Эдикт уже лежал, подписанный и пропечатанный королевской печатью, у секретаря.

— Как пожелает ваше величество.

— Ты не спросишь, почему? — отрывисто бросил король.

— Волю великих надлежит исполнять, — Майрон склонил голову чуть ниже. — Каковы бы ни были причины, решение государя продиктовано мудростью и заботой о благе королевства.

В кабинете воцарилось молчание.

— Ступай, я позвал тебя, только чтобы сказать лично.

Ар-Фаразон незаметно вздохнул. Майрон отреагировал в своей обычной манере — никак. Поразительное хладнокровие. На миг королю стало любопытно: что скрывается там, за этой безупречной, неподвижной маской? Он слегка тронул разум демона — его встретили гулкая тишина и дымчатые туманы фата-морганы. Постояв на пороге, Ар-Фаразон вышел, оставив чародея в покое. Некоторые тайны лучше не раскрывать.

— Я ценю это, ваше величество. А наброски…

— Оставь, — король сделал шаг к столу. — И сделай новые. На следующей неделе я хочу увидеть чертёж новой машины. Хм, знаешь что? Есть одно место, обходящееся без Гильдий.

— Упущение с их стороны.

— Да. Но представления не считаются ремеслом, хотя это тоже немалый труд. Что, если тебе сделать машины для них? Для большего эффекта зрелищ.

«Для драматического эффекта». Шутовская работа. Король был искренен, но Майрон сейчас не мог оценить его старания.

— Как пожелает ваше величество, — произнёс Майрон спокойно. Откланявшись, он уже было повернулся к дверям, но тут Ар-Фаразон произнёс фразу, заставившую демона замереть.

— Вы ведь видитесь с Нимрузиром? Будь осторожен. Лорд Андуниэ… Афанузир голыми руками разорвёт того, кто причинит вред его сыну.

— Вред? — Майрон развернулся. Ар-Фаразон с удовлетворением отметил пляшущие искры в его глазах. — Я ведь только… Наши встречи носили исключительно информативный характер. Заверяю ваше величество, капитану Нимрузиру они не повредили никоим образом.

«Прошедшее время. Они поссорились? Надо бы перечитать донесения Гимилькара».

— Хорошо, — король кивнул и жестом отпустил пленника.

Ещё раз поклонившись, Майрон выскользнул из кабинета. Едва взглянув на Гимилькара, поджидающего в коридоре, демон произнёс только:

— Домой.

Раздражение превращалось в гнев. Возможно, — неохотно признался демон сам себе, — я недооценил Амандиля. Безземельный лорд сделал сильный ход, и демон не собирался просто ждать, покуда обстановка изменится сама собой. Необходимо было взять ситуацию под контроль, найти выход. Но что он мог предпринять? В мыслях об этом Майрон провёл всю дорогу, а затем сразу же поднялся в библиотеку, плотно прикрыв за собой дверь.

— Что это значит?

Гимилькар сердито уставился на смуглого, тощего слугу. Поза низшего выражала почтение, но с дороги он не сходил.

— Прошу прощения, милорд. Однако господин не велел никого впускать.

— Ты забыл своё место, — Гимилькар сделал шаг вверх, почти коснувшись опущенной головы слуги. — Во всём, что касается Зигура и этого дома я — главный. Не смей указывать мне, что делать.

— Оставь, — Абраиль легко взбежал по ступенькам и положил руку на плечо кузена. — Не думаю, что сейчас его стоит беспокоить.

Гимилькар взглянул вверх — через несколько ступенек лестница заканчивалась плотно прикрытой дверью тёмного дуба. Сейчас она казалась совершенно чёрной, а из крошечной щели внизу струилось что-то вроде чёрной кисеи. Придворный моргнул, но видение не исчезло. И в то же время Гимилькар понимал: оно нереально. Не может быть реальным.

— Мрр, — Тевильдо важно вышел из коридора и уселся под дверью. Да ещё и умываться начал, поглядывая на людей огромными, как плошки, жёлтыми глазищами. Казалось, кот стал крупнее, а глазищи сверкали, будто две свечки. Гимилькар почувствовал неприятное покалывание в животе.

— Он сам сказал тебе никого не впускать?

— Жизнью клянусь!

— Только поэтому прощаю, — Гимилькар развернулся. Слуга, склонившись, ждал, пока высокородные господа спустятся, и только затем проследовал на кухню.

— Ничего-то его не берёт, — заметил Гимилькар, больше самому себе. Абраиль молча кивнул.

Несколько дней назад ещё всё было нормально. Но после того, как государь побеседовал с Майроном, секретарь вручил Гимилькару копию королевского эдикта. Придворный сразу учуял интригу: кто-то явно противодействовал возвышению чародея. Всю дорогу Майрон казался не то чтобы мрачным — просто ушедшим в собственные мысли. Даже не смотрел в окно, как обычно. От неподвижного, холодного взгляда чародея Гимилькару сделалось не по себе. Все попытки завести разговор исчезли сами собой, придворный не сказал ни слова. К концу пути Гимилькар с облегчением выбрался из кареты, показавшейся ему слишком тесной и холодной. Будто бы гробница — пришло непрошенное сравнение. Так же молча, не взглянув ни на слуг, ни на Абраиля, ни даже на кота, Майрон затворился в библиотеке. И вот после началось это.

Что «это» — Гимилькар затруднился описать даже в докладе его величеству. Как будто бы краски постепенно блекли, выцветали, начиная от двери в библиотеку и дальше, по коридору второго этажа, вниз по лестнице, по всему дому. Вместе с красками исчезало тепло. Несмотря на разожжённый камин и большую кухонную печь, люди были вынуждены кутаться в шерстяные одежды. А за порогом деревья вовсю шумели свежей листвой, в воздухе стоял густой аромат цветов, как будто соревнующихся, кто создаст живой ковёр, заполонив все сады, луга и лужайки. Птицы не отставали: свистели и щебетали на разные лады, стараясь перекричать друг друга, а порой и человеческую речь.

В доме же тени по углам становились всё гуще. Они росли, словно живые, словно питаясь тем, что сочилось из библиотеки. Не один раз за ночь люди просыпались, обливаясь потом, тщетно стараясь убедить себя, что видели лишь дурной сон. Слуги теряли аппетит, Гимилькар не раз заставал то кухарку, то горничную в слезах, причину которых они не могли толком объяснить. В библиотеку входил лишь слуга-харадец, правда, только с водой, да Тевильдо. Вот уж кто не терял аппетит: кот лопал печёнку фунтами, и толстел прямо на глазах. Гимилькару и Абраилю тоже было не по себе, но слугам было хуже. Однажды они собрались, и, выслав парламентёром дворецкого, объявили, что переселяются жить в хозяйственные постройки. И не подойдут к дому, пока «всё это» не окончится. Досадно, но Гимилькар не стал настаивать — у слуг всё валилось из рук, и они больше мешали, чем помогали. Да Майрону ничего и не было нужно.

Но «это» и не думало рассеиваться. Наконец, по прошествии недели, Гимилькар решился поговорить с чародеем, но слуга встретил его на лестнице.

— Думаешь, он из-за эдикта? — Абраиль кивнул в сторону лестницы.

Братья вышли на крыльцо, Гимилькар скинул плащ, повесил на руку. На вопрос кузена придворный только плечами пожал. У Гимилькара были предположения, но он не собирался делиться ими.

— Нужно что-то предпринять, — Абраиль нахмурился, бросив озабоченный взгляд вглубь дома. — Думаю, мы должны ему помочь.

Гимилькар уставился на кузена как на полоумного.

— Помочь? Спятил? Кажется, помощь требуется кому-то другому.

— Это связано. Успокоим его — всё вернётся на круги своя.

Гимилькар наклонил голову. Если устранить препятствие… Он будет доволен, когда решит выйти. Гимилькар покосился на задумчиво смотрящего в сад Абраиля.

— Ерунду говоришь, — нарочито растягивая слова, произнёс Гимилькар. — Иди-ка лучше спать.

— Не сегодня, — Абраиль, бросив последний взгляд на невидимую во мраке лестницу, решительно зашагал к конюшням.

Вскоре один, а затем и второй всадник покинули поместье. Две пары глаз проводили их. Слуга положил коту ещё печёнки, покачал головой, как бы не одобряя молодых господ. Тевильдо, быстро поглотив пищу, вновь уселся у двери в библиотеку, сторожа покой своего хозяина. Харадец не спеша помыл посуду и устроился там же, на верхней ступени, свернувшись калачиком, закутавшись в плащ с головой.

Птицы уже перешли от утреннего пения к деловитому щебету, когда Гимилькар, наконец, спешился у крыльца поместья. Тяжёлый фронтон, высокие колонны с массивными капителями, элементы герба — всё указывало на древность рода владельца. Поручив коня слугам, Гимилькар, дожидаясь приглашения в передней, потихоньку разминал поясницу. Всю ночь он провёл в седле, а страдала в первую очередь она. Вообще-то поместье располагалось едва ли в часе езды от поместья Майрона. Разумеется, ломиться к Белзагару среди ночи придворный не стал. Пришлось кружить в ожидании более приличного времени. Сейчас, как он знал, глава партии Людей Короля заканчивал завтрак и был более расположен к беседам.

Плащ Гимилькар снял ещё на крыльце — на улице было тепло, по-весеннему влажно, пахло мокрой землёй и цветущими яблонями. Но придворному было не до лирики. О том, что именно произошло при дворе, первой узнала матушка. Ещё днём ранее она прислала записку, коротко изложив суть интриги Афанузира. Гимилькар даже восхитился: лорд Андуниэ явно полагался не только на старую дружбу с королём. Но на одну интригу найдётся другая, верно? Гимилькар подумал об Абраиле. Куда он помчался, придворный знал и так: к своим дикаркам. Привязанность Абраиля к этим жалким созданиям чем-то напоминала привязанность к домашним животным. Однако кузен совершенно не ориентировался в делах сильных мира сего. Вот и повод утереть нос книжному мальчику.

— Лорд Белзагар готов принять Гимилькара, сына лорда Нилуфара, — слуга с поклоном забрал плащ.

Терраса была залита утренним солнцем, бодро пробивавшемуся через молодые листья живой крыши. Всё было белым: и доски пола, и столбы, поддерживающие плети винограда, и стол, и посуда. Лорд Белзагар сидел за столом в простой белой тунике, без украшений, по-домашнему. Немного грузный, он казался мужчиной в самом расцвете лет, как и все адунаим, достигшие этого самого расцвета и оставшиеся в нём на долгие, по меркам жителей материка, годы. Но взгляд Гимилькару был более чем знаком. Взгляд человека, чье время подходит.

Гимилькар поклонился и произнёс слова приветствия. Лорд благосклонно кивнул и указал на соседнее кресло. Слуга беззвучно поставил перед гостем серебряный кубок, налил вина.

— Как поживает леди Фензильбэт? — осведомился Белзагар без особых церемоний, тоном человека, для которого мать Гимилькара была знакома давно и довольно коротко.

— Благодарю за внимание, всё хорошо, — Гимилькар чуть склонил голову.

— Твой отец был порядочным человеком, — Белзагар пригубил из своего кубка. — Верный нашему делу, настоящий Человек Короля. Мы все его уважали, хоть он и не был членом Совета Скипетра.

Пауза была короткой, но весомой.

— Жаль, что не дожил до нынешних дней. Он бы несомненно гордился тобой, Гимилькар. Так чем я могу помочь сыну Нилуфара?

Гимилькар взялся за кубок.

— Лорд Белзагар, речь о деле, которое касается всех нас, — осторожно начал придворный. — Вы знаете, как его величество ценит Зигура и как тот искусен в механике и прочих ремёслах. Но чародей способен на несравнимо большее. На то, что изменит будущность Анадунэ.

Гимилькар перевёл дух, и нарочито медленно сделал глоток. Белзагар выглядел расслабленным, но взгляд его протыкал Гимилькара не хуже меча.

— Однако есть те, кто… боится перемен. Увы, их голоса важны его величеству. Но если бы Люди Короля подняли этот вопрос в Совете, то, несомненно, слух его величества склонился бы в нашу сторону.

Белзагар смотрел, слегка сузив глаза. В тёплом воздухе повисло молчание. В него ворвался какой-то разудалой щегол, высвистывающий залихватские трели, словно влюблённый при виде девушки. Сердце Гимилькара упало.

— Мальчик, — произнёс лорд наконец, без злобы, скорее как отец, выговаривающий нашкодившему отпрыску, — ты метишь слишком высоко. Тебе доверили большой пост в твоём юном возрасте. И, говорят, ты неплохо справляешься. Многие знатные юноши только мечтают о такой карьере — десятилетиями ждут, пока должности занимают их отцы. А ты вон как взлетел. Но пусть высота не кружит тебе голову.

Белзагар поставил бокал. От прежней неги и добродушия не осталось ничего. Перед Гимилькаром сидел опытный, прожжённый политик.

— Оставь Совет Лордам Совета. Или ты думаешь, нам неизвестно, что происходит в поместье, где живёт Зигур? И почему слуги ныне решили перебраться в садовый домик?

«Так значит, у лорда есть соглядатай в доме». Гимилькар опустил глаза. Он уже ругал себя за то, что поспешил поехать к Белзагару.

Лорд выдержал паузу, и вдруг снова переменился. Откинулся в кресле, слегка улыбнулся.

— В своё время ты станешь большим человеком, сынок. Но не спеши — крылья опалишь. А сейчас лучше поешь как следует.

Слуги внесли блюда так беззвучно, словно стояли за дверью с самого начала. Появился десерт, долили вино.

Гимилькар ел, благодарил, улыбался. Но и под страхом смерти не мог бы вспомнить вкус этих блюд или предмет светского разговора с Белзагаром.

Обратная дорога показалась длиннее. Гимилькар ехал неспешной рысью, время от времени пуская коня шагом. Если в поместье ничего не изменилось — это к лучшему. Но когда Майрон выйдет из своего добровольного заточения… Придворный поёжился. Рассказывать демону о своей неудаче не хотелось. В том, что Майрон всё узнает, Гимилькар не сомневался ни на мгновение. Мысль о лжи даже не приходила в голову. Гимилькар вернул плащ на плечи.

Во дворце было тихо, как обычно бывает ночью. Абраиль шёл быстро, почти бежал, не обращая внимания на недовольные взгляды стражей. Перед дверью девушек он замешкался — будить танцовщиц было неловко. «Я потом извинюсь». С лёгким чувством вины Абраиль распахнул створки — жрицы не спали.

Они стояли на коленях на полу вокруг одной-единственной свечи. Все шестеро, в полном уборе — шёлковые ткани, золото браслетов, узоры хны, — как будто готовились выйти на сцену. Абраиль замер.

— Простите за вторжение, я…

Кали сделала знак — молчи. Девушки бесшумно сдвинулись, освободив место. Абраиль уселся напротив, между ним и жрицами колыхалось пламя свечи. Шесть пар внимательных, как у лекарей, глаз. Абраиль тут же вспотел.

Жрицы переглянулись. Йоза цокнула языком.

Повинуясь молчаливому то ли приказу, то ли разрешению, Зара поднялась. Обошла Абраиля вокруг — раз, другой, третий — беззвучно, только золото тихо позвякивало. Остальные хлопали в ладоши и пели — без слов, будто бы волна перекатывалась. Абраиль сидел неподвижно. В пении этом ему чудилось нечто знакомое, но он никак не мог ухватить, что же именно.

Зара вернулась на место. Девушки снова обменялись взглядами. Йоза сделала какой-то едва заметный жест, Кали слегка покачала головой. Йоза молча склонила голову, принимая волю Старшей.

— Слуги уже ушли, — произнесла Кали. — Остался только преданный. Тебе тоже не стоит там оставаться. Хоть ты и крепче людей с материка, порча тебя отравит. И твоего брата.

— Но откуда вы… — Абраиль осёкся. — Впрочем, потом. Что вы делали, когда Майрон бывал таким?

Ломи хихикнула, прикрыв рот. Азула строго на неё посмотрела.

— Вряд ли тебе поможет это знание, — мягко заметила Кали. — Люди Острова не понимают, как обращаться с джиннами. Им нужна кровь.

— Разве только кровь? — Абраиль нахмурился. — Но Азула ведь пела ему там, на стройке?

— Ты не понимаешь, — резко ответила Азула. — Это не было пением.

В наступившей тишине Абраиль лихорадочно вспоминал всё, что узнал о Майроне. «Она была босая». Конечно.

— Погодите, но вы ведь танцуете, — Абраиль уставился на девиц блестящими глазами. — Храмовые танцы! Вы ведь танцевали и так, без жертв? Такое бывало, да?

— Может быть, иногда, — неохотно ответила Кали. Азула поджала губы, неодобрительно качнула головой. — Порой мы танцевали без жертвы. Сам танец был жертвой.

— Вот! — Абраиль просиял. — Дорогие, пожалуйста! Станцуйте!

— Но мы — здесь, а он — там. И госпожа запретила нам его видеть, — резонно возразила Азула.

— О, — Абраиль поднялся. — Если дело только в этом — я решу.

За его спиной зашуршали одежды, тихо звякнули браслеты.

— Да, — Абраиль резко повернулся, жрицы едва успели принять благопристойный вид. — Так всё-таки, как вы узнали?

— Ты принёс её на себе, — спокойно откликнулась Кали, прямая, словно доска. — Порчу. Это же очевидно.

— Ладно, — пробормотал юноша, делая шаг за порог.

Жрицы едва заметно покачали головами. Йоза быстро чиркнула пальцем по горлу и беззвучно рассмеялась.

Всю ночь и часть утра Абраиль провёл, нетерпеливо меряя шагами королевский сад. Наконец, дождавшись слуги с чаем и десертом, попросил через него об аудиенции. Ар-Зимрафэль не промедлила с разрешением. Улыбнувшись юноше, она усадила его за свой столик.

— Как вы? — в тоне государыни слышалось что-то материнское.

На миг Абраиль представил себя в отчем доме. Он взахлёб рассказывает о своих открытиях, а мама волнуется, чтобы сынок ел лучше.

— Хорошо, ваше величество, благодарю, — Абраиль едва притронулся к чаю и бисквитам. От нетерпения он совершенно неприлично ёрзал.

— Я слышала о вашей ссоре с родителями, — королева взглянула на залившегося краской Абраиля внимательнее. — Не хотите ли вернуться домой? Никакая служба не стоит добрых отношений, поверьте.

— Моё искреннее желание — служить отчизне и королевскому дому, — Абраиль чуть не вскочил. — Неужто вы не довольны мною? Только скажите, я всё исправлю, обещаю!

— Довольна. Но мне не нравится, когда дети и родители ссорятся.

— Я что-нибудь придумаю, обещаю, — выпалил Абраиль на одном дыхании. — Ваше величество, я пришёл с просьбой. Не от Зигура — от себя. С тех пор, как их привезли на остров, девушки сильно изменились. Они больше не боятся солнца, луны, полюбили деревья, траву, птиц и зверей. Всего этого у них не было в Чёрной стране. Но старая тень всё ещё реет над ними. Это естественно, они выросли там, где от поклонения тьме зависела жизнь. — Абраиль перевёл дух. — Пока он рядом, эта тень будет возвращаться. Но если они встретятся с ним здесь, при вашем дворе, на ярком свете, его тень, возможно, станет для них короче. Может быть, это поможет им сделать ещё шаг.

Верил ли он сам в то, что говорил?

— И ещё, ваше величество. Не поймите меня неправильно. Зигур сейчас не в лучшей форме. Я просто…

— Вы беспокоитесь, — Ар-Зимрафэль положила руку на локоть юноши. — Не нужно этого стесняться, Абраиль. У вас очень доброе сердце. Я знаю об эдикте, я сама его подписала. Если Зигур расстроился — мне нет до этого дела. Но мне есть дело до вас.

— Может быть, если он увидит их нынешние танцы, поймёт, что есть другой путь, — пробормотал Абраиль упавшим голосом.

Ар-Зимрафэль помолчала, задумчиво помешивая чай серебряной ложечкой. Показать Зигуру, что его бывшие служанки танцуют теперь другие танцы? Что он больше не властен над ними? Королева улыбнулась одними уголками губ. Пусть увидит.

— Хорошо, — сказала Ар-Зимрафэль. — Передайте Зигуру, что он приглашён на представление. Скажем, через две недели.

Абраиль расплылся в самой широкой, дурацкой, как говорил Гимилькар, улыбке. Он расцеловал бы её величество, если б не светские правила. Произнеся, наверное, тысячу благодарностей и поклонившись столько раз, что королева рассмеялась, Абраиль выбежал из сада.

На улице светило солнце. Птицы щебетали вовсю, трава была такой зелёной, а небо — таким синим, что глазам было больно. Всю дорогу в поместье Абраиль улыбался, и живо здоровался с местными фермерами, долго провожавшими взглядами странного юношу.

Абраиль вернулся в поместье раньше Гимилькара. В холле было пусто и тихо. Юноша оставил коня самому искать конюха, и прошёл внутрь, почти не замечая привычного давления в воздухе. Мысли были заняты другим. Гимилькар появился спустя час — пыльный, усталый, напрасно пытающийся сделать вид что у него всё под контролем. Но Абраиль не собирался подшучивать над кузеном, хотя тот, несомненно, этого заслуживал.

— Мне нужно войти в библиотеку, — сообщил он.

— Разумеется, — Гимилькар кивнул в сторону лестницы. — Только сначала минуй двух грозных стражей.

На верхней ступени сидел слуга — неподвижно, как изваяние. Рядом, чуть ниже, умывался Тевильдо. Казалось, за полсуток кот расширился раза в два.

— Поможешь? — спросил Абраиль.

— Нет, — Гимилькар опустился в кресло, скрестил руки на груди и принял вид человека, который никуда не торопится и ничего не ждёт.

— Обойдусь, — бросил Абраиль, слегка уязвлённый.

Гимилькар скептически усмехнулся.

Абраиль устроился у стены, обдумывая план. Слуга — человек. Человек не может долго не есть и не пить. Рано или поздно он встанет. В ожидании этого момента Абраиль закрыл глаза на секунду.

А когда открыл — уже было утро. В холле немного посветлело, хотя тень, казалось, пожирала лучи, не давая им добежать даже до начала лестницы, не то что до верхней ступеньки. Гимилькар сладко спал в том же кресле, куда уселся накануне. Со стороны кухни послышались шаги — слуга шёл к лестнице с подносом. Абраиль прищурился. Хлеб, сыр, что-то горячее в тарелке — вот это да! Настоящая еда, впервые за неделю!

Значит, что-то изменилось. Абраиль двинулся раньше, чем успел как следует подумать. Слуга обернулся, но было поздно: юноша мягко, но решительно схватил за узкие плечи, затолкал в кладовую, щёлкнул засовом. В дверь тут же заколотили, Абраиль даже удивился, откуда столько сил в тщедушном теле харадца? Но поднос был в руках у юноши.

Тевильдо смотрел на происходящее с верхней ступени. Потом встал, потянулся и отошёл в сторону. Абраиль быстро поднялся, ожидая сопротивления на каждой ступени, как в прошлые дни. Странно — его не было.

Атмосфера библиотеки вернулась к почти нормальной. Цвета ещё приглушённые, воздух чуть тяжелее обычного — но тьма уже отступала, сворачивалась по углам. Майрон стоял у окна. Обернулся, посмотрел на Абраиля, поднял бровь. Такой же, как всегда — аккуратный, невозмутимый.

— Королева приглашает вас на представление, — выпалил Абраиль. — Через две недели… тринадцать дней.

— Хорошо, — сказал Майрон. Взял с подноса хлеб, отломил кусочек. — Но зачем ты дрался со слугой?

Абраиль открыл рот. Закрыл.

— Мог бы просто положить записку.

— Не сообразил, — пробормотал Абраиль, мучительно краснея. — Простите…

Птахи волновались. Странно, почему? Майрон отщипнул ещё хлеба.

— Что вы ещё сделали? — под пристальным взглядом чародея Абраиль хотел уже провалиться сквозь землю или хотя бы на первый этаж. — Позови Гимилькара. И освободи слугу.

Через несколько минут все трое стояли у библиотеки. Кто-то — а может, все — сообразили, что демону нужно время для приёма пищи. Немного, но если он пропустит свой час — есть не станет. А каков голодный Майрон — этого проверять никому не хотелось. Так что ждали, время от времени заглядывая в щёлочку приоткрытой двери. Лишь Тевильдо, презрительно глянув на людишек, спокойно поднял хвост и вошёл в библиотеку.

Внутри мгла рассеялась почти полностью — только в углах ещё держалась лёгкая тень, но и она таяла. Слуга распростёрся на полу, не произнося ни слова, ни звука. Майрон сидел, положив ногу на ногу, с огромным, жирным котом на коленях. Тевильдо старался и мурчал, заглушая птичий галдёж за окном.

— Встань, — сказал Майрон слуге. — Я тебя прощаю.

Слуга поднялся — тихо, как тень — и занял своё место у двери.

Майрон перевёл взгляд на молодых адунаим. Оба, как по команде, опустили глаза, словно нашкодившие мальчишки.

— Рассказывайте.

Майрон слушал молча, даже вопросов не задавал, вопреки своему обыкновению. От этого тишина, повисшая в библиотеке, ощущалась особенно зловещей.

— Гимилькар, — демон произнёс имя сдержанно, но придворный на миг вскинул глаза, ожидая чего-то ужасного. — Не пытайся справиться с теми, кто тебе ещё не по зубам. Афанузир — не твоя забота. Ты мог навредить своими попытками всё исправить.

Гимилькар сжал зубы и смотрел в пол. Но Майрон уже перевёл взгляд на Абраиля.

— Абраиль. Преданные весьма сведущи, но… То, что хорошо на материке, здесь не работает.

Юноша так побледнел, что, казалось, вот-вот упадёт в обморок. Гимилькар даже чуть подвинулся, чтобы успеть подхватить кузена и не дать ему и всей семье опозориться ещё больше.

— Однако приглашение от королевы — это приемлемо. Ответ, так сказать, не на тот вопрос, но всё же хоть какая-то польза.

Абраиль недоверчиво поднял глаза — неужели он не полностью провалился?

— Вы, оба… — Майрон вздохнул. — Действовали из лучших побуждений, я понимаю. Но без чёткого плана, несогласованно. Это никуда не годится.

Майрон поднялся, кот стёк на пол, заходил вокруг хозяина, потирая голову и шею о его ноги. Наверняка оставляя чёрно-бурую шерсть на серой тунике, — успел подумать Гимилькар.

— Впредь у нас будет правило, — Майрон взглянул на каждого по очереди. — Если я говорю не входить — не входите. Ясно? Тевильдо, проследи.

Кот с подозрением покосился на адунаим, а затем разлёгся в пятне света, как ни в чём ни бывало.

— А теперь мне предстоит кое-какая работа, — заявил Майрон, в глазах вновь забегали искры. — Сейчас вы не нужны. Но через день-два — будьте готовы.

Абраиль и Гимилькар переглянулись. Абраиль поднял брови, Гимилькар слегка повёл плечом — он тоже не знал, что задумал чародей.

— Яблоки! Свежие, сочные! Налетай! — выкрикивал звонкий мальчишеский голос.

— Рыба, рыба! Со льда! — голос посолиднее, отроческий.

— Ткани! Шерсть, лён, хлопок! Ткани простые, ткани узорные! Кружева! — басил уверенный голос солидного человека.

— Видно, сам хозяин лавки зазывает, — поделился наблюдением Абраиль.

Юноша жадно впитывал атмосферу рынка: пёструю, полную сотен запахов и звуков. Пахло корицей и кориандром, топлёной карамелью и жареным барашком, сладостью фруктов, солью рыбы. Кроме криков зазывал, раздавались удары товара о прилавки, звуки отрубаемых кусков мяса, железное позвякивание. А над всем этим, фоном, словно непрерывный шум моря, стоял людской гул. Люди переговаривались, обсуждая покупки, приветствовали знакомых, спорили с продавцами, выторговывая каждый грош, сплетничали — словом, текла обычная жизнь.

Гимилькар неопределённо кивнул. Одним глазом придворный смотрел на Майрона, невозмутимого, как обычно. Но занят демон был вещами не совсем для него тривиальными: разбирал ящики, ставил их содержимое на прилавок. А вторым глазом Гимилькар поглядывал на толпу. На рынок ходили люди самые непримечательные, среднего достатка, аристократы же посылали слуг. В толпе тут и там мелькали одежды необычных расцветок и узоров: влияние «восточной моды» распространилось из дворца до простолюдинов и провинциалов. Мимоходом Гимилькар отметил, что низших на рынке было немного, в основном как раз среди покупателей. Люди поглядывали на чародея: иные с любопытством, иные — равнодушно, а некоторые потихоньку делали знаки от сглаза. Конечно, Майрон успел примелькаться на рынке, однако заплатил за место (вернее, заплатил-то Гимилькар) впервые. Служащий магистрата долго и недоверчиво смотрел на странную компанию, совершенно не похожую на торговцев, но всё-таки выдал разрешение.

— Соблюдайте правила честной торговли, — произнёс он дежурную фразу.

— Непременно, — заверил его Майрон.

Подготовка заняла несколько дней. Майрон пропадал в кузнице, снова носил в кабинет детали, а затем заперся и впустил лишь слугу с досками. Вышло несколько ящиков, каждый — всего по паре локтей в длину. Их даже можно было бы разместить в седельных сумках, но вот наковальня не влезала никуда и потребовала повозки. Выехали затемно, Майрон назвал лишь цель — рынок. Тевильдо проводил обитателей поместья взглядом с порога и вернулся в дом. Вид у кота был красноречиво-осуждающий.

Сказать по правде, за прилавком Майрон смотрелся странно. Дело было не только в нехарактерной для адунаим внешности, не в одежде — оделся-то чародей как раз попроще, в обычную рубаху и штаны — а в общем ощущении. Было что-то неуместное в том, как он двигался, как устанавливал наковальню, как, хмуро и сосредоточенно, ставил на прилавок какой-то прибор, похожий на весы, а рядом, под прилавок — нечто вроде железного сундука с откидной крышкой. Гимилькара всё больше волновало молчание демона — не задумал ли он что-нибудь опасное или пугающее? Паника на рынке могла обернуться и отстранением от должности.

Толпа, снова. Когда Майрон понял, что следует делать, у него внутри шевельнулось противное, тоскливое и тянущее чувство. Словно он снова оказался в открытом море, на дёргающейся, ненадёжной посудине. Он терпеть не мог толпы, вот и сейчас пахло кислым и чесноком, а назойливый шум, казалось, нарочно забивался в голову. Мысли людей не имели стройности, скакали как попало, от пригоревшего супа к фантазиям о том, как живут князья. Этого было почти невозможно вынести. Однако — необходимо. Майрон несколько раз проверил собственную логику: это был самый короткий и в то же время самый незатратный путь. И, если поговорка говорит, что путь к сердцу обжоры — через желудок, а к сердцу воина — через вызов, то путь к сердцу Острова лежал через рынок. Так что пришлось, сжав зубы, надеть маску шута-бродяжника. «Они заплатят. За всё. В свой час».

— А вы, я гляжу, кузнец, — у прилавка остановился праздный прохожий.

По виду — мелкий ремесленник: серая рубаха, бурый плащ, медная фибула. Человек небогатый, но с явно философским настроем. Должно быть, жена пошла по лавкам, а ему скучно торговаться за мелочь.

Ничего не ответив, чародей продолжил свои приготовления.

— Кузнец, — весело подтвердил Абраиль.

Прохожий недоверчиво уставился на двух молодых господ. Откусил сочное, красное яблоко. Прожевал. Поглядел на наковальню, на весы. Подумал ещё.

— А разве эльфы подковывают лошадей? — задал наконец мучающий его вопрос ремесленник. — Я слыхал, у них кони волшебные — земли не касаются.

— Причём тут эльфы? — Абраиль опешил.

— Так он же — эльф, — снисходительно пояснил ремесленник, мотнув головой на Майрона.

— Он не… — Абраиль, получив локтем под рёбра от Гимилькара, осёкся на полуслове. Действительно, как и зачем объяснять простолюдину, что существо, копошащееся за прилавком — даже не древний эльф, а один из айнур, родственник Владык Закатного края? Вряд ли бы он, привыкший иметь дело с кожей и шилом, смог бы поверить в такое.

— Я вот думаю, — ничуть не смущённый отсутствием интереса со стороны «эльфа», неспешно продолжал ремесленник. — Подковать ли мне мою Звёздочку? Дорог-то мощёных у нас немного, а на грунтовых оно без надобности.

— На вашем месте я бы подковал сейчас, — Майрон, закончив с приготовлениями, встал, расставив ноги и уперев руки в прилавок, как будто не на твёрдой земле находился, а на качающейся палубе корабля. — Пока дёшево.

— С чего бы подковам дорожать? — возмутился ремесленник. Он смерил «эльфа» пренебрежительным взглядом — что чужак понимает в островных делах?

— Будет больше мощёных дорог — всем потребуются подковы — спрос возрастёт, цены взлетят вверх, — терпеливо пояснил чародей.

— Зачем больше? Всегда было достаточно, — ремесленник нахмурился. Не слишком ли много эльф о себе воображает?

— Нужно больше, — Майрон замолчал, никак не пояснив свою мысль.

Ремесленник хмыкнул, вновь откусил яблоко. Но остался у прилавка, разглядывать чудные весы.

— Всё готово, можно зазывать, — сообщил демон ровным голосом Гимилькару и Абраилю.

Молодые люди переглянулись. На лице Гимилькара отчётливо отразилась мысль: ни за что. Он не собирался паясничать и работать базарным мальчишкой.

— Да ладно тебе, — вполголоса произнёс Абраиль, весело блестя глазами. — Вспомним юность! Если мы выпьем, то сойдём за веселящихся аристократов.

Гимилькар взглянул на таверну. Наверняка внутри никого не было, да может и хозяин спал — кто ж в такую рань нагружается пивом? Вот во второй половине дня и уставшие покупатели, и продавцы потянутся запивать кто удачную покупку и прибыль, а кто — разочарование.

— Глупости, — Гимилькар строго взглянул на от души веселящегося кузена. — Чтобы мы, родичи королей, занимались такими непотребствами? Фу, это же оскандалиться на весь Арминалет! Лучше мы наймём мальчишек.

— Верно, — Абраилю было жаль, что веселья не случится, атмосфера рынка вдохновляла на разные безумства. Но Гимилькар был прав: напиться с утра пораньше и бузить — не лучшая идея. И для репутации семьи, и для репутации Майрона.

Когда перед прилавком собралась небольшая толпа человек в двадцать, чародей начал своё представление.

— Как вы думаете, почтеннейшие, что это? — вопросил Майрон.

— Весы, — раздались нестройные выкрики. Прибор и впрямь походил на весы — только с одной чашей по центру. В основании же находились окошечки с цифрами — они показывали четыре ноля.

— Что мы, весов что ли не видали, — фыркнул ремесленник. Он доел яблоко и приготовился оправдать репутацию человека, которого не провести. Особенно всяким там эльфам.

Из толпы раздались смешки.

— Верно, весы, — спокойно подтвердил чародей. — Но они определяют не только вес. У кого самые лучшие яблоки на рынке?

— Да, пожалуй, у Броды, — назывались и другие имена, но Брода явно был фаворитом.

— Говорят, у Броды сохранился сад тех самых яблонь с Запада, — вполголоса сообщил ремесленник.

— Дайте мне одно его хорошее яблоко.

Гимилькар без лишних слов вручил монетку мальчишке.

Майрон разрезал янтарное, полупрозрачное яблоко на две половинки. Люди только слюнки глотали от запаха и вида безупречной плоти. Абраилю вдруг стало страшно — не увянет ли эльфийское яблоко от прикосновений тёмного майя, не почернеет ли? Чародей поместил плод на одну чашу, под ней в окошечках сами встали цифры. Чаша весов при этом не опустилась и не поднялась. Майрон что-то подкрутил в приборе. Чаша пошла вверх.

— Это — образец, — чародей обвёл недоумевающую толпу взглядом холодных серых глаз. — Теперь дайте мне плохое яблоко.

— Вот, в этом червоточина, — кто-то протянул Майрону новое яблоко. Уже не такое красивое и душистое.

— Отлично, — чародей поместил плод в чашу, вытащив янтарное яблоко. Не почернело — успел обрадоваться Абраиль.

На этот раз чаша весов пошла вниз. Бодро защёлкали цифры.

— Да оно ещё и с гнилью, — заметил Майрон, глядя на цифры. Затем он разрезал яблоко — и впрямь, внутри оказался не только червяк. Целый с виду плод прогнил насквозь.

Публика захлопала.

— Неплохой фокус, — признал ремесленник. — Но видали мы и получше!

— Это не фокус, — Майрон терпеливо смотрел на людей, живо обсуждавших увиденное. — Это прибор для поверки качества овощей и фруктов. Несите!

Некоторые рисковали своими покупками. Иные специально покупали залежалый товар, а кто-то принёс явную гниль с куч, в которые торговцы бросали уже негодные плоды. Майрон отошёл от весов, позволив людям самим класть в чашу товар, который затем подвергался тщательному изучению. Оказалось, на рынке полно экспертов по яблокам, грушам, капусте и сельдерею, не говоря уж обо всём прочем. Притащили даже тыкву — но она не влезла в чашу, к огромному сожалению её владельца.

— А это какие весы? — тут же вопросил ремесленник, углядевший новый прибор.

Он тоже напоминал весы, но был больше и с чашей другой формы.

— Несите лучшую ткань, — чародей невозмутимо переставил новый прибор ближе к публике.

— Какую? Шерсть, шёлк?

— Всё несите, — Майрон махнул рукой, как будто собирал половину рынка.

И этот прибор работал отлично, что подтвердили уже владельцы тканевых лавок. Ещё у Майрона нашёлся прибор для определения качества специй, орехов и зерна, а также — мяса и рыбы.

— За сколько отдашь? Я б не отказался, — заметил хозяин лавки тканей, блестя глазами.

— Не продаётся, — отрезал Майрон. Толпа разочарованно вздохнула, но чародей выцепил взглядом работника магистрата и указал на него: — Только вам.

— В самом деле? — служащий обрадованно улыбнулся. — И оно точно будет работать без вашей магии?

— Нет здесь никакой магии, — Майрон вздохнул. — Во всяком случае того, что называете магией вы. Да, все приборы будут работать. Конечно, они требуют настройки и ухода, но мы можем договориться.

— Мы бы избавились от кучи лишней работы, — признался служащий. — А цена какая?

— Вечером обсудим, — пообещал Майрон. — Цена будет подходящей.

— А это что взвешивает? — ремесленник указал на железный ящик под прилавком.

— О, это особый прибор, и он-то как раз предназначен для торговцев, — Майрон сделал знак, и слуга вытащил ящик, поставил перед прилавком. Публика подалась вперёд. — Несите рыбу, только не самую лучшую.

Рыба была, что называется, «уставшей» — глаза помутнели, жабры из розовых сделались серыми. Не воняла, но и свежей назвать было нельзя. Есть можно, и только. Майрон дал её как следует разглядеть торговцу, сообщившему громогласно о результатах толпе. Люди притихли — какое новое колдовство их ждёт, какой фокус? Чародей доверил торговцу самому осмотреть ящик и убедиться, что ни второго дна, ни подвижных стенок в нём нет. На рыбе сделали насечку — позади головы, на хребте, два надреза, крест-накрест. После чего торговец торжественно поместил её в ящик. Тяжёлая железная крышка захлопнулась.

— Ждём пять минут, — Майрон поставил клепсидру.

Пока время текло, капля за каплей, собрался, кажется, весь рынок — сотни людей. Демон чувствовал, что ещё немного — и его вывернет наизнанку. Почему люди так любят чеснок? Или… это не чеснок. Чем-то тянуло от толпы, чем-то резким, терпким и знакомым. Запах забивал демону ноздри, стоял комом в горле, мешал дышать. Глупости, нужно сосредоточиться и довести план до конца.

— Готово, — Майрон кивнул торговцу.

Тот, волнуясь, откинул крышку и достал рыбу: свежайшую. Чешуя горела на солнце, глаза блестели, жабры розовели, и вся она, казалось, вот-вот забьёт хвостом и отправиться в вольное плавание. Хотя, скорее, на чью-то кухню.

Толпа ахнула. Кто-то, отшатнувшись, пробормотал слова, отводящие порчу.

— Можно есть, — заверил чародей. Толпа недоверчиво забормотала.

— Смельчаку — серебряный! — выкрикнул Гимилькар.

С некоторым трудом, но храбрец нашёлся. Пообещав сообщать о своём самочувствии, он отправился с нежданной удачей как раз в трактир — чтобы там её как следует прожарили на углях.

— Теперь несите всё свежее, по штуке, — Майрон снова взмахнул рукой. — Опускайте.

В ящик поместилась ещё одна рыба, баранья нога, кувшин молока, наконец-то тыква, капуста, кабачки, яблоки, груши, персики, хурма. Забив его до отказа, торговцы опустили крышку.

— Сколько ждать? — крикнул ремесленник.

— Неделю, — Майрон спокойно смотрел на взволнованную толпу.

— Неделю? На такой жаре? Всё же испортится!

— Нет, — чародей покачал головой. — В этом и суть: всё останется таким, как было.

— Но это невозможно! — вскричал торговец рыбой. — Это фокус какой-то!

— Уверяю вас, не фокус и не магия, — Майрон наклонил голову. — Просто техника.

Для надёжности ящик заперли лучшие кузнецы, а опечатал сам работник магистрата.

— Ровно через неделю откроем, — пообещал Майрон.

Встав у наковальни, он засучил рукава и сделал знак слуге разжечь горн.

— Что делаешь, мастер? Подковы? — не смог сдержаться ремесленник.

— Нет, подковы не делаю. Эльфийские кони не касаются земли, знаете ли, — ответил Майрон совершенно серьёзно. — Цепи, молотки, замки, засовы, ключи, ножи, пилы…

— Он всё это умеет? — прошептал Абраиль Гимилькару в изумлении.

— О, даже трудно вспомнить, чего я не делал, — Майрон, конечно, всё слышал.

Абраиль попытался представить великого мастера со звёздным светом в волосах, делающего самые обычные вещи — и не смог. Ему казалось, это какое-то кощунство, неправильность — из рук Майрона должны были выходить миры. Но демон, в своей хмурой сосредоточенности, в самом деле занялся обычнейшими заказами людей.

— Вот упрямый, — шепнул Гимилькар то ли не одобряя, то ли восхищаясь подобной настырностью. — Когда закрывают двери, он входит в окно.

— Если это сработает… — торговцы провизией живо обсуждали открывающиеся перспективы.

Ремесленник же, как будто очнувшись, резво побежал к выходу, расталкивая локтями недовольных встречных.

— Куда, зачем? — супруга, увешанная корзинами, щурилась на солнце, недоверчиво вглядываясь в встрёпанного мужа.

— Надо подковать-таки нашу Звёздочку, — деловито пояснил он. — Скоро цены подымутся — всем нужны будут подковы.

— Да почему это?

— Вот глупая, — ремесленник усмехнулся с видом человека, знающего важный секрет. — Скоро мощёных дорог станет намного больше. Все захотят подковы.

13.

Да обрушит джинн на твоих врагов огненный дождь, горячий пепел с небес! Пусть они задохнуться в дыму, пусть в корчах сгинут, пусть детям их не достанется воды и пищи!

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Джинн так сказал, этими словами? — недоверчиво переспросила Кали.

Танцовщицы сидели кучкой, почти соприкасаясь плечами и молча смотрели на Абраиля. Юноше они напомнили ещё не оперившихся птенцов в гнезде, которое наклонила не мать.

— Не точно этими, — осторожно произнёс Абраиль. — Он сказал: приемлемо. И, насколько я знаю, ждать большего не стоит. Но почему вы вообще волнуетесь? Вы же больше года уже танцуете для её величества.

— Возможно, — протянула Кали, но Йоза и Ломи чуть качнули головами. — Видишь ли, младший господин, мы танцуем для высокой госпожи потому, что таков наш долг. Делать всё, чтобы госпожа была довольна. Но джинн… Для него мы танцевали совсем другие танцы.

— Я знаю, — Абраиль вздохнул, стараясь не думать о мрачном прошлом девиц. — Майрон будет гостем её величества, таким же, как и все прочие. Вы для неё будете танцевать, не для него.

— В этом и дело, — повинуясь взгляду Кали, заговорила Зара. — Как мы осмелимся танцевать не для него, когда он — прямо перед нами?

Абраиль задумался. Шесть птенцов молча смотрели на него.

— Но ведь вы больше не служите джинну, — сделал новую попытку юноша. — Какая вам вообще разница, что он подумает? Здесь его власть над вами закончилась. И над вашими народами — тоже. Власть теперь принадлежит королям Острова.

— Это ты так думаешь, — сухо заметила Азула.

— Послушайте, у вас есть выбор, и он небольшой, — Абраиль тоже умел быть настойчивым. — Или вы выйдете танцевать в зал, полный гостей госпожи, или нет, и тогда она поймёт, кому вы служите на самом деле.

— Или Зара или Йоза могут подвернуть ногу, а у Ломи случится жар, — Кали снисходительно усмехнулась, а Абраиль залился краской.

Ситуация казалась безвыходной.

— Хорошо, хорошо, вы победили, — Абраиль поднял ладони. — Разгромили во всех направлениях, сдаюсь и смиренно прошу вашей милости. Чего вы хотите за танец?

Девицы переглянулись. Без слов, только несколько скупых жестов, в основном между Кали и Азулой.

— Возьмёшь нас в поездку по Острову, — произнесла Кали тоном, не допускающим отказа.

«Да это не просьба, это приказ», — Абраиль опешил.

— Какую поездку?

— Долгую. Такую, чтобы всё объездить.

— Допустим, как-то это можно устроить, — Абраиль откинулся назад, недоумённо переводя взгляд с одной девушки на другую. — Но зачем вам?..

Вместо ответа Кали встала и отошла к окну.

— Корабли с чёрными парусами, высокие Люди Моря приплывают и разоряют наши земли, — Азула сощурила глаза. — Ты не забыл, младший господин? Для них нет священных обычаев, они хватают всех без разбору, даже тех, кто в родстве с Избранными.

— О, понял, — уши Абраиля вновь будто опустили в кипяток. — Наши… Люди Моря забрали кого-то у тебя, Кали?

Танцовщица не шевельнулась.

— Мне жаль, — пробормотал юноша. — Я понял. Путешествие будет, обещаю.

И всё же Абраиль обернулся на пороге:

— Почему вы просто не попросили?

— Младший господин, — протянула Ломи снисходительно. — Ты даёшь — мы в долгу. А так — каждый при своём.

— Приветствую, госпожа, — Абраиль привычно раскланивался с фрейлинами и немногочисленными гостями.

Королевские представления всегда предназначались для узкого круга. О них шептались в салонах. Знать, в основном женщины, всеми правдами и неправдами пыталась раздобыть приглашение. Неожиданно для себя Абраиль оказался тем человеком, которого караулят на улице, дергают за рукав, преграждают путь — словом, нужным человеком. Иногда служанки, иногда — юные барышни самолично.

— Не говори всем «нет» или «да», — поучал многоопытный Гимилькар. — Говори: «я ничего не обещаю, но постараюсь». Так они поймут, что для тебя всё это — не пустяк. Потом выбери, какие действительно достойны внимания. Имеют значение связи, конечно, и перспективы. Чего ожидать от заштатных провинциалов или семей, чья кровь давно разбавлена, а финансы оставляют желать лучшего? А вот для немногих действительно стоит постараться. Если сомневаешься — посоветуйся с леди Фензильбэт.

Абраиль выслушал кузена, но поступил по-своему. Он попросту собирал с просителей визитки и относил их Ар-Зимрафэль.

— Не думаю, что я или кто-либо ещё вправе решать, кого ваше величество хочет видеть у себя в гостях, — серьёзно ответил юноша на вопрос государыни.

Королева рассмеялась. И с тех пор лично отбирала приглашаемых. Как подозревал Абраиль, часто — случайным образом.

Однако, несмотря на то, что представления видели немногие, мода на «восточное» неудержимо распространялась по Острову. Из дворца она попадала к высшей знати, затем — к средним слоям. И вот уже ушлые торговцы продавали ткани с «восточными узорами, как у её величества», пользовавшиеся бешеной популярностью. Иные шли дальше и пытались вызнать у своих слуг с материка секреты танцев — однако добивались лишь простецких народных.

Занятый светскими беседами, Абраиль упустил момент, когда в зале появился Майрон. Просто в какой-то момент поднял глаза — а тот уже кланялся королеве. Как будто всегда там и был. Чародей тихо скользнул на отведённое ему место. Оно было устроено чуть в стороне, где-то между важными гостями и собравшимися у дверей слугами.

Появление чародея не осталось незамеченным: дамы поглядывали на Майрона и шептались, прикрываясь веерами. И переводили взгляд на королеву. Словно в зале возникло два центра притяжения. Абраиль же больше волновался за девушек. Смогут ли они переступить обычаи Тёмной башни?

Ар-Зимрафэль подала знак начинать. Гул голосов сразу улёгся, а взгляды обратились на домашнюю сцену. Из-за занавеса вышла вся труппа, поклонилась глубоко, держа руки сложенными ладонь к ладони у груди. Так начинались все представления. Однако Абраиль, сидевший как на иголках, заметил ещё кое-что. Перед поклоном Кали и Майрон пересеклись взглядами. Всего на мгновение — но в это мгновение что-то произошло. Кали едва заметно опустила веки, остальные только склонили головы. И до конца представления девушки больше не смотрели в его сторону и вообще вели себя как обычно. Как будто бы их джинна вовсе не было в зале.

Майрон же смотрел слишком спокойно, словно происходящее на сцене его вовсе не интересовало. Но когда он бросал взгляды на королеву, придворных и гостей, в холодных глазах вспыхивали искры. «Привёл лиса в курятник» — Абраилю невольно вспомнилась пословица. Хотя решение приняла сама королева, а юноша только предложил пригласить Зигура, на мгновение ему стало стыдно.

Но вот всё закончилось. Майрон даже вежливо похлопал, присоединяясь к общим аплодисментам. Её величество выразила удовлетворение, и отправилась на террасу уже в сопровождении лишь фрейлин. Гости откланивались. В свой черёд, то есть последним, подошёл поклониться и Майрон.

— Жаль бедняжек. Они были оторваны от семей, это печально. Но теперь они хотя бы могут быть счастливыми, — Ар-Зимрафэль произнесла это легко, глядя прямо в глаза демону.

— Их родичи, конечно, были бы за них рады. Если бы увидели их сейчас, — голос был ровным, но в глазах плясали огни.

— Многие, прибывая на благословенный Остров, обзаводятся новыми семьями, — ответила королева холоднее.

— Не сомневаюсь. Конечно, людям материка ужасно повезло оказаться здесь. Ведь даже последний слуга на Острове выше вождя там, — тон Зигура оставался безупречно-вежливым.

Абраиля что-то кольнуло, и он не сразу понял, что песчинка была не под одеждой.

— Может быть, мой слух меня подвёл, но я услышала не совсем верную ноту в мелодии автоматона-менестреля вчера вечером, — Ар-Зимрафэль вздёрнула подбородок.

— Проверю тотчас же, — пленник склонился перед королевой.

— Ваше величество, дозвольте высказать просьбу, — Абраиль склонил голову.

Ар-Зимрафэль смотрела без улыбки, и на миг юноше стало неуютно — неужто он прогневал свою королеву? Прошло несколько дней с того представления, и одна мысль крутилась в голове Абраиля, прежде чем оформиться в чёткий план.

— Я тоже хотела вас кое о чём попросить, — произнесла Ар-Зимрафэль задумчиво. — Но сначала выскажитесь вы.

— Я понял, что знаю древние предания и описания дальних земель лучше родного Острова, — выпалил Абраиль, поднимая глаза. — И хотел бы исправить это упущение.

— Договаривайте, — королева чуть наклонилась вперёд, внимательно вглядываясь в юношу.

— Я хочу посмотреть, как живут младшие люди, — признался Абраиль. — В нашем доме никогда не было слуг с материка.

— Потому что это не принято среди людей ваших взглядов, — королева слегка улыбнулась. — А вы знаете, ведь и я хотела попросить вас о том же! Объехать весь Остров и составить отчёт для меня — как вы на это смотрите?

— Почту за честь служить, ваше величество! — Абраиль с трудом сдержался, чтобы не расплыться в улыбке. Поручение государыни всё осложняло, но, если понадобится, королевская печать откроет все двери. — И ещё одна просьба, если позволите. Ваши танцовщицы… Они очень хотят поехать. Но не решаются просить вас прямо. Я осмелился сделать это за них.

— Не вполне понимаю, — королева сдвинула брови. — Зачем это?

— У меня встречный вопрос, — негромко, но настойчиво произнёс Абраиль. — Каков их статус на Острове? Они пленницы?

— Что за чушь! — королева сделала несколько быстрых взмахов веером. — Разумеется, нет. Они мои служанки.

— Если бы это были служанки из адунаим, возник бы такой вопрос? — Абраиль выдержал пристальный взгляд синих глаз, способных, кажется, вывернуть душу. — У них есть личные причины. Не касающиеся безопасности государства, или их службы вам, ваше величество. Недостаточно ли и этого?

На этот раз королева думала дольше.

— Хорошо. Путешествие, полагаю, и им пойдёт на пользу.

* * *

Дом встречал прохладой, приятной после уже начинавшего припекать полуденного весеннего солнца. Абраиль замешкался на пороге своей комнаты — вроде бы всё собрал. Ветер странствий пел в его груди песнь, противиться которой не мог ни один мужчина Анадунэ.

Но всё же что-то не отпускало юношу. Словно голос Эрендис, убеждавший Алдариона остаться. Как можно, говорил внутренний голос, оставить существо со звёздным светом в волосах? Сейчас Майрон сутками не выходил из кузни, разве что приносил очередную деталь в кабинет. Торговцы и магистрат заказали приборы, и он охотно взялся за работу. Абраиль не мог ждать, когда Майрон соизволит обратить на него внимание, с королевским поручением нельзя было медлить. Но и уезжать вот так, не прощаясь, юноша не хотел.

— Братец, скажу тебе прямо — ты идиот, — Гимилькар, выразившийся в редкой для него прямой манере, сочувственно похлопал Абраиля по плечу. — Он дозволяет тебе прикасаться к себе! Только тебе, больше никому. А ты волнуешься об условностях.

— А ты бы уехал себе спокойно, насвистывая? — Абраиль встретился с сочувственным взглядом кузена. — Нет уж, что-нибудь придумаю.

Но после слов Гимилькара полегчало.

— Благодарю за гостеприимство, — Абраиль наконец перехватил Майрона у дверей кузни.

Взгляд демона, до того скользящий сквозь предметы и людей, сфокусировался на Абраиле. Птенец. Что-то щебечет, чего-то ждёт.

— Не за что, — Майрон слегка наклонил голову к плечу. — Когда вернёшься, хочешь жить в той же комнате? Или в какой-то другой?

У юноши перехватило горло, на глаза навернулись слёзы.

— Благодарю, меня совершенно устраивает нынешняя, — пробормотал он, опуская голову.

— Хорошо, — кивнув, Майрон быстро прошёл в кабинет.

Юноша проводил его взглядом, прижимая руку к груди, точно стараясь удержать бешено скачущее сердце. «Когда вернёшься».

Абраиль предвкушал, как это будет: увидеть вересковые луга и пики Форостара, густые леса и гавани Андустара; пройтись среди виноградников и оливковых рощ Хьярнустара; полюбоваться на корабельные сосны и лиственницы, выращиваемые ещё со времён древних королей в Хьярростаре; потрогать колосья пшеницы в Орростаре; наконец вернуться на пастбища и невысокие холмы Митталмара. Города и поля, холмы и долины, прибрежные деревни, живущие морем, и пустоши, покрытые вереском. Всё было так, как представлял Абраиль. И совершенно иначе. Весна сменилась летом, цветение — созреванием плодов, а юноша и шесть девушек всё ехали, исследуя каждую провинцию Острова, заглядывая в места, в которых жила хотя бы одна семья.

За полтора месяца юноша узнал об Острове и положении младших людей больше, чем за всю свою жизнь. Во-первых, в основном люди с материка работали в крупных хозяйствах и на тяжёлых, опасных работах: в каменоломнях, например. В качестве домашних слуг их держали только богатые жители городов.

— Эй, ты! А ну, пошёл прочь отседова! — судя по виду, слуга, но из адунаим, вытолкнул слугу из младших из придорожной харчевни, ударив несколько раз.

— Господин поручил… Мне только овса для осла… — попытался оправдаться щуплый, низенький мужчина, привычно втянувший голову в плечи.

— Мне нет дела, — адунаим сплюнул. — Это место для приличных людей, а не всякой низшей швали! Топай, пока не пришиб тебя и твоего осла!

Компания, обсуждавшая какие-то свои дела неподалёку, рассмеялась. Здоровые деревенские парни явно были не прочь проверить, что крепче — их пастушьи палки или спина младшего. И так ниже ростом на голову, он казался ещё меньше из-за согнутой спины. Тощий, смуглый, он походил на статуэтку из скрюченного корня.

Второе важное наблюдение заключалось в том, что младшие никогда не смешивались с адунаим. Самый последний слуга или батрак считал себя «высшим». Абраиль всегда приписывал подобную гордыню лишь Людям Короля, но реальность подбросила сюрприз. Так считали, напротив, почти все. Поначалу Абраиль пытался спорить. Его вежливо слушали, а затем, снисходительно или раздражённо, объясняли вещи, известные каждому ребёнку. А именно: низшие не только внешне отличаются, они ещё и глупы безмерно, а также жадны и по природе своей порочны. Лишь твёрдая рука способна удержать их от преступлений. Обращаются же с ними так, как они того заслуживают, ни больше, ни меньше.

— Пожалуй, переночуем на свежем воздухе.

Абраиль обернулся к восседавшим на спинах лошадей девицам. Несмотря на то, что лошадей они увидели впервые на Острове, ездить обучились удивительно быстро. Со стороны их поход, наверное, выглядел препотешно: впереди высокий адунаим на неторопливо шагающем коне, за ним — вереница лошадок с поклажей и девушками в экзотических нарядах. Что до одежд, Абраиль решил не настаивать на более скромных: ему, признаться, нравились их яркие ткани с причудливыми узорами. Похоже, наряды и золотые украшения девушки считали знаком своего статуса и ни за что не хотели расставаться с ними. Хотя время от времени всё же надевали одежды, свойственные Острову. Но не в этой поездке.

— Почему бы не здесь? — вопросила Зара невинно, хлопая ресницами.

Азула хищно усмехнулась. Сердце Абраиля ёкнуло: скандала не избежать. Кали сделала малозаметный жест, и Йоза, соскочив с осла, подошла к маленькому слуге.

— Не бойся. Пошли, купим овса.

— Но… — слуга, переминаясь с ноги на ногу, растерянно смотрел то на упиравшего руки в боки пастуха, то на приблизившуюся к дверям харчевни компанию, то на странную девицу.

— Мы служим большой госпоже, — уверенно заявила Йоза. — Ничего они не сделают.

Кивнув слуге, Йоза одарила его белозубой улыбкой и уверенно повернулась к двери. Пастухи с интересом поглядывали то на неё, то на Абраиля. Да и остальных девиц сложно было не заметить.

Поднявшись на ступеньки, Йоза оказалась почти вплотную к загораживающему вход парню. Он и не думал уходить. Девушка едва доставала ему до плеча, и всё же страха не выказывала.

— Ты мне мешаешь, — сообщила Йоза почти равнодушно.

— В самом деле? — детина ухмыльнулся. В глазах появилось какое-то масляное выражение, он медленно провёл взгляд от макушки до подола платья, задерживая на груди и бёдрах. — И что с того?

Абраиль открыл было рот, но Кали чуть качнула головой — не вмешивайся. Не сейчас.

Вместо ответа Йоза подняла руку к почти что носу парня, сложила пальцы, унизанные золотыми кольцами, щепотью. Произнесла нараспев несколько слов на неизвестном, гортанном языке. По спине Абраиля пополз холодок: это точно был не один из южных или восточных языков. Язык этот был древнее самой земли Анадунэ и темнее самых глубоких её расселин. На самом краю чувств Абраиля проскользнула смутная, бесформенная тень.

Детина моргнул и посторонился, невольно отодвигаясь от неприятных звуков, а девушка скользнула мимо, вместе с молчаливым слугой.

— Стойте, — Абраиль решительно окликнул бросившихся было за ними парней. — Именем королевы!

Пастухи неохотно остановились.

— Разве у нас не славный король правит? — хмуро вопросил один.

— Государь, но и государыня, — привычно пояснил Абраиль. — Оба.

— А королева знает, что вы, господин хороший, ведьм с собой таскаете?

— Не ведьм, а лучших танцовщиц её величества, — Абраиль посмотрел на пастухов как можно строже.

Те начали совещаться, попутно встряхивая товарища, мотавшего головой, будто бы муху отгонял. Или, скорее, пчелу.

— Уж не знаю, господин хороший, может, вы и впрямь из столицы, — вперёд выступил всё тот же пастух. — И у вас порядки такие, что можно честных людей забижать. Но у нас тут другое. Потому, вы уж не обессудьте, а ступайте отселя подобру-поздорову.

— Я не планировал задерживаться, — заверил Абраиль. К его облегчению, Йоза со слугой выскользнули из двери харчевни — слуга тащил увесистый мешок.

— Ночуем всё-таки в поле, — Абраиль тронул поводья, разворачивая коня.

Йоза повернулась к слуге, со стороны казалось, поцеловала. Но нет — лишь обожгла жарким дыханием ухо:

— Господин уже здесь. Скоро ты будешь есть-пить и одеваться в золото. Только подожди.

Девушка улыбнулась ошалевшему мужчине.

— Что это было? — Абраиль сердито уставился на девиц. В весёлых языках костра их лица казались безмятежными. — Чёрное наречие? Язык Земли Теней?

Девушки молчали.

— В любом случае, не делайте больше таких штук, — произнёс Абраиль веско. Ещё не хватало, чтобы по Острову поползли слухи, будто королева привечает колдовство. — Иначе мы вернёмся в столицу прямо сейчас.

— Мы поняли, младший господин, — серьёзно откликнулась Кали. — Этого не повторится.

Абраиль кивнул. Он не сомневался, что так оно и будет. Но всё же слова Чёрного наречия всё вертелись в голове, как навязчивый мотив. Что же они значили, в самом деле?

Слегка влажная земля мягко обнимала. И плаща не требовалось, чтобы почувствовать себя как на перине — довольно было густых трав. Букашки и паучки справляли свои нехитрые, но важные дела: муравьи тащили соломинки и листья, а то и жирных личинок в королевские запасники. Бабочки легко присаживались на самые кончики травинок. А мохнатые, толстенькие шмели заползали в свои норки головами вперёд, забавно выставляя полосатые попки и шевелящиеся задние лапки. Паучок сидел неподвижно на самом краю сплетённой им паутины в ожидании неосторожной мухи. Вот он дёрнулся: в паутину воткнулась оса. Но добыча не по зубам: легко порвав паутинку, оса направилась по своим делам. Выждав, паучок забегал, резво чиня порушенную ловушку.

А выше кончиков высоких трав — синева без единого облачка. Не плоская, куполом выгнутая. Словно бы небо тоже обнимало землю и всех живущих на ней. Вот пролетел, трепеща крылами, полуденный певец — жаворонок. Юноша раскинул руки, пытаясь обнять и землю, и небо. Его не смущала их огромность, ведь сердце нашёптывало нежные слова. А для любви не бывает чего-то слишком большого или слишком маленького. Из травы высунулась куропатка с целым выводком пушистых птенцов. Осмотрев неподвижно лежащего Абраиля, куропатка дала сигнал своим отпрыскам всё же обойти человека, хотя юноша был вовсе не против прикосновений маленьких лапок.

От души потянувшись, Абраиль сел. Рядом паслись их лошади, а из девушек, мирно спавших в тени шелковицы, бодрствовала одна Йоза. Она зевала, неспешно размахивая травинкой над товарками. Её движения становились всё более медленными, а голова клонилась на грудь. По опыту Абраиль знал, что девушки спали самую жаркую часть дня, а часам к трём пополудни можно было продолжать путь. Подхватив котелок, юноша отправился на розыски ближайшего водоёма. Хотя девицы и называли его почтительно «младшим господином», отчего-то все хозяйственные работы по биваку доставались именно юноше. Улыбаясь и покачивая головой, Абраиль определил уклон и пошёл вниз, надеясь встретить ручей или речушку не за десяток лар. Искомое обнаружилось примерно в полутысяче шагов. Даже не речка — канал, но с довольно чистой водой. Вспугнув нескольких лягушек и одного ужа, Абраиль зачерпнул, и, обернувшись, замер. Раздвинув стебли, на него смотрел, весьма неодобрительно, огромный самец дрофы. Голова птицы возвышалась на уровне пояса юноши.

— Извини, — пробормотал Абраиль.

Дрофа мотнула головой и отступила, растворяясь в густом лугу. Весело насвистывая, юноша вернулся в лагерь. Йоза всё же тоже заснула рядом с подругами. Усмехнувшись, Абраиль развёл костерок — к тому времени, как девушки проснуться, их будет ждать крепкий чай с мёдом и душистыми травами.

Почаёвничав, тронулись в путь. С холма Абраиль окинул взглядом местность — тут и там белели домики селян. Где-то погуще — деревни. Где-то пореже — хутора. Луга сменялись ровными квадратами пашен, то чёрными, то зелёными. Появившиеся облака бросали на всю эту пестроту лёгкие тени, двигавшиеся по земле вслед за их хозяевами. Наметив направление, Абраиль взглянул на девиц. Собранные, с прямыми спинами, они всё же более не смотрели по сторонам так, как будто бы ожидали появления вражеского отряда. Настороженность осталась, но лёгкая, как тень облака на земле. Абраиль надеялся, что со временем исчезнет и она. Да, младших на Острове не привечали так, как должно, но всё можно было исправить. Королева что-нибудь придумает, проведёт реформы. С лёгким сердцем Абраиль спустился с холма.

На самом краю деревни большая вишня свесила чуть ли не половину кроны через плетень. Соблазнившись огромными яркими ягодами, юноша сорвал пригорошню и уже думал поделиться со спутницами, как из-за дома вылетела сердитая пухлая женщина.

— Господин, почто чужое рвёте? — закричала она, встав посреди дороги и уперев руки в боки. — Али ваш сад?

— Простите, я случайно, — Абраиль смутился, уши покраснели. — Могу заплатить…

— Оставь, жена, — из-за плетня вышел степенный фермер, такой же кругленький, как и женщина. Вместе они походили на пару упитанных шмелей. — Разве обеднеем из-за пары горстей? Не видишь разве — господин путешествует. К родственникам али как, молодой человек? Да вы рвите, рвите, вишня у нас вона какая, загляденье! И сладкая! А на женщину эту вовсе внимания не обращайте, я её и не знаю.

— Вот дурак, — насупившись, фермерша быстро прошла в дом. Фермер же с улыбкой глядел на Абраиля, который, воспользовавшись любезным приглашением, уже тянулся к нижним ветвям.

— Еду по поручению её величества, — невнятно сообщил юноша, набивая рот вишней. Он пытался набрать и для спутниц, никак ему не помогавших.

— О, важное дело, — фермер оперся на тяпку, явно желая продолжить разговор более обстоятельно.

Но тут из домика выкатилась его супруга, с небольшим ведёрком, доверху полным свежих красных ягод.

— Вот, держите, — отрывисто произнесла она Абраилю, не глядя на мужа, и сунула ведёрко прямо в руки растерявшегося юноши. — Негоже, чтобы в столице нас считали какими-то скрадьнями. А ты чего тут встал? — оборотилась она уже к мужу. — Господин по делам едет, так, чай, и у нас дел невпроворот!

— Иду уже, иду, — фермер неохотно поднял тяпку на плечо, и тепло распрощавшись с Абраилем, исчез за оградой.

Вечером в сизых сумерках отчаянно стрекотали цикады. Большая луна выплыла из-за горизонта и неспешно взбиралась на середину купола неба, сопровождаемая сонмом звёзд. Кони не были против проехать ещё немного: лунный свет хорошо освещал немощёную дорогу через поля. Откуда-то доносился запах дыма и варёной картошки. Абраиль готов был так ехать всю ночь, но и спутницам его, и коням требовался отдых. Обустроив бивак под весёлый смех девушек, помогавших более советами, нежели делом, юноша вскипятил на огне котелок и бросил в него молодую картошку. Разложил на небольшой скатерти укроп, чеснок, круг масла, вяленую грудинку — дары фермеров за весь день. Тарелки в поход он взял деревянные — стеклянные бы рисковали не уцелеть. Прежде чем приступить к трапезе, вдохнул уютный запах. Сердце пело радостью и тихим покоем, а луна, наконец, забралась на самую высоту.

Солнце клонилось к закату, когда раздался лай собак. Для охоты на лис ещё вроде рано. Более крупных хищников на Острове не водилось, а на медведей никому бы не пришло в голову охотиться. В отличие от материковых зверей, ни на скот, ни на людей они не нападали. Но недоумение разрешилось скоро: высокие стебли кукурузы раздвинулись, и прямо под ноги коню упала, споткнувшись, девушка из младших. Абраиль тут же спешился, но Кали его опередила. Сделала знак — и к служанке бесшумной тенью перетекла Ломи. Кали слегка повела головой — Ломи подняла рукав рубашки девушки. Не в первый раз — Кали живо интересовалась руками младших. Как оказалось, на многих было что-то вроде татуировок, а на других — шрамы, складывающиеся в затейливый узор. «Знаки рода», — кратко пояснила Зара Абраилю.

Вот и в этот раз Кали внимательно вгляделась в чёрные линии на плече девушки. Что-то в лице её дрогнуло. Медленно она подняла свой рукав и очертила пальцем знак, затерявшийся среди узоров хны. Те же самые линии. Жрицы переглянулись. Азула не проявила никаких эмоций, остальные обменялись быстрыми жестами. Ломи укутала девушку плащом и подвела к Первой.

Абраиль поразился, насколько же они похожи и в то же время различны: девушка казалась старше Кали, в спутанных волосах — части кукурузных листьев. Босые ступни, грубые и мозолистые, знавшие обувь разве что по праздникам, торчали из-под пёстрой юбки. И всё же сходство было налицо.

— Прошу, — выдохнула беглянка. Она смотрела на путников как на таинственных незнакомцев.

Не успел Абраиль задать вопрос, как из стены кукурузы выскочила захлебывающаяся лаем свора и закружила вокруг девушек. Йоза было открыла рот, но, поймав взгляд Азулы, закрыла его, чуть пожав плечами. Вслед за собаками на дорогу выехали всадники. Слуги из адунаим, но тот, кто ими распоряжался, был знатнее. Молодой человек, судя по одежде и осанке — родственник хозяев поместья. Обширные поля, по которым Абраиль с девушками ехали с самого утра, принадлежали богатым людям.

— Взять её, — скомандовал юноша. Слуги окружили девушек, Кали оскалилась, словно волчица, прикрыла девушку от своры боком коня.

Азула неодобрительно поджала губы. Абраиль едва успел отметить — впервые на его памяти Вторая не одобряла действия Первой. Но все же повиновалась: девушки молча встали между беглянкой и слугами.

— Прошу прощения, — Абраиль помахал рукой, привлекая к себе внимание. — Не будете ли вы любезны пояснить, что здесь происходит?

— О, — молодой человек наконец заметил равного. — Ничего особенного. Просто нужно поймать одну преступницу и доставить её на суд лорда. Вы, верно, путешествуете?

— Да, по поручению её величества, — быстро произнёс юноша, перекрикивая собак. — Ещё раз прошу прощения, кажется, эта девушка — родственница моей подопечной. Это — танцовщицы королевы, знакомятся с нашим Островом. Мне поручено приискать новых людей в труппу для придворных представлений. Да, и позвольте представиться: Абраиль из рода Адунафара.

Юноша поклонился. Молодому человеку ничего не оставалось, кроме как велеть слугам обождать, спешиться и раскланяться в ответ.

— Зорафар из рода Зорафара, — молодой человек улыбнулся. — Да, вот так неоригинально — это родовое имя, старших сыновей в нашем роду всегда называют Зорафарами. Сердечно приветствую посланца её величества и приглашаю отужинать, да и ночь провести в поместье. Дядя не простит, если я оставлю вас, благородный Абраиль, в поле. Однако же у нас коллизия. Мне нужно доставить сию негодяйку к дяде как можно быстрее. Ваши, э… подопечные мешают.

— Предлагаю компромисс, — Абраиль улыбнулся Зорафару самым дружеским образом, несмотря на поднимавшееся изнутри возмущение. — Давайте я позабочусь о том, чтобы сия девица была доставлена в поместье благородного лорда. Она непременно попадёт к вашему дядюшке, только из рук моих подопечных.

— Если вам так будет угодно, — Зорафар пожал плечами. — Эй, отзовите псов!

— И всё же, чем провинилась беглянка? — Абраиль, прежде чем вставить вопрос, выслушал подробную генеалогию владельца поместья, которого звали — «вы не поверите!» — тоже Зорафар. Ибо приходился он старшим братом отца юного Зорафара, семейная традиция, ничего не попишешь.

— Грязное дело, — молодой человек сморщился, словно от кислого яблока. — Убийство. Эта негодяйка зарезала одного из слуг, адунаим.

— Убила? Но по какой причине? — поразился Абраиль. Девушка затравленно озиралась и никак не походила на убийцу.

— Кто ж их, низших, разберёт, — Зорафар пожал плечами. — Может, хотела какую-то его вещь, или слуга застал её за воровством.

— Эта девушка раньше воровала? Чем она вообще занимается?

— Вроде не воровала, во всяком случае, не ловили её на этом. А может, случая не было. Вы же знаете этих низших — вроде ведут себя пристойно, но стоит отвернуться… Она во дворе работает — кормить кур, коз, убрать навоз, всё такое. Но оставим эти скучные темы. Каково нынче в столице, какие вести?

Зорафар жадно внимал рассказам, а Абраиль всё не мог понять, как это убийство может оказаться «скучным делом». Краем уха он уловил гортанный выговор — Кали о чём-то говорила с беглянкой, на одном из харадских языков.

— Весьма рад знакомству, — лорд Зорафар-старший опустил подбородок ровно настолько, насколько это было вежливо. — Прошу к столу.

— Простите, но что будет с девушкой? — Абраиль не двинулся с места.

— С кем? — лорд поднял бровь. — Ах, с преступницей. Благодарю, что помогли племяннику доставить её. Казнь, разумеется. Она же человека убила.

— Как, прямо сейчас? Без разбирательств, суда? — Абраиль уставился на лорда, не веря своим ушам. Кали всё ещё крепко держала девушку, остальные сбились вокруг живым щитом.

— А что вас так удивляет? Законы Острова говорят ясно: жизнь слуг из низших — в руках их господ, — терпеливо разъяснил Зорафар. — Она убийца — и значит, полезна не более, чем бешеная тварь. Слуги избавятся от неё, быстро и чисто.

«Столичный, видно, небольшого ума», — так и читалось в глазах землевладельца.

— Но подождите, могут же быть обстоятельства, — Абраиль лихорадочно соображал. — Возможно, эта девушка — родственница королевской служанки…

— Какая разница? — Зорафар пожал плечами. — Это ничего не меняет.

— Если её величество узнает, что вы подробно выяснили все причины, толкнувшие служанку на такое, она будет довольна, — брякнул Абраиль первое, что пришло в голову. — Я непременно доложу о поступке, приличествующем людям истинного благородства.

— Хм, — Зорафар взвесил слова Абраиля и кивнул. — Может, вы и правы. Не стоит действовать поспешно. В конце концов, повесить негодяйку всегда успеется. Заприте её в амбаре, утром разберёмся.

— Сейчас ничего сделать нельзя, — произнёс Абраиль негромко. Азула отступила, другие последовали за ней. Кали неохотно выпустила дрожащую девушку, шепнув ей что-то на своём языке.

— Эй, говори по-человечески! — тут же возмутился слуга. Он занёс было плеть над беглянкой, но Кали перехватила его руку. Маленькая, она казалась комком едва сдерживаемой ярости.

— Всё в порядке, — поспешил разрядить ситуацию Абраиль.

— Лучше бы меня заперли с ней, — пробормотала Кали мрачно, провожая взглядом девушку. Та брела за слугами, опустив голову.

— Я сделал, что мог, — проговорил Абраиль отчаянным шёпотом. — Прошу, подыграйте мне! Приду после ужина, вместе что-нибудь придумаем!

Кали коротко кивнула. Азула было открыла рот, но, поймав взгляд Первой, отвернулась, пожав плечами.

— Леди, — Абраиль вежливо наклонил голову.

За ужином его представили остальной части семейства: жене лорда Зорафара — утончённой не по провинциальным меркам даме, и его дочери, недавно вошедшей в возраст девице. Как и мать, она отличалась практически белыми волосами, очень бледной кожей и огромными светло-голубыми глазами. Имя ей дали подходящее — Нимрис, Белая Дева. Родители Зорафара, как выяснилось, проживали в соседнем поместье, но племянник часто помогал дяде. Абраиля вновь расспрашивали о столичных новостях: оказалось, леди Зорафар хорошо знала леди Фензильбэт и рада была узнать о том, что происходит во дворце.

— Так значит, ваши спутницы — те самые восточные танцовщицы? — юная леди подалась вперёд. — Я столько слышала про их выступления! Говорят, это что-то совершенно особенное. Дорогой Абраиль, а нельзя ли устроить так, чтобы они станцевали здесь, нам?

Абраиль задержал дыхание. Вот он — шанс!

— Вряд ли господину Абраилю это под силу, — сдержанно заметил лорд. От Абраиля не укрылся его взгляд, полный нежности, адресованный дочери. — Ты ведь знаешь: слуги её величества — не наши слуги. Только королева может им приказать.

— Думаю, я смог бы это организовать, — Абраиль никак не мог сообразить, как воспользоваться случаем и успел пожалеть, что рядом нет кузена. Придётся действовать напролом. — Правда, не просто так. Наша главная звезда расстроена — кажется, она знает ту девушку.

— Ужасная история, — леди Зорафар бросила взгляд на мужа, как будто продолжая давний спор. — Эти люди до того невежественны, что хватаются за нож по любому поводу. Однако, при должном подходе и их можно воспитать. Не так ли, Абраиль?

— Вы правы, — Абраиль уловил едва заметную гримасу лорда. — Наши предки, выучившись строить корабли, некогда обнаружили Средиземье в запустении. Местные племена даже не умели выращивать злаки. Мы дали им пшеницу, ремёсла и многое другое.

— И теперь они расплодились сверх всякой меры, но забыли, кто дал им всё это, — лорд Зорафар хмыкнул. — Какой смысл в просвещении, если эти люди, вместо благодарности, поворачивают оружие против нас же?

— Гильдия Морестранников неплохо зарабатывает на торговле со Средиземьем, — Зорафар-младший со значением посмотрел на старшего лорда. — Мы можем…

— О делах — не за ужином, — резко оборвал лорд, и племянник, пробормотав извинения, снова уткнулся в тарелку. Еду поглощал он с завидным аппетитом.

— Но что будет с ней? — вдруг воскликнула Нимрис. Она обвела присутствующих взглядом, останавливаясь по очереди на каждом. — С этой бедняжкой? Неужто её лишат жизни?

— Ей стоило бы подумать об этом, когда она лишала жизни нашего верного слугу, — сухо заметил лорд. — Но зачем тебе думать обо всём этом?

— А о чём мне думать? Об аккордах лютни? — Нимрис даже порозовела, а её мать опустила приборы и уставилась на дочь, поджав губы. — Прости, отец. Но жизнь человека, даже из низших — это ведь важно.

— Ты ещё слишком юна для таких дел, — лорд Зорафар промокнул губы салфеткой и поднялся. Кивнул Абраилю: — Прошу, переговорим в моём кабинете.

— Заверни ягнячьи рёбрышки, — негромко велел слуге племянник.

Кабинет лорда, хоть и слегка старомодный, хорошо смотрелся бы и в столице. Мебель из красного дерева, массивная, с годами приобретала только более благородный вид. Лорд Зорафар поправил на полке одну из книг и уселся за стол, на котором аккуратными стопками лежали бумаги.

— Я вижу, вы заинтересованы, — Зорафар испытующе взглянул на Абраиля. — И, полагаю, я могу удовлетворить ваш каприз. Танец доставит удовольствие леди, но жизнь, даже низшей, стоит больше. Сделаем так: я велю её высечь и отправить в дальнее поместье, под особый присмотр. Хоть это и будет дурным примером для прочих слуг. Вы же представите мою дочь ко двору и сделаете её фрейлиной её величества.

— А как же леди Фензильбэт? — спросил едва не поперхнувшийся от таких амбиций Абраиль.

— Вы, должно быть, решили, что моя супруга и леди — подруги? — Зорафар усмехнулся. — Хотя они и знакомы, всегда были соперницами. Вряд ли леди Фензильбэт примет хоть какое-то участие в судьбе Нимрис. Но вы — можете.

Абраиль обдумывал предложение пару мгновений. Он понятия не имел, как исполнить пожелание лорда.

— С правом выкупа девушки, — выпалил Абраиль уверенно.

— После того как моя дочь станет фрейлиной — забирайте хоть бесплатно, — Зорафар удовлетворённо кивнул.

— Так в чём там дело? — Абраиль сердито уставился на Кали. — Брось, она наверняка рассказала тебе, почему убила слугу.

Без лишних слов девушки согласились показать танец, и он вышел обжигающим. Абраиль никогда не видел, чтобы они танцевали, извиваясь всем телом, словно шестёрка змей. Глаза их горели так, что юноше стало не по себе — но хозяева, кажется, не заметили ничего необычного. Вернее, для них всё было необычно. Обе леди смотрели, задержав дыхание, и юный Зорафар остался под впечатлением. Кажется, спокойствие сохранил лишь Зорафар-старший.

— Зачем тебе? — неохотно откликнулась Первая. — Лучше скажи, как ты собираешься выполнить своё обещание?

— Пока не знаю, — признался Абраиль. — Будем действовать шаг за шагом. Для начала убедимся, что ей действительно оставят жизнь и переведут в дальнее поместье.

Кали кивнула и отвернулась.

— Почему ты делаешь это, младший господин? — прошептала Азула, дёргая Абраиля за рукав.

— Потому что она расстроена, — Абраиль показал глазами на Кали. — Это ведь её сестра, так? Та, кого чёрные корабли увезли на Остров.

— Не все желания следует исполнять, — Азула покачала головой, но, не добавив больше ничего, отошла.

Уснуть Абраилю так и не удалось. В голове сумбурно мешались картины из путешествия, яркое солнце, ночи под звёздами у костра, крики беглянки, оскал Первой. Майрон. Что бы сказал он? «Я — господин этих людей». Абраиль вспомнил стройку, и огни, коленопреклонённых строителей, Вторую, мерно вышагивающую вдоль рядов. Действительно ли жизнь младших людей везде одинакова и Остров для них, по сути, ничем не отличается от Земли Теней? Абраиль вздрогнул: что за кощунство! Конечно же, так быть просто не может. Утром всё выправится, он во всём разберётся.

Летом завтрак подавали в саду. Зорафара-младшего не было — видно, с самого рассвета улетел по делам, словно трудяга-пчела. Что подавали на стол, о чём говорили — Абраиль совершенно не запомнил. Но вот лорд Зорафар наконец вышел на крыльцо, за ним следом — обе дамы.

— Приведите её, — бросил лорд. Но слуга лишь склонился в поклоне:

— Прошу прощения, господин, это никак невозможно. Она, в некотором смысле, оставила нас…

— Что ты несёшь! Выражайся яснее, — резко приказал Зорафар.

— Ночью она повесилась, — сообщил слуга. Леди ахнули.

Сердце Абраиля провалилось куда-то вниз.

— Почему не сказал раньше?

— Не хотел портить вам аппетит, господин.

— Ясно, — Зорафар помолчал, затем повернулся к Абраилю: — Жаль, но, кажется, судьба распорядилась иначе.

— Судьба! — юноша не успел понять, как Кали оказалась на крыльце. Но маленькая танцовщица выглядела так, словно собиралась выцарапать глаза лорду. — Нет, господин, это не судьба! Это вы!

— Что за… — Зорафар, ничуть не испугавшийся, брезгливо скривил губы.

— Она мне всё рассказала! Всё! — к Кали двинулись слуги, но она быстро встала рядом с Абраилем и слуги замешкались, поглядывая на своего хозяина. — Тот человек, которого она убила, он насиловал её. Не один раз, много. И она, переступив через свою честь, сказала вам. Умоляла перевести её в другое место, в поле — куда угодно, лишь бы подальше. Но что сделали вы? Ничего!

Абраиль почувствовал, как лицо обдало жаром. В ушах забили невидимые барабаны, вспыхнули костры, кто-то неспешно шёл вдоль рядов коленопреклонённых людей. Обходящий ряды — кажется, так звали чудище из старой сказки?

— Вы всё знали, — прошептал он.

— Это ничего не меняет, — лорд Зорафар, казалось, был высечен из мрамора. Он спокойно встретился взглядом с Абраилем. — Жизнь адунаим значит намного больше, чем низшего.

— Это меняет всё, — Абраиль перевёл взгляд на леди: супруга отвела взгляд, а Нимрис недоумённо переводила глаза то на отца, то на Кали. Затем, в одно мгновение, взгляд её наполнился ужасом, из горла вырвался сдавленный крик.

Первая резко выбросила руку вперёд, и отчеканила несколько слов на харадском. Затем сплюнула прямо под ноги лорда Зорафара, и, развернувшись, сбежала с крыльца. Не прощаясь, Абраиль последовал за ней. Он сел на коня, словно во сне, посреди барабанного боя, чужим голосом отдал распоряжение отдать тело девушки своим спутницам.

Даже и вечером барабаны не смолкли, только стали чуть тише. «Теперь навсегда».

14.

Говорят, люди некогда могли повелевать джиннами. Говорят, боги отняли этот дар. Правда и нет. Загляни в себя, говори с джинном от сути своей.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

В послезакатный час, когда мягкие сумерки быстро уступают место ночной тьме, они остановились в лугах, как и прежде. Пятеро ушли в шатёр, как только Абраиль помог его расставить. Лишь Кали осталась у костра. Азула бросила на неё встревоженный взгляд, но Первая только встряхнула кистью — и Вторая молча подчинилась, ушла в шатёр вместе с остальными. Высоко в небе уже зажглись первые, самые яркие звёзды, обрисовывая серп Валакирки. Кони негромко пофыркивали в стороне, в траве завели свою песню цикады. Кали сидела, обняв подтянутые к подбородку колени, и смотрела в огонь. Отблески пламени делали её глаза схожими с глазами Майрона.

— Мне жаль, — Абраиль неловко нарушил молчание.

Кали медленно подняла взгляд. В отличие от чародея, глаза девушки выдавали чувства, и сейчас это была горечь. Абраиль сглотнул — в горле внезапно пересохло. Барабаны вновь напомнили о себе — с того дня Абраиль и впрямь слышал их всегда. Иногда они почти стихали, но не останавливались никогда.

Несчастную служанку похоронили несколько дней назад, на красивом холме, под высоким вязом. Очень просто, без особых церемоний и речей. Жрицы только спели длинную, тягучую песню на одном из многочисленных языков Юга Средиземья.

— Я хотел бы попросить прощения…

— Не стоит, — Кали невесело усмехнулась. — Ты не понимаешь, господин. Но я не сержусь.

— Чего не понимаю? — Абраиль пристально смотрел на жрицу.

— Ты и в самом деле хочешь, — на миг Абраиль ощутил прикосновение к своему разуму. — Хорошо, я объясню. Но эта правда тебе не понравится. То, что произошло — не случайность. Так происходит везде и всегда. Чёрные корабли приходят в наши поселения, убивают мужчин, а женщин и детей увозят — куда? В ваши гавани и на ваш Остров. Вы считаете нас низшими и ставите на работы, слишком тяжёлые и грязные для вас. Разве не ваши короли разрешают это? Даже великая госпожа ничего не сможет сделать, ведь ваши законы не нарушены. Господин, убивший мою кровь, слишком важный. А она — лишь рабыня, убийца и самоубийца, так какая справедливость? Ты хочешь правды, вот она: люди Острова — рабовладельцы. Ваше имя проклято в наших землях, а весть о вашем приближении заставляет людей бросать свои дома и бежать.

— Так было не всегда, — грустно возразил Абраиль. — В древности наши народы не враждовали так. Да и сейчас, в наши смутные дни, есть адунаим, что не приемлют рабства, и не желают унижения младших. В местах на северо-западе Средиземья, в Тарбаде и Пеларгире, с младшими обращаются совсем иначе.

— Возможно, — Кали поджала губы. — Ты говоришь — младшие, будто мы дети. Но разве и в древние дни вы не рубили леса там, на северо-западе, вдоль большой реки, и прогнали тех, кто жил там? Потому что они мешали вам брать то, что вы захотите. Вы берёте леса, но те люди считали леса своим домом. Отчего происходит так, младший господин? Отчего вы выше ростом, болезней почти не знаете, и живёте, как три наших поколения?

— Благословение Западных Владык, — Абраиль посмотрел Кали прямо в яростные тёмные глаза, и решился. — Наши предания говорят так. Некогда первые люди проснулись далеко на Востоке Средиземья. Но туда пришёл другой — Враг, имя которого мы не упоминаем. Враг убедил людей поклоняться себе и совершать ужасные жертвоприношения. Так люди отвернулись от Творца. Но затем часть убежала на Запад, где встретилась с эльфами. Долгие столетия люди сражались бок о бок с ними против Врага. И когда Западные Владыки изгнали Врага, они дали нашим предкам в награду этот Остров и всё то, что отличает нас.

— И это они, Владыки из-за Моря, они отдали вам власть над нами, младшими, как ты говоришь, людьми? — Кали тоже подалась вперёд, в огонь, расцепила руки, уперла их в землю, будто бы готовая вскочить. — По их решению мы — ваши рабы?

— Нет, не так, — Абраиль мотнул головой. — Владыки никому не назначили роль рабов. Я полагаю, они хотели, чтобы мы учили младших, но не господствовали над ними.

— Не понимаю, — Кали тряхнула головой. — Если ваши Владыки не хотят, чтобы вы так поступали с нами, почему они вас не остановят?

— Ты права в том, что рабство — зло и извращение великого дара, — Абраиль набрал в грудь воздух. — Увы, сейчас дела обстоят не лучшим образом. Но Владыки не вмешиваются, потому что они дают свободу воли. Они дали дар, но как им распорядиться, решаем только мы.

— Они дали вам благословение и больше не вмешиваются? Им всё равно, что происходит в мире?

— Не совсем так, — Абраиль помолчал, собирая мысли. — Они наблюдают, но не безучастно. Однако вмешиваются только тогда, когда никак не обойтись. Ибо они — не тираны, и дают возможность Детям Эру самим исправить свои ошибки.

— Допустим, — Кали нахмурилась. — Вам дали благословение, а нам? Лишь слёзы и унижения? Мы должны ждать, когда высокие люди наконец вспомнят о своём долге? Наши предания говорят не так.

Девушка надолго замолчала, задумчиво глядя в огонь. Абраиль колебался, не зная, задать ли вопрос.

— О чём говорят ваши предания? — юноша решился подать голос.

— О том, что часть людей отвернулись от Великого Творца, и это как раз вы — Люди Запада. Мы же остались Ему верны. Да, Владыки из-за Моря изгнали Его, но это не навсегда. Однажды Он вернётся и всё расставит по местам.

— Такое даже произносить нельзя, — Абраиль вздрогнул, подался назад. — Это — чудовищное кощунство, вызов всей нашей вере.

— Я помню, великая госпожа запретила говорить о таком, — отрывисто бросила Кали. — Но ты хотел знать правду.

— Хотел и хочу, — Абраиль выдохнул, взял себя в руки. — Я понимаю — наши веры разные. Но есть лишь один Творец, и это — Эру Илуватар. Поклоняться кому-то другому, даже и Западным Владыкам — ужасный грех, даже преступление. А уж тем более Врагу. Мы верим, что именно Эру сотворил людей и эльфов. Поэтому мы и все младшие — одного корня. Эрухини — Дети Эру, хоть об этом теперь и немногие помнят. А Отец не желает зла Своим Детям.

— Где его храмы, жрецы? — тут же спросила девушка.

— Эру настолько свят, что нет ему храма и жертв. Лишь вершина великой Горы — достойное место поклонения Ему.

— Он посылает пророчества, знаки? Как с ним общаться? — Кали всё задавала и задавала вопросы, а Абраиль лишь качал головой. — Откуда вы вообще знаете, что Эру — не выдумка?

— Это знание нам дали те, кто не лжёт — эльфы и Западные Владыки. Это знание несли наши предки, преодолевая такой ужас, даже рассказы о котором тяжело слушать. Тяжёлой ценой оплачена наша вера.

— Если Эру и существует, он давным-давно оставил этот мир, — Кали покачала головой. — Если бы действительно существовал благой Творец, разве Он стал бы безучастно смотреть на страдания Его Детей? Или ты снова скажешь, что Эру просто ждёт? Как нам понять, правду ли говорят о Нём, или то лишь красивые сказки?

— Я не знаю, что тебе сказать, — выдохнул Абраиль. — Многие мои соплеменники утратили веру, они поклоняются лишь тому, что можно пощупать — золоту и власти. Однако есть и другие — люди «старых убеждений», как принято нынче говорить. Верные древним преданиям и дружбе с эльфами. Они хранят и память о былых днях, и заветы предков, и добрые обычаи. Прошлый король возрождал эти обычаи, быть может, придёт день, когда они снова вернутся.

— А до тех пор что? — Кали усмехнулась. — Я слышала, будто бы при прежнем вашем короле люди Острова убивали друг друга. И если новый король решит вернуть былое, не убьют ли его тоже? Нет, господин, мы не надеемся ни на людей, ни на неведомые силы. Но…

Тут глаза Кали вспыхнули, и Абраиля обдало жаром и холодом одновременно, как будто бы взгляд жрицы стал на миг взглядом её джинна.

— Он пришёл к вам, — произнесла Кали изменившимся голосом. Теперь в нём звучала сталь.

— Он — Майрон? — Абраиль подался вперёд, слишком близко к огню, рискуя опалить ресницы. — Какую власть он имеет над вами? Почему вы до сих пор считаете его высшим существом? Ведь наши войска…

Кали тихо рассмеялась. По спине Абраиля поползли мурашки, а сердце застучало.

— Вы не поняли, — произнесла Кали почти сочувственно. — Считаете, джинна можно взять в плен, словно обычного человека?

— Нет, он, конечно, не обычный человек, — Абраиль нахмурился, искры летели ему в лицо, норовя обжечь глаза, но отступать он не собирался. — В наших преданиях говорится, что он — древний дух во плоти. И я верю, потому что видел его, и чувствовал его власть. Я понимаю, почему младшие люди преклоняются перед ним. Но пойми: мы, адунаим — тоже не простые люди. У нас есть благословение от Западных Владык. А они — куда более сильные и грозные, чем ваш джинн.

— Но их здесь нет, — припечатала Кали. — А джинн — есть. Хотя он не сам Великий Творец, не бог, однако вы даже не представляете его сил. Наш джинн — Его Пророк, через него Творец говорит с нами.

— Что же такого делает для вас джинн, что вы считаете его пророком и выполняете его приказы? — Абраиль едва мог унять дрожь.

— О, он много сделал и делает, — Кали немного расслабилась, отодвинулась от огня, вновь обхватила колени. — Он научил нас ковать железо, и мы стали лучше жить. Научил строить большие города и чеканить монету. Научил строить мельницы, чтобы молоть зерно. Всего и не перечислить. Но главное — он дал нам мир и справедливость. Без него народы как слепые котята, постоянно ссоры, раздоры, война. Ты считаешь джинна жестоким. Да, он скор на расправу и не терпит неподчинения. Но при нём люди получили мир. Люди хотят жить, растить детей, быть уверенными, что завтра их не убьют. А кто это всё сделает?

Абраиль не нашёлся, что ответить. В наступившей тишине лишь потрескивали дрова.

— Джинн движет камни, повелевает водами и огнём. Даже смерть подвластна ему. Потому многие чтут его как Пророка, а иные поклоняются, как богу, — добавила Кали. Голос её звучал благоговейно и в то же время деловито.

— Он и в самом деле это делает?

— Думаешь, мы такие дикари, что верим фокусам? — Кали смотрела почти жалостливо. — Всё, о чём я говорю, я видела своими глазами.

— Но, если вы так ненавидите Остров и адунаим, почему вы предупреждаете о джинне?

— Потому что таковы правила чести. О джинне нужно предупреждать и врагов. Но нельзя изменить планов джинна. Ни время, ни смерть над ним не имеют власти.

— В этом я сомневаюсь, — упрямо заявил Абраиль. — Ведь то, что существует во времени, непременно закончится. Вечен лишь Эру.

— Но мы-то живём сейчас, — возразила Кали. — Какое нам дело до вечности, если тело и душа страдают?

— Быть может, нам суждено нечто большее, чем кажется, мастерица, — Абраиль заглянул в недоверчивые глаза. — Мудрые говорят, будто люди — не от мира сего, мы всё время ищем что-то, и не можем успокоиться. У нас есть древняя легенда о том, как люди, поклонившись Врагу, утратили вечную жизнь. А иные говорят, что людям с самого начала назначена смерть, но происходить она должна была не так, как нынче. В древности адунаим, особенно короли, чувствуя, что срок их пребывания на земле подходит к концу, не пытались отсрочить неизбежное. Они заканчивали дела, прощались с близкими, ложились и как бы засыпали. А у вас есть предания о потере?

— Очень смутные, — Кали задумчиво посмотрела в огонь. — Говорят, когда-то, очень давно, люди умели приказывать таким духам, как джинны, и те не могли отказать. Но люди возгордились, и задумали сами стать богами, отняв у богов их сокровища — звёзды, и Солнце, и Луну. Тогда боги рассердились и прокляли людей, так что слова их потеряли силу. Джинны тут же принялись мучить людей за их былую власть над собой. И так продолжается и по сей день. Почему бы нам не верить в это, господин Абраиль? Владыки — за Морем, они дали благословение вам, не нам. От них или иных богов — ни знака, ни вести. А джинн — здесь, рядом с нами. Мы между двух огней: с одной стороны, вы — свирепые люди моря. С другой — он.

— Повелевать джиннами? — Абраиль подался вперёд, но обжёгся об уголь и вынужден был отодвинуться. — Мне кажется, мастерица, что отчасти вы владеете этим искусством.

— Осторожнее, младший господин, — Кали нахмурилась. — Нельзя произносить таких слов. И я не из-за веры их говорю — из опыта. Слишком многие, не следившие за языком, лишились достояния, а то и жизни. Джинн ничего не забудет и не простит, виру ему платят не золотом — кровью.

— И всё же, полагаю, вы, мастерицы, знаете и можете больше, чем кажется.

Повисло молчание. Абраиль смотрел в догорающий костёр. Внезапно Кали заговорила:

— Давным-давно, за многими песками, жил народ. Правили им гиганты с золотыми глазами. Говорят, они были потомками Западных богов и людей. Они были свирепы, часто воевали друг с другом, разоряя земли. А когда не воевали, то любили смотреть на кровь, смерть и пытки. Многие люди были проданы в рабство, многие — сгинули, не оставив потомства. Люди жили в страхе, за себя, за детей, за родителей, проклиная свою жалкую жизнь. А златоглазые, узнав о малейшем неповиновении, даже о простом разговоре — жестоко мстили. Бежать людям было некуда — с одной стороны простиралась великая пустыня, а с другой были острые скалы. Где-то далеко, за великими песками, жили белые колдуны, и люди боялись их больше, чем жестоких гигантов.

В той стране, посреди песков, главной драгоценностью было не злато и изумруды — а обычная вода. Её было мало, колодцы приходилось рыть глубоко, и не во всяком месте они наполнялись. Дожди были редки, воду собирали в подземные цистерны, но её тоже не хватало. Златоглазые владели водой, они могли заставить колодец наполниться, а могли осушить его. Вся вода принадлежала им, за устройство колодца без разрешения грозила смерть, и каждую пригоршню воды люди отрабатывали в поте лица своего. Лишь росу собирать было дозволено — вечером люди расстилали ткань, а утром отжимали. Всего-то набиралось с полчашки, но для тех, кто не мог работать — больных, стариков и детей — то было спасением. Так и жили люди, без надежды, даже без слёз — ибо если нет воды, зачем тратить её на бесполезное?

Но однажды из великих песков, из самого сердца пустыни, пришёл он. С ним было трое: девушка, она танцевала, не произнося ни звука, слепая старуха, она била в барабан и пела, и воин, высокий и мрачный, с лицом, иссечённым шрамами, так что он скрывал его за платком. Он сел тихо на краю селения и только воды попросил. Но ему никто ничего не дал — самим было мало, да и правители запрещали разделять воду с чужаками. Он сидел целый день, со спутниками, но люди ничего не давали ему. Он был бы не первым путником, ушедшим в пески без воды и сгинувшим там навеки.

В селении том жила одна вдова с единственным сыном. Когда настал вечер, сын её вернулся с работ — златоглазые строили большую стену.

— Мама, я видел путников, — сказал он ей. — И трое — люди как люди, а четвёртый — не такой. Я видел, как горят его глаза — точно уголья, взгляд его проникает в душу и самые тайные помыслы. Это колдун?

— Может быть, — мать юноши была мудрой женщиной знатного некогда рода, и помнила многие предания народа, те, кои больше давно никто не помнил. — А может это джинн.

— Кто такие джинны, мама?

— Духи, сын, бессмертные духи. Они носят тела, как мы — одежду, и очень, очень могущественны. Но если тот, кто явился из песков — и впрямь джинн, у нас есть шанс. Сделай так, как я скажу, и, быть может, обретём мы не только свободу, а и великую власть, как наши праотцы встарь.

Мать отдала сыну целую чашку воды: то, что смогла собрать, выжимая ткань. Её порция на день, спасение от иссушающей жары. Юноша принёс её и отдал ему. Он выпил несколько глотков, а остальное отдал своим людям. Сначала к воде прикоснулся воин, затем — старуха, и последней — молодая танцовщица.

— Ты принёс мне самое дорогое, что есть у тебя, — сказал огнеглазый. — Чего ты хочешь за воду?

— А что ты готов мне дать? — вопросил юноша, следуя совету матери.

Огнеглазый блеснул глазами — и юноша почувствовал, будто бы его подхватывает и крутит вихрь. Миг — и с неба посыпался золотой дождь, юноша оказался по колено в золотых слитках, он чувствовал тяжесть металла. На это золото можно было бы откупиться от работ, построить дом, даже купить разрешение рыть собственный колодец — словом, выбраться из нищеты и рабства. А он — он стоял напротив, пересыпая золото из руки в руку и смотрел, всё смотрел, а в глазах его разгоралось пламя.

— А ещё что? — собрав силы, вопросил юноша.

Золото исчезло, растаяло. Юноша увидел, как вокруг толпится множество вооружённых людей. Старший воин подвёл боевого коня, увешанного доспехами и оружием, и с поклоном протянул блестящий меч с изукрашенной резьбой рукоятью, а по лезвию его извивалось пламя. Воины преклонили колени, восхваляя доблесть, рассказывая о землях, текущих молоком и мёдом, где легко добыть славу оружием. Руки сами потянулись к мечу, но юноша сдержал их.

— А ещё что?

Поднялась песчаная буря, юноша невольно прикрыл рукавом лицо от режущих песчинок — а когда отнял его, вокруг уже не было войска. Юноша и путник из пустыни стояли вдвоём на высоком холме. Он повёл рукой, и юноша увидел, как отодвигается горизонт, и перед его взором возникли всё новые и новые земли — и необитаемые, и заселённые людьми, и даже белыми колдунами. Весь мир предстал перед ним, будто на ладони. И, хотя он ничего не сказал, юноша понял, что может дать огнеглазый власть над всеми землями мира.

— А ещё что?

Вновь всё изменилось — теперь юноша видел себя в высокой башне, облачённым в длинную мантию, расшитую звёздами. Властители мира сего приходили и кланялись ему, ибо он имел власть над духами мёртвых и читал знаки на земле и небесах, предсказывая будущее. Могущественным чародеем стал он.

— Богатство, славу, власть, учёную мудрость — всё это я могу дать тебе, — молвил огнеглазый. — Выбирай.

Тогда юноша распростёрся перед ним, и произнёс, от всего сердца:

— Господин мой, позвольте мне только служить вам! Слышал я предания, будто бы мой народ проклят богами — позволь же мне обрести бога!

Джинн, а это был воистину джинн, долго молчал, одежды его потемнели, а глаза сияли пламенем не нашего мира — пламенем начала времён, страшным пламенем.

— Да будет так. Я беру тебя на службу, смертный.

Кали надолго замолчала, глядя на остывающие, но всё ещё горячие угли.

— А потом что было? — осмелился нарушить молчание Абраиль.

— Джинн сделал того юношу первым жрецом, — ответила Кали буднично, словно речь шла о вещах всем известных. — И отправил послом к златоглазым. А златоглазые были слишком горды и не вняли его предупреждениям, не покорились ему. Тогда он велел верным ему людям спрятаться под землёй, в пещерах и старых могилах и колодцах, а сам наслал на златоглазых огненный дождь. Так что они сгорели заживо, и города их сгорели, и те люди, что не вняли словам жреца — тоже сгорели. А те, кто внял и выжил, основали свои царства.

— И так, мало-помалу, он привлекал людей на службу к себе, — прошептал Абраиль. Мурашки ползли у него по спине. — Но что стало с его спутниками?

— Воин стал первым воином Храма, — произнесла Кали с новым, тёплым чувством. — Старуха — обучала музыке и пению. А девушка-танцовщица стала первой жертвой.

Холод добрался до сердца Абраиля, сковал его ледяным обручем. Он как-то упустил из виду, что Неназываемый требовал человеческих жертв. Кали глянула ему в глаза, слегка усмехнулась:

— Не страшись, господин. К каждому человеку приходит срок, и судьба её была не из худших.

— А что стало с юношей, который подал воду? — Абраилю до смерти не хотелось выяснять подробности судьбы немой танцовщицы.

— О, он очень хорошо служил господину, — Кали нахмурилась, плотно сжала губы. — В конце концов он получил приглашение в Башню и остался там навсегда.

— Навсегда? Что ты имеешь в виду? Он умер и стал призраком?

— Призраком-то стал, но не то чтобы совсем умер, — проговорила Кали нехотя. — Говорят ещё, что не все гиганты погибли. Но в страхе бежали они далеко-далеко, за море. Где боги дали им большой Остров.

— То есть это — мы? Мы — потомки страшных гигантов, сыновей богов? — Абраиль широко раскрыл глаза.

Но Кали не ответила. Она взяла ветку, поворошила угли, и они вспыхнули ненадолго неярким, багровым пламенем.

— Это всего лишь старые предания, господин, — произнесла Первая чуть снисходительно. — Старики рассказывают их малым внукам, пока они ещё слишком слабы, чтобы помогать взрослым в их делах.

Кали встала, от души потянулась, и кинув задумчивый взгляд на Абраиля, отправилась в шатёр.

— Справедливость будет восстановлена, — Абраиль поднялся, упрямо сжал кулаки. — Даю слово.

Кали остановилась, обернулась, долго смотрела на юношу.

— Осторожнее, молодой господин, — произнесла она наконец. — Никогда нельзя узнать, чем обернутся такие обещания.

За пологом шатра юноша разглядел мелькнувшее белое лицо Второй.

Абраиль проснулся как от толчка и лежал, пытаясь понять, что же его разбудило. Две недели назад юноша с танцовщицами свернул в Митталмар, завершая инспекцию. У него накопилась не то что тетрадь — претолстая книга записей о положении вещей на Острове. Даже Абраиль понимал, что её величество вряд ли сможет что-либо радикально изменить. Но, может быть, удастся начать какие-то реформы? Юноша перебирал слова, пытаясь составить короткий, но выразительный доклад о поездке. Но его тревожили и иные мысли.

Майрон. В преданиях Острова он представал чудовищем, слугой Врага, Гортауром Жестоким, Сауроном Ужасным. Но Абраиль видел айну со звёздным светом в волосах, поющего металлу, божественного Кузнеца. Жрицы рассказывали третью историю — про огнеглазого джинна, жестоко расправляющегося с теми, кто ему противостоит. Но покорные живут под его рукой спокойно — во всяком случае, по мнению девушек. Какой из образов был ближе к настоящему Майрону? Или каждый нёс лишь частицу правды? От вопросов кружилась голова, но несомненным было то, что, чем ближе Абраиль оказывался к столице, тем сильнее становилось странное притяжение: точно он попал в большое течение. Сейчас оно было ещё слабым.

Сейчас Абраиль ощущал его всем своим существом. Но что-то было не так. Нет, это другое течение! То, первое, всё ещё тянуло к столице, вернее, к поместью с пленным духом. Но поверх него, гораздо сильнее, ощущалось иное. Абраиль встал, откинул полог шатра. Ночь показывала свой самый глухой, самый тёмный и тихий предрассветный час. Звёзды сияли в вышине белыми холодными огнями, воздух полнился запахами трав. Цикады молчали, но откуда-то издалека раздавался мерный звук. Пение? Слов было не разобрать. Поддавшись острому чувству любопытства, Абраиль позволил второму течению подхватить себя и понести на ближайший холм. С его вершины юноша увидел костёр, укрывшийся в ложбине, и тени вокруг.

Абраиль тихо спустился. Вблизи сцена казалась нереальной. Пламя костра сияло белым, как далёкие звёзды. Ночные цвета, и без того приглушённые, казалось, вовсе исчезли. Тени приняли человеческие очертания: они двигались в каком-то завораживающем ритме, хлопая в ладоши и горлом издавая тот самый звук, который разбудил юношу. «Всё-таки сон». Абраиль почувствовал облегчение. Но всё равно замер, точно подглядывал и не хотел быть застигнутым врасплох. От круга отделилась одна из фигур, взяла его за руку. Сложно сказать, как она выглядела — возможно, совершенно обычно, потому Абраиль и не запомнил её лица. Девушка ввела его в круг, и юноша поймал на себе изумлённые взгляды всех шести жриц. Но они не возразили неизвестной седьмой. Абраиль отметил и ещё одну странность: девушки всегда носили украшения, и сейчас они были в золоте и серебре. Но свет костра совершенно не давал бликов, и все украшения казались тусклыми, почти неразличимыми. Лишь по одному кольцу выделялось на всех шестерых: и каждое сияло багровым пламенем. На седьмой такого кольца не было, Абраиль вообще не мог потом вспомнить, были ли на ней украшения и во что она была одета.

Сколько времени продолжался танец, юноша сказать не мог — как и во всяком сне, время исчезло. Но вот танцующие разом опустились у костра, и Абраиль, как и другие, вгляделся в белое пламя. Седьмая на миг сильно сжала его руку, а затем отпустила, и Абраиль почувствовал, как земля уходит из-под него.

— Сиди здесь, тихо!

Старшая прижала палец к губам младшей. Смуглая девочка лет шести испуганно таращила глаза на сестру. Старшая обернулась к двери — за ней раздавались шаги и голоса. Ещё раз показав знаком «молчи» младшей, девушка скользнула прочь.

— Это все? — высокий человек с необычно бледной для этих мест кожей и длинным мечом в ножнах равнодушно глянул на кучку низкорослых смуглых людей. Они стояли на коленях, опустив головы.

— Остальные убежали, — второй великан, с длинным луком, пожал плечами. — Вон туда, за реку.

Подошёл третий — на длинной верёвке он тащил упирающуюся смуглую девицу. На плече её проглядывались тонкие тёмные линии знака рода.

Кали всхлипнула, до боли сжала кулак. Пятеро потрясённо молчали: знак был нечётким, при желании каждая могла опознать свой.

— Законная добыча, — первый равнодушно скользнул взглядом по спутанным волосам и пыльной, порванной одежде девицы, по её искажённому лицу. — Что ж, раз с этих больше нечего взять, поджигай.

Несколько высоких людей прошли по поселению, бросая факелы в дома и сараи. В чёрных одеждах, с изображениями золотых мечей и кораблей, Люди Моря делали своё дело спокойно и методично, не пропустили ни одного захудалого шалаша.

— Так будет с каждым, кто противится воле королей Анадунэ и владыки Тар-Майрона, — возвестил капитан адунаим.

…Кто-то одобрительно хлопает Абраиля по плечу — Гимилькар. Кузен улыбается, и даже искренне.

— Какой же ты везунчик! — Гимилькар окидывает Абраиля придирчивым взглядом с головы до ног, что-то поправляет, стряхивает пылинку. — Вроде всё в порядке. Ну, чего стоишь? Ступай, он ждёт!

Абраиль оглядывается — светлый высокий зал, солнце играет на мраморных колоннах. Он идёт по коридору живых людей — знакомых и едва знакомых, все улыбаются, кивают одобрительно, кто-то украдкой касается его рукава. Тётя Фензильбэт растроганно промокает платочком глаза. Гимилькар смотрит так, как будто Абраиля выкормил и выпестовал лично. С трона улыбается и кивает Ар-Зимрафэль. Даже родители… Родители? Улыбаются и кивают, обнявшись. «Совсем большой, наш мальчик». За что такая честь? Слуги отворяют перед Абраилем белоснежные, изукрашенные золотом двери и впускают в святая святых. А затем закрывают за ним, отсекая гул людских голосов и рукоплескания.

Майрон. Тар-Майрон. В одной длинной белой тунике, с мокрыми волосами. Не улыбается, как всегда, но глаза вспыхивают — он определённо рад видеть Абраиля. Молча садится на стул, ставит ноги в таз с водой. Абраиль, склоняясь до земли, омывает ему ноги, промокает белым полотенцем. Выпрямляется — что прикажут? Майрон переводит глаза на стол — там аккуратно, по порядку, разложены воронёные доспехи. И поддоспешник. Полный комплект.

Абраиль помогает ему облачиться. Это похоже на священнодейство — это и есть священнодейство. Когда Абраиль держит в руках шлем, тяжёлый, увенчанный зубчатой короной, с полностью закрытым лицом — Майрон делает знак остановиться. Абраиль преклоняет колено. Айну опускает окованную железом руку на макушку юноши. Нестерпимый жар, кажется — волосы горят, всё тело горит, плоть и кости горят, до пепла.

…Остров, словно с высоты птичьего полёта, и сам словно птица, раскинувшая крылья посреди вод. Нет, не птица — птенец. Божественный Кузнец в чёрных доспехах, аккуратно связав светлые волосы в узел на затылке, берётся за молот. Он куёт железные перья для птенца. Одно за другим, тщательно, не спеша. Птенец поднимает голову, взмахивает новыми крыльями, издаёт клёкот. Хищный, загнутый клюв, жёлтые злые глаза. Кузнец смотрит на него почти с нежностью. Лицо, сияющее невыносимым блеском, заботливо склоняется над птахой. Птенец бьёт крыльями, поднимая волны, кричит, требует. Несколько перьев отрываются, плывут по воде — корабли. Целые флотилии чернопарусных кораблей плывут в сторону востока. На берега Средиземья. Кузнец почти улыбается, вновь берётся за молот.

Абраиль очнулся у еле мерцающего костра. Цвета вернулись на место, и ощущение второго течения исчезло. Небо уже посветлело, вовсю голосили полевые жаворонки и другие малые птахи. Ноги и спина затекли и невыносимо ныли, юноша неловко пошевелился. Пять жриц рядом громко спорили сразу на нескольких гортанных наречиях. Такого Абраиль ещё не видел: все пятеро, казалось, говорили одновременно, не слушая друг друга.

Но в одно мгновение Горза, молчавшая всё это время, заявила на всеобщем:

— Глупые! Это не гнев.

Все сразу же замолчали. Зара, почти не глядя на Абраиля, протянула ему кружку с остывшим ягодным отваром. Азула бросила на неё неодобрительный взгляд, поджала губы, но смолчала. Чувствуя, как язык едва ворочается во рту, юноша сделал несколько глотков.

— Что это было? — Абраиль обвёл взглядом жриц.

— Тебе лучше знать, младший господин, — сухо ответила Первая.

«Это был не сон!» Воспоминание накрыло его, Абраиль почувствовал, как лицо начинает гореть. А макушка вновь ощутила тяжесть руки Майрона и нестерпимый жар пополз вниз по телу. Абраиль вылил на голову остатки отвара — кажется, помогло.

— Мы спорили, как отвести его гнев от наших народов, — терпеливо, словно ребёнку, объяснила Зара.

— Это не гнев, — повторила Горза. — Это — его План.

— А в чём разница? — пробормотал Абраиль, чувствуя себя будто бы вошедшим в середину чужой повести.

— Гнев можно изменить, План — нет, — Азула вздохнула. — Думаю, тебе стоит бежать, младший господин. Как можно быстрее и дальше.

— Почему? — Абраиль задрожал, Зара заботливо подала плащ.

— Потому что джинн тебя выбрал, — Ломи нетерпеливо постучала себя костяшками пальцев по голове. — Как ты будешь служить джинну, не готовый? У твоего народа есть понятие о том, как служить джинну? Нет, вы и своим-то богам не служите. Живёте, как звери в поле, как птицы на дереве. Как будто бы ваша жизнь только вам и принадлежит.

Остальные согласно закивали. Шесть, их по-прежнему шесть.

— А где Седьмая? — пробормотал юноша, а затем повторил, чётко и уверенно: — Седьмая привела меня в ваш круг. Где она? Кто она? Что это значит?

— Это тайна, — Кали чуть качнула головой, Азула едва сдержалась, лишь крепче сжала руки. — Мы думаем, что она — самая первая жрица. Она приносит нам пророчества. Мы взываем к ней, когда не знаем ответов. И джинн её не видит.

— Как это? — голос Абраиля снова сел до невнятного шёпота.

— Мы не знаем, — Азула пожала плечами. — Он не видит, даже если она проходит прямо перед ним. Ты видел. Расскажешь ему. Мы в опасности из-за тебя.

Абраиль выдохнул, лихорадочно соображая. Нестройные детали начали складываться в картину. В механизм.

— Я не расскажу, обещаю, — быстро произнёс юноша. — Но послушайте: Седьмая сама привела меня в ваш круг, и показала видение. Это что-то да значит, верно?

Жрицы переглянулись.

— Никогда не бывало такого, чтобы род рефаимов был отмечен служением, — быстро произнесла Азула, нахмурившись.

— Это не так, — вновь подала голос Горза. — Трое из тех, кто потерял имена, из их народа.

— Но он не готовился… — протянула Йоза. — Видение не особенно вам благоприятно, младший господин. Вы сгорите.

— А ваши видения всегда точны? То, что в них происходит, всегда случается? — Абраиль вспомнил благословляющих на служение Майрону родителей, затряс головой. — Не могу в это поверить!

— Видения даются нам как предупреждения, — неохотно произнесла Кали. — Иногда мы можем вовремя подхватить другую нить.

— Значит, всё показанное — не неизбежность, — Абраиль едва сдержал вздох облегчения. — Теперь смотрите, что выходит: Майрон — пленник, но действует. Джинн всегда делает, что хочет — так вы говорите? У него есть План и он ему следует, невзирая на препятствия. В видении он заботится об Острове, по-своему. Но то, что делает Остров… Он разоряет Средиземье. И я… я сам как-то во всём этом участвую.

Абраиль обвёл глазами шестерых. Они смотрели молча, не отрывая глаз, чуть заметно кивая.

— Вы предлагаете мне бежать. Но посудите сами: кому, как не мне, изменить грядущее? Я там выведен как действующее лицо, — Абраиль перевёл дух. — Значит, отстраниться было бы малодушием. Я остаюсь, мастерицы. И более того — попрошу Майрона сделать меня учеником. Чем ближе к нему — тем ближе к секретам, тем ближе к Плану.

Жрицы молчали. Азула гневно раздувала ноздри, Кали глядела задумчиво, Зара — с надеждой. Йоза и Ломи — с сожалением. Горза — спокойно, будто бы всё уже решилось без участия воли людей.

— А как же твой Эру? — голос Второй сочился ядом. — Ты думаешь, он защитит тебя?

— Я не знаю, — Абраиль выдержал презрительный взгляд тёмных глаз. — Но точно знаю одно: трусов в моём роду не было.

Кали рассмеялась, её смех подхватили остальные. Даже Горза подняла уголки губ. Лишь Азула качнула головой и отвернулась.

— Когда будешь говорить с джинном, не лги ему о Седьмой, — произнесла Зара тоном матушки, дающей наставления непутёвому чаду. — И правды не говори. Пока не спросит.

— Джинн не спрашивает о том, чего не знает, — добавила Горза.

— Понял, буду думать о другом, — кивнул Абраиль.

«Это будет несложно». Барабаны вновь звучали громко, и кто-то положил руку на плечо юноши. Он не обернулся — не хотел встречаться взглядом с мёртвыми глазами той, другой девушки. И видеть на её предплечье тот же знак, что и у Первой.

15.

Джинн не избавит тебя от смерти. Джинн и есть смерть.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Ещё никто не видел?

Ар-Фаразон кинул задумчивый взгляд на Майрона, и сразу же вернулся к прямоугольнику, накрытому тканью.

— Никто.

— И твои… как ты их называешь, птенцы? — государь чуть усмехнулся.

— Я помню, что в первую очередь — они ваши подданные, ваше величество. Нет, Гимилькар и Абраиль не видели. Даже набросков. И не слышали об изображении ничего. Только Тевильдо…

— Кот не считается, — Ар-Фаразон глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и потянул за край ткани.

Каменный мешок без окон, освещённый единственным факелом. Растерзанные тела эльфов разной степени разложения. Эльф и огромный волк, сплетающие тела в смертельном объятии. Но всё это — только фон, едва проступающий через мрак подземелья. В центре — лежащий ничком мужчина. Небритый, смертельно измученный. А над ним склонилась, рыдая, самая прекрасная женщина Средиземья. Слёзы текут по лицу, но она протягивает руки и поёт. Вся её поза говорит отнюдь не о смирении. Рядом — озабоченно вглядывающийся прямо в зрителя гигантский, с пони, серый пёс.

— Такое не повесишь в парадную галерею, — Ар-Фаразон перевёл дух. Написанная не по обычаям Острова, картина всё равно производила сильное впечатление.

— Так я и не придворный художник, ваше величество, — Майрон чуть пожал плечами.

— Ты видел это собственными глазами?

— Да.

— А откуда… О, Хуан смотрит на тебя, так?

— Да.

Король осторожно прикрыл картину тканью.

— Прикажу поставить в личных покоях, буду показывать избранным, — Ар-Фаразон покосился на невозмутимо стоящего в полупоклоне демона. — Берен тогда ведь почти умер, как говорят предания.

— Он умер. Просто был ещё не за Завесой.

Государь вздохнул, прошёл к столу. Демон следовал за ним, подобно тени.

— Майрон, объясни мне подробнее. Про Завесу и прочее.

Ар-Фаразон уставился в упрямые серые глаза. Майрон пускался в лекции по любому поводу, хлебом не корми, дай поговорить, но некоторые темы приходилось тянуть клещами. Фигурально выражаясь.

— Когда душа покидает тело, она не уходит сразу, — Майрон заговорил ровно, своим любимым, плавным, несколько усыпляющим тоном. — Некоторое время находится неподалёку. Чаще — возле собственно тела, но иногда её заносит в места, к которым было привязано её сердце. Или где она испытала особенные эмоции. Иные задерживаются надолго, иные — почти нет. Но, раньше или позже, все души людей уходят за Завесу. Это выглядит примерно так.

Сразу, без перехода, Ар-Фаразон увидел нечто похожее на водопад посреди тьмы. Даже в иллюзии государь почувствовал мерный гул и как бы течение, влекущее к жемчужно-серой, переливающейся Завесе.

— Довольно, я понял.

Ар-Фаразон усилием воли разорвал связь. Завеса исчезла, но неприятное чувство осталось «Как будто увидел собственные похороны». И демон замолк. Просто сидел и смотрел на короля, играя искрами в глазах.

— Так, и что же? — король пробежался пальцами по столешнице. Вот проклятье, сегодня из него всё приходится вытягивать.

— Пока душа находится по эту сторону, её ещё можно вернуть в тело, — Майрон вернулся к лекционному тону. Но король кожей, вставшими дыбом волосками на руках ощущал: эта тема волнует демона не меньше, чем его, Ар-Фаразона. — Из-за Завесы — нельзя.

— Но Лютиэн это удалось? — король подался вперёд, сжал пальцами край стола. — Не тогда, на Тол-ин-Гаурхот, позже? Когда Берен пал в схватке с Кархаротом.

— Так говорят, я не видел, — спокойно заявил демон. И вновь замолчал.

— Но ты видел Лутиэн, знал её, — Ар-Фаразон подавил вспыхнувшее раздражение. — И ты знаешь, как всё устроено. Могла она вернуть Берена из-за Завесы?

Майрон молча смотрел в пространство — думал.

— У эльфов всё иначе устроено, — наконец произнёс демон, переведя взгляд на короля. — Завеса не появляется, они просто уходят на Запад. Или остаются. Лутиэн была потомком эльфа и майа. Не простого эльфа — перворожденного. У Элу Тингола не было родителей в привычном смысле. Следовательно, Лутиэн была сильнее любого эльфа и уж тем более любого смертного. Технически. Практически — она была чрезвычайно упорной. Шла буквально через препятствия, которые остановили бы кого угодно. Не её. Ответ на ваш вопрос — я не знаю. Завеса выглядит неодолимой для меня. Но, возможно, один раз Лутиэн смогла. Не знаю.

Майрон смолк, а король откинулся на спинку кресла.

— Я хотел бы верить, что смогла, — произнёс государь задумчиво. — Подумать только: секрет в нашей крови, но мы не умеем им воспользоваться.

— Вы продолжаете свою волю другим способом, — Майрон выговаривал слова чётко, в тоне появилась живость. — В потомках и, главное, в делах, кои длятся не одно поколение. Вы строите огромные здания сотни лет — порой те, кто начинал их, умирают раньше, чем увидят законченную постройку. Подобно зданиям, так же вы строите империю. Кто совершает завоевания, не рассчитывая, что потомки будут править этими землями? Если Силы тратят себя в явлениях природы, то вы, смертные люди, вкладываете себя в долгосрочные проекты. Только ваша проекция воли носит более опосредованный характер.

«Вот хитрец», — Ар-Фаразон пристально смотрел на невозмутимого демона и не знал, рассердиться или восхититься. Майрон ведь снова увёл разговор в сторону — а король спросить-то хотел о способах удержания души по эту сторону Завесы. Видно, не сегодня.

— Кстати об империях, — король усмехнулся. — У меня к тебе есть одно поручение.

— Внимаю, ваше величество, — демон заправил светлую прядь за острое ухо.

Майрон окинул взглядом лордов и капитанов. Гильдию Морестранников, старейшую на Острове, основал один из королей древности — Ар-Алдарон, шестой в линии Индильзара. За века она превратилась во что-то вроде закрытого клуба. Знатнейшие и влиятельнейшие семейства Острова почитали за честь отдавать Морестранникам своих сыновей. Главой Гильдии обычно бывал король, но только если он уделял внимание флоту. Ар-Инзиладун не жаловал её вниманием, однако Ар-Фаразон считал Гильдию важнейшим инструментом власти. В руках морских лордов собиралась львиная доля богатств Анадунэ, а влияние их выходило далеко за пределы флота.

Демон смотрел на тех, кто держал нити власти Острова. Король на собрание не пришёл, но попросил Морестранников выслушать Зигура. Тонкий ход, не мог не отметить демон. Начни государь слишком явно показывать расположение к пленнику, лорды могли счесть Зигура выскочкой и немедленно принять меры, дабы отдалить его от короля. Однако сейчас всё выглядело так, будто бы король лишь забавляется. Он прислал чародея с материка, то ли эльфа, то ли кого-то в этом духе, дабы выслушать непредвзятое мнение лучших людей Острова. Что ж, ваше величество, сыграем. Майрон чуть прищурил глаза, словно кот, смотрящий на птаху. Он знал, что спеть этим людям, что они хотят услышать.

Гимилькар, пользуясь случаем, разглядывал большой зал, украшенный знамёнами, вёслами и якорями, сувенирами далёких стран, картами и приборами навигации, позволяющими кораблям идти точно по курсу, а не блуждать в поисках земли, следуя лишь за птицами. Несколько десятков лордов и капитанов слушали рассказы Зигура о землях, ещё слишком слабо изученных мореходами Острова. Он говорил о землях в глубинах материков, об иных континентах в краях, где созвездия складываются в новые рисунки, о том, какие богатства ждут там, куда Люди Запада ещё не добрались. О долгих переходах через равнины, покрытые зелёной травой, о пустынях и караванах, о дремучих лесах, под полог которых не проникает солнечный свет — и о людях, в тех землях обитающих. О варварских царствах, об их диких обычаях, кровавых жертвах, об их дворцах и заупокойных храмах, полных золота и серебра. Золото текло по караванным путям и рекам: золото металлов и руд, леса и человеческих изделий. Где-то добывали редкие каменья, где-то выращивали моллюсков для окраски тканей в удивительные цвета — богатства Средиземья были неисчислимыми. Демон говорил, а быть может, и пел — казалось, прямо в зале возникают видения всё новых и новых величественных земель, поднимающихся из пустоты и только и ждущих, когда на них ступит нога морехода.

— Есть множество земель, о которых вы даже не слышали, — пел чародей. — Земли на востоке, там, где лежит древняя прародина рода человеческого, и на севере, за стенами вечных льдов, и на юге, за песками пустынь, и на западе…

— На западе? — один из капитанов прервал Зигура, многие согласно зашептались. — Но на западное направление Силы наложили Запрет, так что какой смысл говорить об этом?

— Ах да, Запрет, я и запамятовал, — легко согласился демон, блеснув глазами. — И всё же на Западе есть земли, что вам хорошо известно, и они отнюдь не пусты. Впрочем, не будем об этом, если не желаете, в мире и без того достаточно мест, куда можно плавать.

Рассказ Зигура вернулся в Средиземье. Гимилькар подметил, как изменился тон: если в светских салонах Майрон говорил о таинственных землях и их не менее таинственных обитателях, об огромных нехоженых просторах, о жестоких обычаях, то Морестранникам он в первую очередь давал факты. Народы моря Рун, среди них выделяется народ Леопарда, собирают дань, в сокровищнице правителя золото, серебро, нефрит и обсидиан, который эти люди ценят наравне с драгоценными металлами. Демон как будто не истории рассказывал, а зачитывал справочник или бухгалтерскую книгу. Особое внимание он уделил торговле: какие товары кем производятся и как доставляются.

Майрон говорил долго. Когда он закончил — не потому, что устал или исчерпал рассказ, а потому, что людям требовался отдых, — стояла глубокая ночь. Слуги незаметно зажгли свечи, и мореходы, очнувшись от видений, негромко переговаривались меж собой, обсуждая рассказ чародея. Майрон видел, как горели их глаза, а пальцы старались ухватить нечто незримое — сокровища, лежавшие последи диких земель втуне.

— Что ж, не то, чтобы было рассказано нечто совершенно новое, в общих чертах мы и так это знали, — громко произнёс один голос, и демон тут же поднял цепкий взгляд.

Лорд Азаггар, владелец домена в Хьярростаре, юго-восточном «луче» Острова. По меркам адунаим лорд не был слишком стар, но, казалось, его точил какой-то тайный недуг: об этом говорили глубокие складки на лице, желтоватые белки глаз, да лёгкая дрожь в руках. Впрочем, окружающие списывали всё это на приближающуюся скоротечную старость, встречавшуюся на Острове не так редко.

— Однако благодарю его величество, что прислал пленника сообщить нам некоторые детали, хоть на планы Гильдии они и не повлияют.

Часть лордов одобрительно закивали.

— Мало увидеть, нужно уметь взять, но самое сложное — удержать взятое, — заметил Майрон спокойно. — Многие племена по каким-то причинам не желают принимать благодетельное правление чужаков, отчаянно сопротивляются, бегут или устраивают восстания.

— Об этом и речь, — живо откликнулся один из капитанов. — Для покорения всех этих земель понадобится огромный флот, оружие, и главное — очень много людей. Нужно придумать, как доставлять всё это вглубь континента, как держать в повиновении покорённых. Вся кампания может занять века.

— Ну так что ж? — Азаггар, повернувшись к капитану, пожал плечами. Зигура он подчёркнуто игнорировал. — Наше дело продолжат дети, затем внуки, и так далее, до тех пор, пока низшие не поймут, что сопротивление бесполезно.

— Станут ли внуки продолжать благородное дело предков, или же займутся собственными делами — кто знает? — снова Майрон говорил, не обращаясь напрямую ни к кому. — Будучи так далеко, владея собственными обширными землями, разве люди не чувствуют себя все более и более независимыми, разве не собирают они налоги в собственную казну, не начинают войн, о которых в столице ничего не ведают, более того — войн не с дикарями, а с такими же лордами Острова, из-за ничтожных кусков земли? Это всё ведь происходит уже сейчас, представьте, что начнётся при детях и внуках, которые, может быть, и про Анадунэ будут знать только рассказы.

— Вражда колонистов друг с другом чинит препятствия дальнейшему завоеванию Средиземья, — признал один из лордов. — Но как этому можно помешать?

— О, кое-какие идеи есть, — скромно произнёс чародей. — Но сейчас уже поздно, оставим этот разговор на следующий раз.

— Следующий? — Азаггар, наконец, обратил взгляд на пленника, и ничего хорошего этот взгляд не сулил. — Разумеется, собрания Гильдии будут, но какое отношение они имеют к тебе? Мы не нуждаемся в советах какого-то эльфа. И слушали только потому, что его величество счёл, будто твои знания нам помогут. Сведения любопытные, не спорю, но и только. Изложи их в письменном виде, на досуге почитаем. Но победители не нуждаются в советах побеждённого.

«Он не эльф». Гимилькар сидел, стараясь не дышать.

— Верно, — Майрон, казалось, ничуть не обиделся, он слегка наклонил голову, признавая справедливость сказанного. — Ваше воинство — сильнейшее в Средиземье, ваш народ — самый доблестный и могучий, это правда. Другое дело, что победа и поражение — вопрос не только доблести, а и удачи. Победа складывается из многих факторов, и, хотя я, как вы точно заметили, всего лишь пленник, всё же могу добавить к вашей доблести кое-что, облегчающее вашу задачу. Могу уменьшить цену ваших побед, увеличить отдачу колоний, улучшить управление завоеванным. Есть много областей, в которых я могу быть вам полезен, почтенные лорды и капитаны. Ведь народы Средиземья, нападающие на ваши форпосты, за столетия изменились, под моим влиянием. Они научились ковать железо, их организация стала намного лучше — уже не разрозненные, вечно враждующие племена, а государства со своими законами и правителями. Разумеется, они уступают вам во всём, кроме числа, но подумайте — если уж совершеннейших дикарей, людей, вооружённых дубинами и камнями, за несколько столетий можно одеть в кольчуги и золотые украшения, то чего можно добиться, когда и сам народ развит? В то время, когда дикарь только приучится к вилке, вы покорите звёзды.

— Тот, кто не смог ничего противопоставить нашим мечам, не может дать никакой хороший совет или дельную мысль, — отрезал Азаггар, презрительно скривив губы. — Сами посудите — зачем эльфу говорить что-то доброе? Скорее он будет лгать, дабы завести нас в ловушку. Нет, меня такими уловками не проведёшь.

Собрание разделилось: одни поддержали Азаггара, другие хотели узнать, какую пользу может принести пленник, хотя бы предположительно. Азаггар же поднялся, и, демонстративно не глядя на демона, направился к выходу, но слова Зигура заставили его остановиться и сжать кулаки.

— Не стоит говорить об уловках и ловушках тому, кто не видит измену в собственном доме, — Майрон не изменил голоса, и в лице ничего не изменилось, только глаза горели. — Вам бы стоило присмотреться к тому, что прямо под носом, лорд Азаггар.

— Да неужто? — фыркнул лорд, меряя взглядом наглеца. — Кто ты вообще такой, чтобы указывать нам, лордам Анадунэ? Думаешь, раз его величество милостив к тебе, снял цепи, позволил ходить и разговаривать, то ты уже и важным стал? Знай своё место, эльфийская шавка!

— Вы слишком легкомысленно относитесь к предупреждениям, лорд, — чародей бестрепетно смотрел на Азаггара, чуть склонив голову к плечу — так учёный изучал бы интересный экземпляр, попавшийся при разборе гербария. — Говорю без обиняков: смерть караулит вас в вашем же доме. Сегодня — третий день убывающей луны, но до новолуния с вами будет кончено.

— Какая чушь! — Азаггар побагровел и дышал тяжело. — Запугать меня вздумал? Так и знай, гадёныш ты остроухий, я не верю ни единому слову!

— Давайте пари? — тут же предложил лорд Белзагар, его глаза блестели азартом — старик был охоч до ставок, все это знали. — Если слова Зигура сбудутся, мы выслушаем его и в другой раз. А если нет — болтунам не место в нашем собрании.

— Хорошо, — Майрон вновь почтительно наклонил голову. — Условия приняты.

— Я уж докажу, что все его слова — пустая трескотня, — проворчал Азаггар, остывая. Идея с пари и ему пришлась по душе — в самом деле, не ссориться же с королём из-за какого-то эльфа.

— Вы серьёзно? — не удержался от вопроса Гимилькар. Ночь стояла ясная, и лишь слегка убывший диск луны затмевал звёзды своим сиянием.

— А ты не почувствовал запах? — ответил вопросом на вопрос Майрон, садясь на коня.

— Какой запах? — у придворного по спине побежали мурашки, он тоже вскочил на своего жеребца.

— Запах смерти, — бросил демон равнодушно.

Без какого-либо указания, звука или жеста, конь Майрона взял с места в галоп, Гимилькару пришлось догонять. Всю дорогу он чувствовал холод где-то в районе желудка, и не оглядывался, смутно опасаясь увидеть его — Смерть в изодранном плаще, скалящегося в жуткой ухмылке черепа. Придворный старался держаться поближе к чародею, не выпускать из виду его чёрный плащ. Но на мгновение ему показалось, будто бы Смерть не за спиной, а впереди, и Гимилькар не бежит от него, а галопом мчит вослед.

— В вашем состоянии нет никаких изменений, — заявил врач после осмотра.

Разумеется, лорд Азаггар ни на волос не показал, будто бы верит словам этого наглого проходимца. Зигур просто пытается выслужиться перед королём, изображая птицу более важную, чем есть на самом деле — в этом сомнений не было. И всё же у Азаггара была причина для беспокойства: в последнее время он чувствовал какую-то вялость, внушавшую опасения о преждевременной старости. Лорду было сто восемьдесят три, и он надеялся прожить, как и его отец, лет двести двадцать, а может и двести пятьдесят. Врачи не находили причину его усталости, прописывали прогулки на свежем воздухе и здоровую пищу, но ничего не помогало. Азаггар страшился, что всё это — предвестники раннего угасания, и в то же время отметал страшные мысли подальше, как нерадивая служанка заметала мусор под ковёр.

Но сейчас слова врача успокоили лорда. Он поставил выскочку-эльфа на место, а его величество, поиграв с новой игрушкой, оставит его, и всё вернётся на круги своя. Эльф, говорят, что-то понимает в архитектуре? Пусть Зодчие с ним и имеют дело. Король же будет слушать только лордов Анадунэ, их советы направят Остров к дальнейшему величию и процветанию. Им не нужен эльф, им вообще никто не нужен. Осталось немного обождать — и спустя две недели все убедятся, что Зигур — просто болтун.

— Указывал мне смотреть в собственном доме, — за ужином Азаггар рассказывал о пророчестве колдуна, презрительно улыбаясь. — Видно, привык, что на материке дикари его слушают, открыв рот, и бегут выполнять всё, что он скажет, при малейшей угрозе. Но мы, высшие люди, не так суеверны.

Домочадцы — жена, племянник Агларазан, его мать — закивали, полностью одобряя и поддерживая лорда. У Азаггара не было детей. Его младший брат сгинул в море много лет назад, так что он взял его вдову и маленького сына в свой дом, и одарил их милостью. Отдал племянника к лучшим учителям, и тот со временем обещал стать неплохим мореходом, несмотря на то, что подвизался в качестве фехтовальщика. Юноша достиг в этом искусстве немалых успехов, а также и в искусстве ночных попоек с приятелями, чем изрядно волновал женскую часть дома. Азаггар же лишь усмехался: он по молодости вытворял ещё не такое.

— Конечно, эльф говорит глупости, — осторожно согласилась супруга, тщательно промокая уголки рта белоснежным платком. — Но всё же вы бы показались врачу, господин мой.

— Они никогда ничего не находят, — Азаггар пожал плечами. — Мне просто нужно хорошее плавание, вот и всё. Я уже приказал готовить «Агларабар» к отплытию. Едва минет новолуние, отправлюсь в Умбар. Надо лично обсудить с тамошними лордами кое-какие планы.

Леди наклонила голову в знак принятия.

— Дядя, я бы тоже хотел отправиться в море, — заявил юноша, поднимая глаза от тарелки. — Вступить в права наследства.

В наступившей тишине можно было услышать, как с тихим шелестом ползёт само Время. Долю покойного брата Азаггар взял в управление после его смерти. Лорд-капитан всматривался в племянника, как будто желал вызнать все его намерения. Юноша упрямо смотрел в ответ.

— Не в этот раз, — отрезал Азаггар. — Ты должен получше изучить военное дело. Там, в Средиземье, лежат несметные богатства, но надобно уметь их взять и удержать. Одним фехтованием тут не обойтись. Я определил тебя к лорду Белзагару в гонцы, приступишь к обязанностям как раз после новолуния. Лорд отправит тебя в Средиземье на своём корабле, не в Умбар, южнее, в один из форпостов. Выполнишь его поручение должным образом — продвинешься по службе.

— Средиземье? — вдова тревожно посмотрела на главу семейства, скомкала салфетку. — Но… Агларазан ещё слишком молод, чтобы ввязываться в войны… Я думала, это будет какая-то придворная должность…

— Глупости, — резко ответил Азаггар, едва сдерживая гнев. — Ему самое время понюхать крови. На Острове для него, видно, нет достойного дела, раз он считает нужным таскаться по сомнительным заведениям и завязывать драки с такими же безответственными юнцами. Настоящая служба научит его уму-разуму.

— Как скажете, милорд, — племянник опустил глаза и продолжил есть, оборвав возражения матери.

«Видать, действительно взрослеет». Ужин закончился в молчании.

Несколько дней ничего не происходило. За три дня до новолуния Азаггар не мог уснуть — его томили дурные предчувствия, и слабость он ощущал больше, чем обычно. Спасаясь от духоты, Азаггар открыл окно. Луна тащила по небу тонкий, бледный серп, почти ничего уже не освещая. Всё поместье было погружено во тьму, и эта тьма ждала, словно хищник в засаде, чтобы наброситься и разорвать человека. «До новолнолуния с вами будет кончено». Мороз пробежал по спине Азаггара, сердце болезненно сжалось, желудок скрутило, лорд согнулся и выплюнул, наверное, со стакан крови. Следом за огнём в животе запылали, казалось, все его внутренности. Лорд хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба, и не мог сделать вдох. Не мог даже позвать на помощь — так и упал, раздирая себе горло, в тщетной попытке начать дышать, но кровь пеной сочилась изо рта. В глазах потемнело, и тело Азаггара забилось в судорогах, в то время как его душа в панике пыталась удержаться в корчащейся оболочке.

Но в тот самый миг в дубовые двери поместья постучали — громко и решительно. Открывший дверь дворецкий отшатнулся — мимо, не обращая внимания ни на слуг, ни на вооружённую стражу, ни на высыпавшее в холл семейство, пронёсся Зигур. Гимилькар же и несколько воинов остались у дверей.

— Именем скипетра! Никому не двигаться с места! — объявил придворный грозно, и добавил обычным тоном: — Не мешайте ему, мы же не хотим, чтобы кто-то пострадал, верно?

— Но какое право вы имеете врываться в частный дом! — возмутился Агларазан. Несмотря на поздний час, он ещё явно не ложился.

— Подождите несколько минут, и вы получите все объяснения, — Гимилькар с трудом заставил себя не улыбаться. Вот ради чего он терпел все выходки и капризы чародея — ради этих моментов, ставивших сильных мира сего на место. Не такое уж важное, по правде говоря.

— Подождите, пока вас не позовут, — придворный давал инструкции прибывшим вместе со стражниками врачам. — Постучите, только тогда входите. Не раньше!

Майрон, просидевший в засаде у самых дверей особняка с вечера, почуял: время пришло. Широко распахнув дверь в спальню Азаггара, демон, не теряя времени, отодвинул личного слугу лорда, испуганно вскрикнувшего, и в два шага оказался у умирающего. Сев прямо на пол, Майрон взял голову человека холодными пальцами, заглянул в потухающие глаза — в самую суть, в Незримый мир, где среди теней ещё трепетал слабый огонёк жизни и души. Комната наполнилась странными звуками — и даже преданный слуга отшатнулся, не в силах сдержать нахлынувший безотчётный ужас. Чародей произносил заклинания на непонятном языке, чётко выговаривая каждое слово, и они отдавались эхом, как в большом зале или пещере. Слуга хотел было звать на помощь — но язык его будто схватило морозом, а ноги сами вынесли из комнаты.

Свет померк, Азаггар очутился будто бы в узком туманном коридоре, ведшем в беспроглядную тьму. Он отчаянно боролся, и всё же неведомая неодолимая сила несла его всё дальше и дальше от знакомого мира, тёплой земли, несла в последнее, холодное, странствие. Ужас был непереносим, тело корчилось в судорогах, а тьма забирала свет, расширялась, и скоро, совсем скоро, лорду предстояло утонуть в ней. Немыслимым усилием воли он ещё держался, словно моряк, брошенный на произвол судьбы в штормовом море. Надежды не было, и трусливая мысль сдаться, чтобы всё это уже закончилось побыстрее, посетила Азаггара. В этот момент он почувствовал что-то ещё, чью-то волю, чью-то песнь. Отвернувшись от тёмного туннеля, лорд увидел нечёткий, смазанный силуэт. Вокруг фигуры шевелились не то слои одежд, не то перья. Только глаза горели нестерпимо ярким пламенем, да кольцо на пальце казалось огненным. Песнь свою силуэт выводил на неведомом Азаггару языке, но смысл понять было несложно: он приказал тьме, и та отступила. Неохотно, огрызаясь, но выпустила человека из холодных объятий. Вместе со светом и звуками вернулась боль — и Азаггар застонал.

Слуга смотрел в щёлку приоткрытой двери, широко раскрыв глаза и боясь сделать вдох: от заклинаний чародея тело господина перестало корчиться, изо рта прекратила течь кровавая пена, казалось, лорд умер — но нет, грудь поднялась, послышался вздох, за ним — другой, третий. Чародей отпустил голову Азаггара, встал, принюхался, раздувая ноздри. Подошёл к столику, где стоял пустой бокал — на ночь лорд имел обыкновение выпивать немного хорошего вина. В этот момент к дверям опочивальни подошли. Чародей кивнул слуге, и тот впустил врачей, присланных королём.

— Позаботьтесь о нём, — демон кивнул на Азаггара.

Подхватив бокал, Зигур бесшумно скользнул вниз.

Гимилькар собрал всех в обеденном зале и настоятельно попросил не покидать его, а королевские стражи, расположившись у дверей, подкрепили его просьбу мрачными взглядами. Сам же придворный прошёлся по комнатам и кладовым. Обнаружив что-то, хмыкнул и присоединился к компании в зале.

— Да что такое, в конце концов! — жаловалась супруга, теребя платочек, вдова поддерживала её за локоть. Бледные, растрёпанные женщины, тем не менее, держались с достоинством. Племянник хмурился, ходил из угла в угол, поглядывая на оружие, висящее между картин с натюрмортами.

Наконец двери открылись, как от порыва ветра, будто бы сами по себе, и Гимилькар, не переступая порога, обвёл всех горящим от торжества взглядом.

— Лорда Азаггара отравили, — сообщил придворный деловито, но женщины замерли. — Яд добавляли медленно, а сегодня вечером дали большую порцию.

— Он умер? — ахнула жена, побледнев. Вся семья подалась вперёд.

— Нет, об этом позаботятся, — в тоне Гимилькара мелькнуло сочувствие. — Он поправится.

— Я немедленно иду к нему!

— Убийца — один из обитателей этого дома, — заявил Гимилькар, и женщина, сделавшая было шаг, замерла. — Не посторонний.

— Но… это невозможно! — вспыхнула вдруг вдова. Она смотрела прямо в глаза Гимилькара, твёрдо и возмущённо.

— И всё же это так.

— Да с чего вы всё это взяли? — Агларазан пришёл в себя и даже сделал шаг к придворному, сверля его взглядом. — Где доказательства? Не думаете же вы, что мы все и его величество поверит подобному вздору?

— Вздору? — Гимилькар зловеще усмехнулся и раскрыл протянутую ладонь — на ней лежал небольшой пузырёк. Племянник нахмурился. — Желаете ли выпить?

— Что это? — резко спросил Агларазан, отшатываясь.

— Нашёл среди снадобий, — Гимилькар показал пузырёк всем. — Осталось совсем немного, только на стенках. И всё же запах довольно характерный.

— Пахнет чесноком, — неуверенно произнесла хозяйка дома.

Дверь вновь бесшумно распахнулась — Зигур скромно встал у стены, поставив бокал из комнаты Азаггара на стол. Гимилькар принюхался к остаткам вина.

— Это яд. Тот же, что и в бокале лорда.

— Чем докажете? — фыркнул Агларазан.

Придворный задумался на мгновение, затем протянул пузырёк вдове:

— Выпейте.

— Я… не… — поколебавшись, вдова медленно протянула руку, взяла пузырёк, поднесла ко рту, чтобы собрать губами последние капли.

— Нет! Мама, не надо! — Агларазан выбил пузырёк из руки женщины, он упал, покатился по каменному полу. Вдова вздрогнула, будто проснувшись, с тревогой уставилась на сына.

— Доказал? — спросил Гимилькар, едва сдерживая улыбку. — Тот, кто вам помогал, недолго будет молчать. В крепком замке умеют разговорить и самых упрямых, а слуга не из этого теста. Вы точно хотите доводить дело до пыток?

— Ты! — юноша некоторое время переводил глаза с Гимилькара на чародея и обратно, а затем, кинув взгляд на офицеров, только и ждавших знака, прыгнул к стене и схватил рапиру.

Стражники тут же перекрыли ему выход, юноша попятился к окну. Но с губ его сорвался тихий стон: там уже горели факелы, вокруг поместья сновали вооружённые люди в одеждах с королевским гербом.

— О, сын, что ты наделал! Это не может быть правдой! — закричала вдруг вдова.

Взглянув на неё, юноша ринулся в окно. Но не к поджидавшим его воинам: выбравшись на узкий карниз, Агларазан полез, используя малейший выступ, вверх — на крышу. Зигур, всё это время наблюдавший, казалось, без особого интереса, сделал то же самое.

— Вам помощь нужна? — вопросил Гимилькар, высунувшись из окна. Сам он видел лишь колышущиеся тени.

— Справлюсь, — донёсся ответ демона, и придворный не смог бы сказать, прозвучал ли он в воздухе, или прямо у него в голове.

— Не убивайте его! — рыдала вдова, заламывая руки.

Супруга же лорда отстранилась от неё и смотрела с презрением.

— Вот, значит, как, — процедила она, обретя дар речи. — Пригрели, что называется, змею на груди! Пару змей. Мы были добры к вам, так почему же?..

— Не волнуйтесь, Майрон… Зигур не убьёт вашего сына, он обещал его величеству доставить преступника живым для суда, — Гимилькар сам принёс безутешной вдове, без сил опустившейся на стул, стакан воды.

— Я… не знаю, — всхлипывала она. — Не знаю, почему! Он никогда не обсуждал со мной, я ничего не знала, поверьте!

— Хорошая же ты мать — не знала о намерениях сына, — припечатала леди. Она отвернулась и решительно зашагала к покоям супруга. Стражи расступились, задерживать женщину больше не имело смысла.

Если бы Майрон и хотел произвести драматический эффект, он не смог бы придумать сцену лучше этой. На тёмной крыше, местами наклонной, друг напротив друга встали два силуэта. Они были почти одного роста и стати, но один — вооружён рапирой, второй — вовсе без оружия. Внизу собрались люди, в свете факелов они пытались разобрать хоть что-то, но, кроме силуэтов, ничего не видели даже самые зоркие.

— Зачем? — вопросил демон с неподдельным интересом.

— Зачем что? Зачем мы здесь? — юношу бесстрастие чародея смущало и пугало больше, чем гнев. — Я не собираюсь сдаваться просто так!

— А какой смысл сопротивляться? — Майрон слегка наклонил голову к плечу, глаза мерцали, словно у большой кошки. — Мы на острове.

— Доберусь до гаваней, там… — юноша осёкся, по неведомой причине беспорядочные мысли, теснившиеся в его голове, вырвались наружу.

— Там сядете на корабль, дав капитану золото, или пробравшись в трюм тайно, — демон вздохнул: такие, как Агларазан, люди, были утомительно предсказуемы. — Вы не думали, что будете делать, если ваш план не сработает, и сейчас паникуете. Не стоит. Но зачем вы вообще это сделали? Ваш дядя протянул бы ещё лет десять-пятнадцать, а затем быстро бы сдал и всё имущество оказалось бы в ваших руках. Почему вы просто не подождали?

— Как бы ты мог это понять? — юноша горько рассмеялся. — Ты же бессмертный, время для тебя не имеет значения. А для нас, смертных людей, не то что десятилетие — каждый год, месяц, каждый день жизни важен! Он хотел отправить меня на войну! Хотел, чтобы я стал таким же дубовоголовым мореходом, как и он сам! А я не хочу! Я — тонкая натура, я хотел остаться на Острове, писать стихи, заниматься живописью, литературой! Но нет, для него это всё несерьёзные занятия, так, глупости, не стоит и время тратить.

Юноша обиженно поджал губы.

— Значит, тебя не оценили по достоинству, и ты решил избавиться от того, кто диктовал тебе, как жить, — Майрон кивнул своим мыслям. — Частый мотив для убийства. Обида и корысть. С этим ясно, а сейчас тебе стоит сдаться. Не затягивай, это не поможет.

Майрон пошевелился в сторону молодого человека.

— Не подходи! Я — лучший фехтовальщик Острова!

Агларазан сделал выпад, чародей слегка отклонился — клинок прошёл мимо.

— Уже нет, — спокойно заметил демон.

Юноша попятился, выставив вперёд рапиру. Он поискал взглядом, как сбежать — нужно только выбраться из ловушки, а там — галоп по полям, он оторвётся от погони, спрячется в лесу, доберётся до гаваней…

— Не выйдет, — Майрон покачал головой почти с сожалением. — И ты прекрасно знаешь, что не сбежишь. Вокруг стражи. Даже если тебе удастся ускользнуть с крыши, дальше ближайшего поля тебе не уйти. Тебя найдут. Но я не дам тебе сделать и этого. Опусти меч.

«Опусти меч». Каждое слово демона отдавалось в голове и глубже — в самой сердцевине. Юноша, и так бледный, побелел. Он чувствовал, что выхода нет, всё кончено, и верил, верил огромной, закрывающей всё небо фигуре. Ужас сковал его — приказ отдало такое могущественное существо, что неповиновение было немыслимым. Он найдёт, да, где угодно отыщет страшным, сверкающим взглядом, бегство ничего не даст, он не прекратит смотреть, выжжет душу до дна, иссушит жизнь. Все планы сразу рассыпались, в голове стало гулко, в груди образовалась пустота. Агларазан выронил меч, и, рухнув на колени, обхватил голову руками, издав крик, наполненный таким отчаянием, что стоявшие внизу содрогнулись.

— Зря не подождал, — заметил Майрон негромко. — Мы бы с тобой поладили.

Он не потрудился даже отшвырнуть рапиру подальше.

Разлепив тяжёлые веки, первое, что увидел Азаггар в лучах рассветного солнца — собственную супругу, тут же вставшую со стула и озабоченно склонившуюся над ним.

— Как вы себя чувствуете, господин?

Но лорд не успел ответить — из-за плеча супруги выглянул он. Зигур.

— Не волнуйтесь, я же обещал — всё будет в порядке, — чародей взял кисть лорда ледяными пальцами, прощупал пульс, втянул воздух, как будто принюхивался. Оттянул веко лорда, глянул. Результат осмотра его удовлетворил.

— Сносно, — наконец смог найти слова Азаггар. Как ни удивительно, это было правдой. Голова слегка кружилась, и ощущалась некоторая разбитость, как после хорошей попойки, но, учитывая обстоятельства, всё было и впрямь в порядке. — Зигур, я… вам благодарен.

После всего происшедшего Азаггар не мог уже тыкать и называть чародея «треклятым эльфом». Он живо припомнил величественную фигуру, жуткую и притягательную одновременно, и вздрогнул.

— Кто вы, Зигур? — спросил лорд одними губами.

— А сами-то как думаете?

Чародей подвинул стул, присел у кровати, пока супруга хлопотала, отдавая распоряжения слугам. Зигур не отрывал взгляда от Азаггара, заставляя его покрываться холодным потом.

— Не меня вам стоит благодарить. А его величество. Я лишь выполнил его пожелание. Видите ли, мне-то гораздо выгоднее было бы промолчать, подождать вашей безвременной кончины и подружиться с молодым наследником — это было бы тем легче, что я знал бы его тайну. Молодые лучше слушают, ум у них гибче, сил больше, а впереди — много лет жизни. А вы, лорд, не сочтите за оскорбление, уже в таких летах, что пора думать о завершении дел земных, а не о новых свершениях. Однако его величество к вам весьма привязан. И только поэтому вы сейчас живы.

— Зачем вы мне это всё говорите?

— Чтобы вы знали свою цену, — Зигур слегка наклонил голову к плечу. — Знали истинное положение вещей и не обманывались бы. Тот глупый спор… Что с ним делать — решать вам. Скорейшего выздоровления.

Чародей резко поднялся, склонил голову в вежливом прощании, и выскользнул за порог. Он ушёл, но страх, поселившийся в Азаггаре темнотой, остался в комнате. Теперь старик в дырявых одеждах с вечно улыбающимся лицом будет, как заботливый слуга, всегда за ним приглядывать. От бессилия хотелось выть. Но… Ведь есть какой-то выход? Мысль Азаггара металась, не зная, что хуже — власть смутной крылатой фигуры или падение в бездну.

— Она ничего не знала, — Зигур задержался на пороге, хозяйка дома замерла, как будто бы запнулась за что-то.

— Как вы поняли? — прошептала она.

— Вы смотрите на её шаль, — чародей слегка пожал плечами. — Если бы вы спрашивали совета, я бы не советовал выгонять её из вашего дома. Может так случиться, что она ещё пригодится. В вашем саду есть какая-то сторожка, я видел ночью.

— Это старый домик садовника, сейчас у него новый, а этот мы используем для хранения садового инвентаря. Она может жить там, если хотите. Но я не понимаю…

— В своё время поймёте, сейчас небольшой толики доверия достаточно, — Зигур вновь поклонился и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Вот и новолуние, — бодро заметил лорд Белзагар.

За столом собралась поредевшая семья: лорд Азаггар, осунувшийся и как-то постаревший, его супруга, держащая спину невозможно прямо, и гости. Гимилькар, в числе последних, прекрасно понимал своё место и старался быть совершенно незаметным. Майрон, как обычно на таких приёмах, практически ничего не ел, лишь из вежливости отщипнул от каждого блюда крохотный кусочек. Белзагар, напротив, отличался отменным аппетитом.

— Время закончить наше пари, — добавил Белзагар в ответ на недоумённый взгляд леди.

— Ах да, пари, — пробормотал Азаггар. — Я, признаться, почти позабыл про него.

— Это немудрено, — кивнул Белзагар. — Столько событий! Однако собрание Гильдии близится, и нам нужно обсудить состав участников. Так как мы решаем, предсказание Зигура сбылось?

— Технически, — подал голос демон, подняв глаза от бокала тёмно-красного. — Предсказание не исполнено.

— Но это же вы спасли ему жизнь, — заметила супруга.

— Тем не менее, правила есть правила, — Белзагар усмехнулся. — Признаю, ситуация необычная. В таких случаях решить должен заключивший пари.

Азаггар помедлил, обвёл взглядом залу. Белзагар смотрел с любопытством — для него всё это было забавой. Демон, которого исход пари касался непосредственно, оставался спокоен. Азаггар заглянул в глаза чародея — холодные, словно море зимой.

— Не могу не признать, — наконец произнёс лорд. — Вы всё ловко провернули. Как вы догадались про яд и про племянника?

— По многим признакам, — демон слегка пожал плечами. — Мелкие детали многое могут сказать опытному взгляду. Упрощая — по запаху. Запах смерти, запах нетерпения и страха. Он думал, что сможет скрыть убийство, использовал такой яд, какой не даёт чётких признаков. Потому ваши врачи не понимали, что происходит. Изобразил бы скорбь, если бы возникли подозрения, быть может, свалил бы вину на кого-то из слуг. Но я-то уже видел такое. А дальше — простая логика: кому выгодно, кто имеет доступ, поведение.

— Ого, да с вами в карты не стоит садиться играть, — хмыкнул Белзагар. — Мигом узнаете, что на руках!

— Это не совсем так работает, — мягко возразил Майрон. — Но политика — такая же игра, не так ли?

— Похоже, — Белзагар наклонил голову.

— Ах, вам бы всё о политике, — вздохнула леди. В строгом чёрном платье, прямая, как насаженная на палку, хозяйка дома была взволнована, хотя изо всех сил старалась не показать этого, скрывая за нарочитой холодностью. — Скажите, Зигур, а вы можете узнать, сколько лет человеку осталось? Каковы, так сказать, естественные пределы его жизни? Какие-то небольшие изменения в организме, вы должны их видеть, не так ли? Можете сказать, сколько лет проживём мы — я, супруг, лорд Белзагар?

Над столом повисла тишина. Гимилькару стало неуютно. Пожалуй, он не хотел бы знать точное число своих лет жизни — так можно воображать, что времени предостаточно, и оно никогда не иссякнет.

— Вы действительно хотите ответа? — демон с интересом посмотрел на леди, обвёл взглядом мужчин. — Могу, но чем дальше до даты смерти — тем ниже точность. В ближайшие десять лет вам всем волноваться не о чем.

— А потом? — Белзагар задал вопрос раньше, чем успел задуматься о последствиях.

Чародей задумчиво перевёл взгляд.

— А потом — можно делать ставки, — демон, кажется, пошутил, но неудачно, впрочем, других шуток Гимилькар от него и не слышал. — Признаки либо проявятся, либо нет. Но одно могу сказать определённо — ваш племянник, лорд Азаггар, мог бы прожить достаточно, чтобы не спешить получить наследство. Нетерпение всё портит.

— А когда придёт срок, можете вы его отдалить? Так же, как сделали это недавно… — леди подалась вперёд в ожидании ответа, не в силах сдержать охватившую её дрожь.

Снова молчание. Гимилькар слышал, как где-то у окна жужжит случайная муха. Демон смотрел на женщину, вертя в руках бокал, золотое колечко поймало лучик солнца, и, казалось, не хотело отпускать.

— Это зависит от многих обстоятельств. Возможно, и смог бы. Если бы ваш племянник был жив к тому времени, это было бы проще. Гораздо проще.

— Так вы знаете…

Белзагар оборвал сам себя, лорды переглянулись. Гимилькар упорно делал вид, что занят ужином. Леди откинулась на спинку стула, почти в обмороке.

— Так что насчёт пари? — вопросил Зигур буднично. Он уже допил свой бокал и только покачал головой, когда слуга предложил налить новый.

— Да, что же вы решили, лорд? — Белзагар, очнувшись, вновь предстал весельчаком, лишь в глубине глаз мерцали искры жадного интереса.

— Технически новолуние наступило, а я всё ещё жив, — Азаггар поджал губы. — Но, полагаю, чародей может пригодиться Гильдии.

— Вот и отлично, — подытожил Белзагар, слегка хлопнув ладонями по столу. — В таком случае, Зигур, приходите на следующее собрание. О времени вас оповестят, место вы знаете.

— Зачем ты вообще полез на крышу? — Ар-Фаразон с интересом смотрел на демона.

— Мне было любопытно, — Майрон чуть пожал плечами.

— Поговорить с преступником ты мог и после ареста, — усмехнулся король.

— А зачем ждать? — Майрон наклонил голову к плечу. — Я хотел поговорить с ним в естественных условиях. Узнать мотивы.

— Обычные, — Ар-Фаразон вздохнул. — Очевидно, он хотел получить своё наследство. И заодно прибрать к рукам имущество дяди.

— Это правда, но не вся, — демон сверкнул глазами. — Не золото настоящий мотив. Он хотел управлять своей жизнью сам.

— Но зачем для этого убивать? — король приподнял бровь.

— В этом и состоит вопрос, — Майрон не отрывал глаз от короля. — Мог бы просто уйти. Но на такую жизнь нужны средства. И убийство показалось ему более лёгким способом заполучить их.

— Жадность, банальная жадность.

Король поморщился, пробежал пальцами по краю стола. Майрон чего-то недоговаривал, но лезть в мысли демона сейчас было бы слишком расточительно.

— Взгляни на это, — Ар-Фаразон выудил из груды бумаг на столе какой-то листок.

— Прошение лорда Азаггара, — констатировал Майрон, пробежав глазами ровные строки. — Он просит ваше величество отложить казнь единственного родича.

— Твоя работа? — в ответ демон почтительно наклонил голову. — Вижу, что твоя. Азаггар — упрямец, я хорошо его знаю. Зачем, Майрон?

— Лорд Азаггар — верный вам человек. Вы ведь заинтересованы в том, чтобы он прожил как можно дольше?

— Возможно, — король побарабанил по столу, размышляя. — Старая гвардия, он знал ещё моего отца. Хочешь получить его племянника? Конечно, хочешь. Но я не дам разрешения применять тёмную магию. Не здесь, не на Острове, не к адунаим. Наша кровь — не кровь дикарей, Майрон. Я не позволю её растрачивать на такие вещи.

— Вы предпочитаете, чтобы она просто ушла в землю? — демон уставился на Ар-Фаразона. — Впрочем, как пожелаете. Но когда ваше величество захочет продлить жизнь этого старого дурня, простите за выражение, я только разведу руками — это не будет уже в моей власти.

— И не изыщешь иной способ выполнить королевскую волю? Брось, Майрон, это не в твоём стиле, — Ар-Фаразон усмехнулся.

— Не всегда желания и возможности совпадают, — демон качнул головой. — Из ничего обычно и выходит ничего, ваше величество. Если вы прикажете садовнику развести розовый сад, сможет ли он сделать это, не имея саженцев роз или хотя бы семена? На этой стадии творения нужны инструменты и материалы.

— Не нравится мне, когда ты про знатного адунаи так говоришь, как про машину какую-то. Как будто речь идёт об износившихся деталях, которые можно заменить, просто вынув из одного и отдав другому.

— В какой-то степени это так и есть, ваше величество. Я обещал не лгать вам и не скрывать правду.

— Куда же мы уйдём с эдакой философией, — король вздохнул. — Ладно, казнь Агларазана я отложу, но на твои опыты его не отдам. Пока.

— Как пожелает ваше величество, — демон склонился ещё ниже, и, повинуясь наклону монаршей головы, выскользнул из королевских покоев.

16.

Знание джинна — не человеческое. Взяв его, ты станешь тенью в мире людей.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

Высоченные здания, широченные прошпекты — столица встречала путников, словно только что одетая к завтраку почтенная мать семейства. Но удивительно: теперь Абраилю всё это великолепие не казалось таким уж большим. Высокие здания, не чета провинциальным домикам? Что они тому, кто видел вздымающиеся ввысь утёсы севера! Что прошпекты, ведь Абраиль видел бескрайние изумрудные луга, простирающиеся до самого моря! Теперь столица казалась юноше даже тесноватой, словно он её немного перерос, как любимый старый камзол. И все же было бы неплохо принять настоящую ванну — подумал Абраиль. Горячую, с плотной взбитой мыльной пеной. Кое-какие преимущества в цивилизации всё же наблюдались.

Вдруг конь его мотнул головой, всхрапнул и резко остановился. Абраиль чуть не вылетел из седла. И тут же услышал:

— Стой, куда! Вот же глупец, зачем под копыта лезешь? Гляди, побеспокоил господина.

Юноша глянул вниз: причиной переполоха стал слуга из младших. Низенький и смуглый, как все они, но не из самых тощих. Видно, хозяин попался добрый. Раб из низших — чётко произнёс голос в голове, с интонациями Первой. Абраиля дёрнуло, будто бы он погладил кота против шерсти и тот выдал это покалывающее до самого локтя ощущение. Только обожгло не руку, а всего Абраиля, от макушки до пяток. Он смотрел, как хозяин тащит раба из-под копыт, как ругает его, как даёт подзатыльник, как извиняется перед Абраилем, как раб извиняется тоже, как оба кланяются. Опора ускользала из-под юноши, весь мир завертелся, точно на огромной карусели.

Абраилю захотелось оглянуться, по возникшей за последние месяцы привычке, но сделать этот привычный жест показалось страшным. Сжав зубы, юноша обернулся. Шесть сидели на своих конях, с невероятно прямыми, как обычно, спинами. В своих пёстрых нарядах и злато-серебряных украшениях они походили на каких-то чужеземных дочерей вождя из сказок. Первый взгляд на раба — полное презрение. Абраиль почти услышал: «Дурак. Что же ты так покорно терпишь? Какой ты жалкий». Второй — на адунаим-рабовладельца. Опасно-хищный. «Вы разоряли наши земли веками. Теперь пришёл черёд вам потерять». Третий — на самого Абраиля. Взгляды сразу потеплели, даже у Азулы. Мягкость, немного насмешки, снисхождение. Так смотрят на младшего, недопечёного и непутёвого, но всё же братца.

— Чего стоите, молодой господин? Препятствий на пути нет. Высокая госпожа ждёт нас, — протянула Первая насмешливо.

Третья, Четвёртая и Пятая тут же заулыбались, показывая белоснежные, ровные зубы. Даже Азула подняла уголки рта. Только Горза за своей вуалью по-прежнему смотрела куда-то вниз, не замечая людей. Теперь Абраиль понимал её молчание. Понимал роль каждой в придуманном ими самими спектакле. Понимал значение идеально прямых спин. Да, склониться они могли, могли и упасть в пыль. Но внутри… Сталь. И достоинство.

— Прощаю, — бросил юноша неловкому рабу и ещё более неловкому его господину.

У Абраиля никогда не было ни братьев, ни сестёр, не считая кузена. Но он точно знал значение каждого взгляда жриц, теперь — знал. Как будто бы их и в самом деле связывала незримая, прочная нить. Осанвэ? Теперь они читают мысли друг друга? Абраиль не был уверен. Но тёплое чувство, растёкшееся по его телу, было приятным. Оно защищало и от холода пустоты, и от болезненного знания. Нет, от знания не защищало, но как будто бы придавало сил. Абраиль был не один. Теперь у него — шесть сестёр, старших. Рабынь королевы, рабынь Острова. Служанок Саурона. Жриц Тьмы.

— Заметки ещё нужно приводить в порядок, но доклад я уже написал, — Абраиль, волнуясь, протянул королеве аккуратно заполненные листы. Не одну ночь корпел он над ними, в походной палатке, склоняясь над складным столом.

— Вы совсем не отдохнули, — мягко упрекнула Ар-Зимрафэль. Она вглядывалась в юношу так же внимательно, как и Первая, словно искала изменения. — С корабля — на бал?

— Не хотел попусту терять время, моя госпожа, — Абраиль действительно напросился на аудиенцию, не успев не то что ванну принять, а и переодеть дорожное платье.

По знаку королевы он кратко изложил содержимое доклада, особенно упомянув случай со служанкой-убийцей. И самоубийцей.

— Понимаете, всё это обращение, оно лишает людей достоинства, — Абраиль было заспешил, но заставил себя остановиться, говорить чётко, глядя прямо в синие глаза. У Ар-Зимрафэль они были не просто синими: глубокого цвета вечернего неба, или ночной фиалки. Редкий цвет. — Как будто бы они не люди, а какие-то двуногие животные. Это… омерзительно. Адунаим не должны так поступать. Разве наша мудрость, и иные достоинства дадены не для того, чтобы улучшать и исправлять мир? Зорафара точно нельзя привлечь к ответственности?

— Увы, — Ар-Зимрафэль грустно покачала головой. — Та служанка совершила убийство — по законам и обычаям хозяин мог её наказать соответствующим образом. Потом она сама завершила свою жизнь. Было ли что-то между ней и убитым слугой — уже никто не узнает. Да если бы и было, бездействие — не основание для наказания лорда.

Всё это Абраиль уже знал, но, услышав из уст королевы, как будто бы открыл заново.

— Достоинства нам даны как награда, но я понимаю, о чём вы говорите, — Ар-Зимрафэль вздохнула, во взгляде появилась жалость. — Но… Видите ли, невозможно вернуть былые времена одним росчерком. Даже десятками указов — нельзя. Нужно, чтобы люди сами этого захотели, понимаете? Иначе они будут сопротивляться. Следовательно, необходимы другие изменения — внутренние. Это более прочная основа.

— Но как люди увидят, что они творят зло? — хотя Абраиль был единственным посетителем, он почувствовал прикосновение к плечу. «Первая». — Если то, что они делают — совершенно законно, и другие делают точно так же, как они узнают?

— Это хороший вопрос, — королева на минуту задумалась. — Полагаю, личный пример, беседы и хорошие книги способны постепенно исправить нравы. Я соберу нескольких лордов и леди, расскажете им о своём путешествии?

— Если вы пожелаете, — Абраиль смотрел на королеву. — Не знаю, будет ли со всего этого толк, моя госпожа. Вы пригласите лорда Зорафара с семейством?

— Не сейчас, — мягко ответила Ар-Зимрафэль. — Мне нужно всё как следует обдумать. Посмотреть сначала на тех, чьи умы не такие закостенелые.

Внезапно Абраиль увидел: небольшой кружок вокруг королевы, все такие благородные, говорят о том, что с младшими нужно обращаться лучше. Гуманнее. Не просто заставлять работать, а и приобщать к великой культуре Острова. Читать книги. Конечно, такие, какие они способны понять. Модным авторам государыня даст темы для написания новых романов. Возможно, кто-то, прочитав их, решит обращаться с низшими не так грубо. Поймёт, что у них тоже есть чувства. Но в целом — ничего не изменится.

Плечо Абраиля снова сжали, и он понял: нет, не Первая. Другая. «Королева слишком зависит от тех, кто не хочет ничего менять, кого и так всё устраивает. Лорды, леди. Их слуги. Почти весь Остров». Мёртвая девушка, казалось, сейчас сломает Абраилю плечо.

— Есть ли время у тех, кто прямо сейчас страдает? — Абраиль смотрел, не отрываясь, и во взгляде королевы что-то дрогнуло: казалось, на миг она хотела отвести глаза. — Скажите, разве чтобы остановить занесённую руку, нужны беседы, разве так необходимо, чтобы занесший прежде сам осознал, что он делает?

— Езжайте домой, отдохните, — Ар-Зимрафэль печально, но по-дружески улыбнулась. Раньше юноша был бы на седьмом небе от одной такой улыбки. — Заметки подождут. Я благодарна вам за быстрый доклад, Абраиль. Но вам нужен отдых. Ступайте.

— Как вам будет угодно, ваше величество, — Абраиль поклонился, играя роль преданного слуги. Но внутри всё онемело.

Первым у ворот поместья Абраиля встретил Тевильдо. Кот вроде бы стал больше с момента их последней встречи: не только толще, но и выше, и длиннее.

— Экий ты тяжёлый, — посетовал Абраиль, взяв кота на руки.

Тот, кажется, был рад: тёрся головой и мурчал непрерывно, почти закрыв жёлтые глазищи.

— Фу, Абраиль, какой ты грязный, ещё и шерсть, — произнёс Гимилькар вместо приветствия. Он сморщил нос и демонстративно достал надушенный платочек. — Ванна уже нагрета, не медли.

— Как ты узнал, что я приехал? — не удержался от вопроса Абраиль.

— Птичка напела, — Гимилькар слегка усмехнулся.

Абраиль улыбнулся: кузен в своей манере напустил на себя вид человека, осведомлённого о таких вещах, кои другие и вовсе не ведают. Но сейчас юношу это совершенно не раздражало. Нежась в горячей ванне, сдувая с ладоней плотно взбитую мыльную пену, Абраиль думал: «Вот я и дома».

Обедали вдвоём, не считая Тевильдо. Он, по своему обыкновению, бродил вокруг стола, время от времени издавая требовательное «мяв!».

— Не давай ему ничего, — проворчал Гимилькар. — Знаешь, что ему готовят? Грудку в соусе, печёнку в вине — хоть на княжеский стол подавай. Брысь!

Обиженно мявкнув, Тевильдо легко взлетел на подоконник и растянулся там, на солнышке, отвернувшись от злых людей, не дающих бедному голодному котику своей, наверняка вкуснейшей, еды.

Майрон не спустился, и Абраиль не почувствовал разочарования. Это людям, да и то не всем, было свойственно встречать, обнимать, ну или хотя бы говорить тёплые слова. Майрон не был рассержен на Абраиля и ему не было всё равно. Он ждал, но по-своему. Сейчас Абраиль это понимал, как никогда раньше. Джинн.

— Ты не представляешь, какой тут был переполох, — Гимилькару не терпелось поделиться больше, чем слушать Абраиля. Юноша не возражал.

Кузен, делая паузы и поглядывая со значением, рассказал о Гильдии Морестранников, об упрямце Азаггаре и о пари лорда Белзагара.

— Капитан Азаггар, между прочим, был в составе флотилии, — заметил кузен. — Слышал Песнь, но так и не понял ничего, представляешь! А уж кто позаботился, чтобы капитана Нимрузира там не было — государь или лорд Белзагар — кому ведомо?

Гимилькар пожал плечами и яростно ткнул вилкой в кусок мяса. В винном соусе.

— Они так и не встречаются? — вопросил Абраиль. Ему не надо было называть имён — кузен всё понял с полунамёка. Вообще-то это было страшной тайной — встречи Майрона и Нимрузира. Абраиль узнал как-то случайно, даже не помнил, от кого. Не от Майрона — тот не обсуждал людей. Не от Гимилькара.

Придворный чуть качнул головой. Промокнул капельку соуса с рукава салфеткой. Продолжил рассказ, всё больше воодушевляясь по мере его течения. Ну ещё бы — Гимилькар ведь становился в нём главным действующим лицом. Разоблачил заговор, поймал убийцу! Абраиль, отдав должное гимилькаровой сообразительности, спросил, подавшись вперёд:

— Как ты думаешь, Азаггар был при смерти? Или… уже…

— Не знаю, — быстро ответил Гимилькар, опуская взгляд в тарелку. В ней оставался последний кусочек, который придворный принялся гонять, словно открыл сезон охоты на лис. — Он вошёл в спальню один, и не велел никому входить. Когда вышел, Азаггар был без сознания, но жив. Я не знаю, что там произошло. И знать не хочу.

С этими словами Гимилькар наконец насадил кусочек мяса на вилку и отправил торжественно в рот.

— Господин сейчас в кабинете? Или в библиотеке?

Вопрос, заданный Абраилем слуге-южанину, был важным. В кабинете Майрон работал и не терпел, когда его отвлекали. Возможно, даже пожар или потоп демон не счёл бы уважительной причиной. Библиотека — другое дело: от чтения отрывать дозволялось, если причина была веской. Конечно, Майрон не потерпел бы, если бы Абраиль или кто другой заявились бы просто так, только чтобы увидеться после трехмесячной разлуки. Но причина у Абраиля была.

— В библиотеке, — произнёс слуга, не поднимая головы. Он так и застыл в поклоне. Абраилю мучительно захотелось, чтобы слуга выпрямил спину, посмотрел бы дерзко. Но харадец не проходил обучение в Храме, не указывал вождям.

— Хорошо, благодарю.

Абраиль не велел слуге доложить, он просто постучал в неплотно прикрытую дверь и вошёл, едва дождавшись разрешения. Майрон ничуть не изменился: всё такой же собранный, спокойный, с книгой на коленях. «Разве он не перечитал их все?» — зачем-то подумал Абраиль. Юношу охватило знакомое чувство: в серых глазах прятались искры багрового пламени, и Абраиль сразу же почувствовал, как пол уходит вниз. Тевильдо, проскользнувший в дверь вслед за Абраилем, чуть ли не у него под ногами, принялся тереться теперь о ногу хозяина. Майрон, не отрывая взгляда от Абраиля, опустил руку на голову животного.

— Можно, я… сяду здесь, — Абраиль указал на место, по которому сейчас топтался кот. У ног Майрона.

— Да, — коротко заметил демон.

Осторожно выдохнув, Абраиль сел, скрестив ноги. Так, как научили его сёстры. Но головы не склонил.

— Я многое видел, — Абраиль невольно сжал пальцы правой руки. — Я помню, что испытывал, читая Айнулиндалэ. Музыка, гармония. Невыразимо прекрасная. Но вокруг я вижу другое. Это… не то. Совершенно. Не Музыка, какие-то обрывки.

Абраиль перевёл дух — сердце колотилось о рёбра слишком часто и сильно. А демон ждал, терпеливо и неумолимо. Словно бы вся вечность была в его распоряжении.

— Я дерзаю просить вас научить меня слышать Музыку, — Абраиль сдерживал слова, которые просились вылететь слишком быстро и сбиться в какую-то мешанину. — Различать, где гармония нарушена. И силы, чтобы что-то с этим сделать. Чтобы исправить.

Теперь всё. Абраиль ждал ответа, забыв дышать. Ему казалось, что Майрон просто вернётся к книге, так нелепо прозвучала просьба. Кто он под взглядом бессмертного духа — червяк, букашка, мотылёк, птенец желторотый? Но демон продолжал смотреть.

Птенец. Дорос, наконец-то. Птенец говорит искренне. Но и играет в игру. Опасную.

На миг Майрон увидел себя — не в этом облике, конечно, но в той же позе. У ног. И просил о том же. Имея в виду то же самое. Узнавание мелькнуло почти болезненным уколом. Ничего, мальчик, тебе не придётся делать выбор, перед которым оказался когда-то я. Я не такой.

— Я могу научить, — слова падали тяжело, словно свинцовые. Искры в глазах разгорались ярче. Кот ходил, тёрся то о Майрона, то об Абраиля. — Но ты понимаешь, у кого ты просишь? Кто я в тех преданиях, что ты прилежно изучал с детства?

— Помню, — прошептал Абраиль. Его кидало то в жар, то в ледяной холод.

— Назови имена, вслух, — потребовал демон.

На миг у Абраиля перехватило дыхание. Он пошевелил губами, но звуки как будто бы застряли в горле: они изо всех сил держались там, трясясь от ужаса.

— Гортаур Безжалостный, Саурон Ужасный. Владыка Оборотней и Вампиров. Правая рука Врага, — звуки выстроились в чёткую линию, каждый — на своём месте, словно воины.

— Верно, — Майрон кивнул. Он явно получал удовольствие. — Так ты у Безжалостного и Ужасного просишь научить?

— Нет, — Абраиль сказал от сердца, не от разума, раньше, чем успел подумать. — Не у Гортаура, не у Саурона. Не у слуги Врага. У Айну Майрона. Того, кто был до этого мира. Творца великой Музыки. Того, кто пел в хоре. Того, кто помнит Музыку лучше всех в смертных землях. Того, кто пришёл в Арду в начале времён и остался в смертных землях. Из любви.

Коту надоело, и он принялся бродить по библиотеке, подняв хвост и обнюхивая все углы.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — Майрон наклонился вперёд, почти соприкоснувшись лбом с Абраилем. — Моё знание полностью изменит твой взгляд на вещи. Ты не сможешь забыть и видеть так, как раньше. Даже если возненавидишь и захочешь забыть — не сможешь. Подумай ещё раз.

— Я хочу знать, — твёрдо произнёс Абраиль, глядя прямо в колдовские глаза. Решение принято давно, так чего тянуть?

— Хорошо, — Майрон откинулся на спинку кресла, протянул руку, положил её на макушку Абраиля, резко вдохнул — как будто принюхивался. — Да будет так. Я научу тебя, Абраиль, сын Адунафара, потомок Лутиэн.

Потомок Лутиэн. Только сейчас Абраиль понял, что происходит. Но пути назад уже не было, да он и не хотел возвращаться. Азарт захватил его чуть более, чем целиком.

— Тевильдо, сюда.

Услышав голос хозяина, полосатый кот, помедлив, по кошачьей привычке, несколько мгновений, подошёл и развалился на коленях у Майрона, уютно урча. Без лишних предисловий демон пропел несколько звуков: длинные, меняющие тональность, то ли слова на неведомом языке, то ли пение невиданного инструмента. Комната перед глазами Абраиля качнулась, и он словно оказался в воде. Но теперь ощущения не пугали. Напротив, юноша последовал за ними, не пытаясь нащупать твёрдую точку опоры. Мир преобразился: цветов и света стало меньше, контуры предметов смазались. Казалось, будто бы всё вокруг — колышущиеся, шепчущие тени. Абраиль не без дрожи взглянул на Майрона — не мог не взглянуть. Как ни странно, демон не превратился в нечто другое, выглядел он так же, как и обычно. Только цвета все исчезли, черты лица обострились, а глаза превратились в два огненных озера. За спиной у демона что-то колыхалось, похожее на плащ со множеством складок.

Но главным было даже не это. Вокруг Майрона пространство искажалось, словно в линзе. Вся комната, а может, весь мир стремились к нему, как к центру. Теперь юноша понял, почему чувствовал приближение демона, почему ощущал себя щепкой в водовороте. Абраиль взглянул на свои руки — они светились, слабо, но отчётливо, как светлячки, чистым голубоватым светом. Тевильдо тоже светился, но иначе — бледно-зелёным.

— Сделай то же, что ты делаешь, когда используешь дар, — мягко приказал Майрон.

Абраиль осторожно погладил кота. К его восторгу, образ серебристого ручейка тоже воплотился буквально. Тевильдо заурчал, сощурив глаза и подставив необъятный полосатый бок. То есть Абраиль помнил про полосатость, но сейчас кот казался совершенно чёрным, по шерсти бежали волны зелёного. Беловатое свечение юноши собралось каплями, и смешалось со свечением Тевильдо, отчего кот засиял чуть сильнее.

— Твой дар — делиться жизненной силой, — пояснил Майрон. — Но часто проблема не в том, что её не хватает. Воля существа по разным причинам не может распределить свою собственную жизненную силу равномерно. А ты умеешь не только делиться, но и указывать воле, где её избыток, где — недостаток.

Посмотрев внимательнее, Абраиль понял, что Тевильдо светится неравномерно. Голова и лапы — сильнее боков и живота. Майрон провёл рукой от ушей до хвоста, тени вокруг кота пришли в движение. Они как бы приподнимались, раскрывались, словно лепестки. Оказалось, что кот — существо многосоставное. Он состоял будто бы из нескольких оболочек, каждая выглядела как призрачный Тевильдо. Оболочки эти были связаны, сшиты множеством нитей так плотно, что Абраиль и не заметил бы, если бы Майрон не потянул за них, как за ткань.

— Их много, тысячи, — заметил демон на молчаливый вопрос юноши. — Но важны только несколько десятков. Теперь смотри внимательно.

Майрон потянул — нити натянулись, и, не выдержав, стали рваться. Тевильдо было дёрнулся, но демон щёлкнул кота по носу, и тот затих. Абраиль склонился над животным, ощущая одновременно и ужас, и жгучий интерес. Призрак Тевильдо недоуменно крутил головой, а тело обмякло и не дышало.

— Он умер?

— И да, и нет, — Майрон указал на сжимающуюся и разжимающуюся слабосветящуюся тень внутри потемневшей оболочки кота. — Сердце бьётся ещё несколько минут после прекращения дыхания. Умирание — это не один миг, это процесс. В естественных условиях он растягивается на часы или дни. Впрочем, что считать границей. Старость? У вас, с вашим быстрым старением, я бы сказал, что начало умирания — первые предвестники приближающейся старости. Дрожь в руках по утрам, потеря остроты зрения и всё прочее. Но до разрушения связей тела и души, которое вы, собственно, и зовёте смертью, проходит лет десять-двенадцать. Это интересный процесс, его для удобства можно разделить на несколько стадий.

— Но без дыхания его сердце остановится? — Абраиль внимал, однако беспокойство за судьбу кота перевесило. Юноша вновь коснулся животного, вливая серебряные капли, заставляющие сердце выровнять ритм.

— Разумеется, — спокойно подтвердил демон. — Воля обычно связана с духом. Убери дух — и тело перестанет выполнять свойственные ему функции. Но можно оставить дыхание и все функции тела, а дух убрать.

Майрон повёл рукой, приведя в движение целый ворох теней. Призрачный Тевильдо по-прежнему ничего не понимал: с него с тихим шорохом, как внешняя оболочка луковицы, слетел призрак, едва заметный, и прикрепился к телу. Абраиль успел заметить искры — это нити стали расти, скрепляя тонкие оболочки. Юноша постарался влить свои капли силы именно в них. Бок кота зашевелился.

— Но… — Абраиль пытался подобрать слова. — Что такое тело, живое, дышащее, но без души? И что тогда придаёт телу жизнь, волит ведь дух?

— Хороший вопрос, — Майрон удовлетворённо кивнул. — Можно ли вообще назвать тело живым, если функции есть, а духа — нет? Тело без духа может перекачивать кровь, дышать, двигаться. Может даже стремиться к удовлетворению простейших потребностей: к еде, к укрытию, даже к размножению. Правда, если о потомстве нужно долго и сложно заботиться, тела без духа на это уже не способны. Чего же они лишаются?

— Разума, — Абраиль взглянул на призрачного Тевильдо. — Чего-то, что мы называем индивидуальностью. Если тело Тевильдо будет существовать в разрыве с духом, будет ли это тот же Тевильдо? С его особыми привычками, отношением к миру и к нам всем?

— Ты сможешь это проверить, — спокойно заявил Майрон. — Какие из привычек животного связаны с телом, а какие — с духом. Для этого достаточно оставить Тевильдо в разделённом виде.

— Если можно — не сейчас, — пробормотал Абраиль. Тело без души, выглядевшее, как Тевильдо, двигающееся, выпрашивающее печёнку, но бездушное, пугало его до безумия.

— Как хочешь, — Майрон слегка пожал плечами. — Когда-то тебе придётся это сделать, но будем двигаться постепенно. Сшивай.

Демон подтолкнул призрак кота к его собственному телу. Абраиль тут же влил серебряные капли в самые толстые, живые, шевелящиеся нити, и с радостью ощутил, как кот дёрнулся, будто просыпаясь от тяжёлого сна.

— Ай! — лёгкое покалывание в руке юноши сменилось острой болью: это Тевильдо, не разобравшись, вонзил в Абраиля острые иголки зубов.

— Тевильдо, — протянул Майрон укоризненно. Кот выпустил руку, но смотрел недобро, плотно прижав уши к голове и дёргая кончиком хвоста. Он явно считал виновником всех своих неприятностей Абраиля. «И не так уж неправ», — подумал юноша.

Сколько раз ещё Майрон извлекал душу из полосатого тельца, Абраиль сказать не мог — бросил считать на разе пятом. Или шестом. Но с каждым разом он всё увереннее нащупывал нужные нити. Не все важные нити были толстыми, но однажды распознав нужную, Абраиль уже её не терял. Майрон, казалось, обладал безграничным терпением: снова и снова он вытаскивал душу, толкал её к телу, показывал Абраилю нити, сшивал сам, если не получалось у ученика. Не ругал за неудачи, только говорил: «Попробуй ещё». Юноше хотелось освоить все премудрости не из страха и не из желания похвалы даже, а чтобы знание, так бережно передаваемое, впиталось полностью, до последней капли. Как горсть родниковой воды в жаркий день.

А потом Абраиль проснулся. Когда он заснул, или скорее, провалился в сон, сказать тоже не мог — возможно, после очередного сшивания. Или даже во время него. «Тевильдо, наверное, совсем сбит с толку и зол», — подумал юноша немного виновато. «Угощу его самой вкусной печёнкой. Гусиной. А гуся того откармливали орехами и марципанами…» Тут Абраиль вздрогнул и открыл глаза. За окном библиотеки небо стало серым перед рассветом. Свечи догорели, но темно уже не было. Юноша так и сидел на полу. А вот голова его, недавно ещё мирно посапывающая, и даже, возможно, пускавшая слюни, лежала не на подушке — на коленях. Майрона.

«Его нельзя касаться». Ужас пронзил Абраиля, он отшатнулся, попытался встать, но ноги затекли, и он неуклюже распростёрся на полу, не зная толком, как исправить то, что он наделал.

— Простите… Я не хотел… — плохо, Абраиль, давай ещё раз. — Чем я могу искупить свой проступок?

— Но ты не сделал ничего недолжного, — Майрон чуть пожал плечами. Спокойный, как обычно. «А он ведь видел так несколько часов». — У людей плохо с чувствительностью и с волей, но есть одна прекрасная черта — самосохранение. Когда тело понимает, что дальнейшее истекание жизненной силы причинит ему вред, оно просто… останавливается. Засыпает. Лишается сознания. Само, безо всякого участия духа. Этот барьер можно преодолеть, но сейчас он скорее тебе на пользу. Защищает тебя. Так что всё хорошо. Иди, досматривай свои сны в постели.

— Так я… могу снова прийти? — пробормотал Абраиль ошалело.

— Разумеется. Тебе ещё многое предстоит узнать.

Майрон кивнул Абраилю и снова раскрыл какую-то толстенную книгу. В углу умывался Тевильдо. Злобно зыркнув на Абраиля глазами-блюдцами, кот отправился прямиком на колени хозяина — наверняка жаловаться.

Когда было надо, Первая умела стать совершенно незаметной. Набросив самую невзрачную накидку, сняв все украшения, кроме одного тонкого серебристого колечка, украшенного хризолитом, покрыв голову и почти сгорбившись, жрица, бесшумно ступая босыми ногами, кралась от двери к двери. Иногда она пряталась в нишах, иногда — шла прямо посреди коридора, как человек, спешащий по господскому поручению. Стражи скользили по ней ленивыми взглядами и тут же отвлекались на что-то другое. Оказавшись перед нужной дверью, девушка помедлила. Как будто бы не была уверена в правильности своих действий. Но всё-таки вошла.

— Господин! — старшая из жриц распростёрлась на прохладных мраморных плитах.

Джинн, увлечённо копавшийся в каком-то хитроумном приборе, молча уставился на неё. Шевельнул пальцами — говори.

— Праправнучку моей сестры опозорили, — быстро заговорила Первая, подняв голову. — У неё отняли честь. Она отомстила обидчику, но сама умерла. Однако виновен другой. Её хозяин. Он знал, и не препятствовал. А хозяин дома отвечает за своих слуг, это наш древний закон. Кровь сестры взывает о справедливости.

Первая вновь распростёрлась на полу. «Я услышал» — прошелестело эхо. Майрон молча отвернулся и снова занялся своим механизмом.

— Дура! — Вторая не могла сдержать гнев. Кулаки крепко сжаты, глаза сверкают, а через белила на скулах проступают красные пятна. Казалось, она хотела ударить Первую. — Ты всех нас погубишь! Что за слезливая история, тьфу!

— Она должна была стать жрицей, — упрямо повторила Первая, вытирая слёзы. Остальные девушки пытались её утешить. — Вместо этого она позаботилась обо мне. Это долг крови, понимаешь? Я должна была позаботиться о её детях.

— Твоя сестра мертва, — припечатала Вторая. — И её потомок тоже. Все они умерли, в отличие от нас. Чего ты ждала от джинна? Что он засыплет песком и пеплом глаза этим высоким людям? Наша возня ему совершенно безразлична. Счастье, что он обратил внимание на твои слова не больше, чем на писк комара. А мог и прихлопнуть. Хватит реветь!

— Ты совершенно права, — Первая со вздохом вытерла слёзы. — Но помни о пророчестве. В тот час, когда джинн посмотрит на другого с вожделением, знай: твои дни сочтены. А он смотрит.

— Только непонятно, что мы-то должны делать, — проворчала Вторая, медленно остывая. — В Книге об этом ничего не сказано.

— Ах, если б знать! — воскликнула Третья.

Майрон закончил настройку глубокой ночью. Гимилькар давно спал в одном из многочисленных дворцовых покоев. Тщательно протерев руки тряпицей, демон направился к своему недрёманному стражу. Но на полпути свернул в совершенно другое крыло.

Дверь в залу, где спали девушки, аккуратно приоткрылась, впустив бесшумную высокую тень. Первая очнулась, только когда её потянули за ногу.

— Господин! — в священном ужасе все шестеро, как были, в ночных одеяниях, распростёрлись на полу.

— Послушайте, — Майрон сел на кровать, жрицы устроились на полу, внимая с приоткрытыми ртами. — Я понимаю: вам не нравится, что корабли с чёрными парусами забирают ваших соплеменников и уводят их в рабство. Мне это тоже не нравится. В будущем не будет рабов, совсем. Вместо них будут работать машины. Копать землю, добывать руду, даже строить — всё это будут делать машины. А люди будут жить счастливо. Я такой мир строю. Конечно, пройдёт ещё немало поколений, прежде чем это случится. Но начало уже положено. Здесь. Сейчас. И вы — часть Замысла.

Жрицы благоговейно молчали, казалось, даже не дышали, чтобы не потревожить священную тишину. Не прощаясь, Майрон выскользнул в освещаемые редкими кристаллами коридоры. Жрицы переглянулись.

— Он совсем… совершенно ничего не понимает, — выдохнула Пятая и тут же зажала себе рот руками.

— В точности, как в Книге, — благоговейно заметила Четвёртая. Третья энергично кивнула, на тёмном лице не играла, как обычно, белозубая улыбка.

Даже Первая и Вторая, казалось, были ошарашены. Обменявшись взглядами, девушки одновременно пожали плечами.

— Что ж, если ответов нет, придётся искать их самим, — заявила Первая решительно. — А сейчас — время сновидений.

Обычный распорядок дня танцовщиц нарушила сама королева. Войдя в уголок сада, где они обычно репетировали или отдыхали, Ар-Зимрафэль вызвала подобие маленькой бури. Ей тут же наперебой принялись предлагать и стул поудобнее, и скамейку для ног, и фрукты, и чай — и всё одновременно.

— Нет, мне ничего не нужно, спасибо.

Королева сама уселась на маленькую табуреточку. Светлое платье опустилось в траву, которая наверняка оставит следы. Повелев кивком головы удалиться и фрейлинам, и слугам, Ар-Зимрафэль осталась наедине с танцовщицами, чинно рассевшимися полукругом.

Кали. Азула. Ломи. Йоза. Зара. Горза. Первая. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.

— Как прошло путешествие?

Девушки едва заметно переглянулись.

— Всё благополучно, госпожа, — откликнулась Кали. Первая, она всегда начинала говорить первой. Иногда и единственной.

— Мы получили большое удовольствие, — добавила Азула. И это правда.

— И встретили много такого, чего лучше бы и не было, — Ар-Зимрафэль печально улыбнулась. — И мне очень жаль. Что я могу сделать для вас? Может быть, вы хотите соблюсти траур по усопшей? Если только ваши обычаи не…

— Они никак не связаны с Зигуром, — тяжело уронила Кали. Любопытная белка, признав сложность момента, живо взобралась вверх по стволу. — Благодарим, и нет, мы не соблюдаем траур.

— Даже по родне? Кем она тебе приходилась?

— У нас нет родни, — Кали выдержала пристальный взгляд синих глаз. — Молодой господин вам не говорил? Когда нас приняли в Храм, то стёрли наши имена и все наши связи. Да, та девушка носила тот же знак рода, что и я. Но нам их наносят при рождении, и не всегда получается стереть. Мы закрашиваем их сами. Мы не соблюдаем траур ни по кому, госпожа. Мы не ходим на свадьбы или похороны, не благословляем детей. Мы живём иначе. Между.

— Между человеческим обществом и… ним, — королева кивнула. — Что ж, если тебе, если каждой из вас что-нибудь понадобится, просто обращайтесь ко мне напрямую. Вы не пленницы — ни Земли Теней, ни этого дворца. Впредь можете ехать куда угодно, только предупредите заранее.

— Благодарим, госпожа, — танцовщицы синхронно склонили головы.

— Если хотите, можете жить не во дворце, — королева веером обвела весь Остров и полмира. — Где угодно живите! Вы — свободны, понимаете? Я люблю ваши танцы, но не желаю держать рабов.

— Во дворце мы живём бесплатно, — Кали, обдумав предложение, наклонила голову. — Благодарю за себя и сестёр, ваше величество. Мы бы предпочли оставить сейчас всё так, как есть. Если вы не возражаете.

— Нет, конечно, не возражаю, — Ар-Зимрафэль закусила губу. Снова не совсем то. Но, кажется, стало легче дышать. — Вы — свободны. Понимаете это?

— Да, не волнуйтесь, — Кали подалась вперёд и накрыла руку белой госпожи своей тонкой смуглой рукой. — Это очень большой дар, ваше величество. Мы просто пока не поняли, что с ним делать. Но со временем поймём.

— Сколько тебе лет? — прошептала Ар-Зимрафэль.

Кали слегка пожала плечами. Остальные только переглянулись. «Вот ведь упрямые создания. Я могу заставить… нет».

— Ладно. Скажете, когда захотите.

Кали с достоинством кивнула.

— Уже за полночь, а моя королева всё перебирает скучные бумажки?

Ар-Фаразон с улыбкой остановился у круглого столика, заваленного кипами бумаг.

— Они интересные, — Ар-Зимрафэль выудила одну страницу. — У Гимилькара идеальный почерк.

— Поэтому я и приставил его к Майрону, — усмехнулся государь. — Читать столь подробные доклады, написанные ужасным почерком, было бы невыносимо.

— Ведёшь себя, как мальчишка, — королева вздохнула. — Да, признаться, и все мужчины такие. Как будто бы после двенадцати лет растёте только телом, а не разумом.

— Что тебя беспокоит, дорогая? — Ар-Фаразон стёр улыбку, но в глазах плясали задорные искры.

— Многое, — Ар-Зимрафэль вытащила ещё лист. — Он слишком дерзок для заложника, не находишь? И ты слишком близко подпускаешь его к делам государства. Да и к себе.

— Опасность нужно держать ближе, тогда сюрпризов не будет, — король пожал плечами. — В конце концов, он — не варвар. Он — Сила.

— Именно поэтому мы должны быть особенно осторожны. Ты знаешь, что он учит Абраиля некромантии?

— Я тоже читаю доклады, — король нахмурился, искры веселья в глазах погасли. — Чего ты хочешь? Отправить его на один из малых островов близ Анадунэ?

— Так было бы лучше, — Ар-Зимрафэль поджала губы. — Но решение принимать тебе.

— Я справляюсь, — проворчал король. Он тоже взял страницу, быстро глянул, взял следующую, опустил. — Что ты ищешь?

— Ключ, — королева серьёзно смотрела на поднявшего бровь Ар-Фаразона. — Ключ к его чёрному сердцу.

— А ты уверена, что у него вообще есть сердце?

Ар-Зимрафэль сердито глянула на супруга и вновь опустила голову к бумагам.

— Её величество ожидает, — слуга с поклоном отворил дверь в одну из малых зал королевы.

Абраиль рассеянно поблагодарил его наклоном головы. Когда гонец вручил ему даже не письмо, а небольшую записку, написанную мелким, округлым, чётким почерком, юношу накрыл приступ вины. Он ведь исчез из дворца, даже не поставив государыню в известность. Несколько недель он, как одержимый, возвращал с того света беднягу Тевильдо. Но не только его: однажды кот что-то сообразил и притащил на очередной урок дохлую птичку. А затем — мышь. Иногда это была ящерица, пару раз — крыса, даже крота Тевильдо где-то раздобыл. И бессовестно умывался, щуря жёлтые глаза, пока два некроманта колдовали над тушкой. Перед Абраилем приоткрылась только малюсенькая щёлочка, и то его голова гудела от нового взгляда на мир, что же будет дальше!

Записка королевы с просьбой — не приказом! — явиться в удобное ему время вернула юношу в реальность. Конечно же, он тут же поскакал во дворец, благо время было самое подходящее — между завтраком и обедом.

— Простите, ваше величество.

Абраиль поклонился, а Ар-Зимрафэль, прекрасная этой своей завораживающей, почти нездешней красотой, кивнула и улыбнулась, приглашая юношу за небольшой столик с чашками чая и бисквитами. Присаживаясь, Абраиль отметил, что раньше бы он обрадовался такой тёплой встрече, а сейчас не чувствует ничего. Совсем. Как будто бы та девушка, мёртвая, выжгла ему ту часть души, что отвечала за радость.

— Я непозволительно долго не давал о себе знать. Но я полагал, что девушки уже справляются сами, и им не нужна моя помощь ни в подготовке представлений, ни в каком ином деле. Однако я всё равно должен был вам доложиться.

— Оставьте, — Ар-Зимрафэль помешала серебряной ложечкой в тонкой фарфоровой чашке. — Знаете, немного людей с такой ответственностью относятся к данным им поручениям. И уж совсем никто ещё не исчезал, как только поручение оказывалось выполненным. Все ждут либо награды, либо повышения, ну или на худой конец — нового поручения. Лишь бы оставаться при дворе. Вы же, словно щегол — фьюить — и вас уже нет.

Абраиль покраснел и открыл было рот для оправданий, но королева только улыбнулась. И тут же нахмурилась озабоченно.

— Абраиль, ко мне заходила ваша матушка. Вы ведь всё ещё не помирились, и она не виделась с вами уже полгода.

— Всё не так просто, — пробормотал юноша, опуская глаза. — Отец чает во мне продолжателя его дела — сбора и переписывания старинных книг и свитков. А я… Решил пойти по иному пути.

— Какому? — Ар-Зимрафэль вглядывалась в Абраиля и даже, возможно, читала его мысли.

— Целительству, — юноша не солгал. «Но и всей правды ты не сказал». А как её вообще можно сказать? «Я учусь возвращать мёртвых» — как это звучит? Не так ли, что самому пора к целителям?

— У Зигура? Почему не у наших? Абраиль, вы могли бы выбрать лучших, я бы всё устроила.

— Я знаю, моя госпожа, — юноша упрямо качнул головой, нервным жестом откинул прядь со лба. — Наши целители — лучшие в Средиземье. Среди людей. А Зигур — не нашего рода. И знания у него совершенно иные. Однако из-за эдикта он не может делиться ими с теми, кто состоит в Гильдиях, в том числе в Гильдии Целителей. А я — ни в какой Гильдии не состою.

— Поэтому вы можете получить знания, которые получать не стоило бы, — Ар-Зимрафэль вздохнула. — Поймите, мы с лордом Афанузиром не просто так настояли на эдикте. Но я не стану вас отговаривать.

Абраиль перевёл дух. По правде говоря, этого он и боялся с того момента, как получил записку.

— Я даю вам поручение, Абраиль. Поезжайте в Ондосто на Севере. В местной библиотеке есть книги, копии которых я хотела бы иметь в своём распоряжении.

Ар-Зимрафэль выпрямилась и твёрдо встретила возмущённый взгляд Абраиля. Несколько мгновений юноша молчал, стискивая ручку чашки. Отказаться? Он мог, и ему ничего бы не было — он ведь не находился на официальной должности. Но как это повлияет на Майрона? Не лучшим образом.

— Да, ваше величество, как прикажете, — Абраиль склонил голову.

Уже выходя, в дверях, его настигло откровение. Развернувшись на пороге, юноша выпалил:

— Вы ведь не о матушке моей заботитесь? И не обо мне. Вы хотите задеть Зигура. Вам донесли… Доложили, среди слуг наверняка есть и ваши уши. Ох, как же я сразу не догадался… Неважно, вы знаете, что, удалив меня, заденете его.

— Абраиль! Что вы себе позволяете! — Ар-Зимрафэль надела маску возмущения, но позднее,чем следовало бы, на пару мгновений. Абраиль уже увидел промелькнувшую в фиалковых глазах вину. Развернувшись, юноша почти выбежал из чайной залы.

Прости меня, мальчик. Ты имеешь право злиться на меня, свою королеву. Но я не по небрежению это делаю. От бессилия. Зигур — словно река, которую мы с Афанузиром пытаемся сдержать дырявой плотиной. Он нравится королю, он нравится молодым мастерам, нравится народу. Я же могу лишь небольшие уколы: то вырвать девушек из-под его власти, то настоять на запрете брать учеников. Ты, Абраиль — всего лишь очередной ход в чужой игре. Когда я представила тебя на этом месте? Неужели с первого донесения? Да, Гимилькар пишет королю, но у Ар-Фаразона нет секретов от меня, своей супруги. Я прочла твоё имя, вспомнила твою семью и мне стало интересно: что ты делаешь? И я ничего не сказала тебе. Взяла на службу. Не предупредила. Потому что, если бы я сказала тебе, ты не смог бы вести себя… естественно. Нет, я не думала тогда, что Зигур привяжется к тебе. Хотя, мне кажется, к тебе невозможно не привязаться. Но именно поэтому ты отправляешься на север. А я — жду, когда Зигур наконец сдастся и придёт просить моей милости. Тогда мы поговорим на равных — когда ему будет что терять, когда ему будет что-то нужно от меня. Но он не просил. Ни у меня, ни у короля. Ничего. Мы отняли у него всё, и он остался непреклонным. Надеюсь, хотя бы это сработает. Прости, Абраиль.

По щеке королевы скатилась одна-единственная слеза.

— Я слышал, зимой на севере настоящий снег лежит, — Гимилькар покачал головой. — У тебя есть тёплая одежда? Хотя откуда… Пошлю слугу, значит.

— Не беспокойся, как-нибудь справлюсь, — Абраиль ещё раз оценил вес своего дорожного сундучка. В отличие от прошлой поездки, жить ему предстояло вовсе не в чистом поле или случайных трактирах. Так что взял он лишь свои записи — и уроков Майрона, и собственные наброски. Да немного одежд на смену.

— Много вещей не бери, — в дверном проёме показалась знакомая фигура. Абраиль и Гимилькар склонили головы в одинаковом жесте почтения.

— В упражнениях не спеши. Лучше ещё раз повтори то, что уже знаешь, — произнёс демон своим обычным, ровным голосом. Но на Абраиля словно жаром пахнуло из кузнечного горна. — В неизвестные тебе области не ходи. Это опасно.

— Как скажете, мастер.

Майрон кивнул и уплыл в сторону кабинета.

— Ого, да ты точно в любимчиках, — прошептал Гимилькар, делая страшные глаза. — В первый раз такое вижу. Он же проводил тебя напутствием!

— Кажется, так, — пробормотал Абраиль. Потомок Лутиэн.

17.

У джинна чёрная кровь и железное сердце. Забудешь об этом — погибнешь.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Гимилькар, ты озабочен. Что-то случилось во дворце? Что-то с королевой?

Хотя Майрон читал мысли придворного, всё же образы не были чёткими, если демон не знал, о чём речь. Гимилькар только прочитал письмо своей матери, и лицо его тут же показало озабоченность. Заглянув в мысли придворного, чародей увидел огорчённую Ар-Зимрафэль и то, как она терзала шёлковый белый платочек, иногда поднося его к лицу.

— Её величество расстроена, — признал Гимилькар, и словом не обмолвившийся о последних новостях дворца. Он знал, что Майрон заглядывает в его разум, но совершенно не представлял, как глубоко, и можно ли с этим что-либо поделать. «Просто нужно быть осторожным и не думать о нём плохо, никогда, ни при каких обстоятельствах». — Из-за своей наперсницы.

— Девочки? — Майрон уже увидел образ светловолосого подростка, ещё недавно весело скакавшего на поляне. — Что с ней?

— Она умирает, — выпалил Гимилькар без обиняков. С адунаим он не стал бы так прямо — тема смерти считалась неприличной в высшем обществе, а простолюдины были полны суеверий на этот счёт. — Мы не знаем, почему так происходит. Просто в какой-то момент у людей как будто заканчиваются силы, они грустят, отказываются от пищи и в конце концов умирают. В последнее время это стало случаться и с молодыми, говорят, ещё во времена Ар-Гимильзора…

— Очень грустно терять таких юных людей, — Майрон кольнул Гимилькара ледяным взглядом, и тот осёкся. — И её величество к ней сильно привязана?

— Она относится к ней как к дочери, — тут Гимилькар прикусил язык, потому что снова коснулся запретной темы.

— Что говорят врачи?

— Этот недуг редко удаётся излечить. В этот раз врачи уже потеряли надежду, а ведь это — самые лучшие, самые опытные врачи Острова! Они сказали, что больше ничего не могут сделать: пришло время отпустить её.

— Достаточно.

Демон резко встал, и, не потрудившись накинуть плащ, быстро вышел из комнаты. Гимилькару ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Вы… что вы…

Майрон, ни на кого не обращая внимания, шёл к цели — комнате с больной девочкой.

— Оставьте, не вмешивайтесь, — убеждал стражей и слуг Гимилькар. Да они и сами отступали, словно бы листья — от порыва ветра.

Оказавшись в комнате, освещённой несколькими высокими свечами, демон склонился над постелью. Дитя почти угасло — он видел, как часто и неглубоко ходит её грудь, как душа едва держится в теле и готова уже отправиться за Завесу. Тень разрывала связь между душой и телом, вползая в образовавшуюся щель и расширяя её. Дух девочки изнемог в этой неравной схватке и уже готов был сдаться. Врачи сказали правду — надежды не было. Но они владели лишь человеческим знанием.

Майрон сел на постель, положил холодные пальцы на виски умирающей, и зашептал что-то. Слова его, на неведомом никому языке, обрели ритм, а затем стали странной песней. Глаза демона поймали отблеск огней и засияли своим собственным светом.

— Что он делает? — придворная дама, назначенная сиделкой к любимице королевы, со жгучим любопытством, к которому примешивались нотки ужаса, заглядывала в полураскрытую дверь. Она, как и все, не решалась заходить в комнату, хотя была приставлена именно за тем, чтобы следить за умирающей.

— Заклинает, — Гимилькар деликатно прикрыл дверь комнаты. — Лучше не входить туда.

— Но… — капитан стражи, не замедливший явиться, в сомнении покачал головой. — А ему можно этим заниматься здесь?

— А что мы теряем? — Гимилькар пожал плечами. — Посудите сами — врачи от неё отказались, она уже в агонии, которая не обещает затянуться надолго. Так какая разница, что он там напоёт? А вдруг получится, и жизнь к ней вернётся? Насколько я помню, на Острове нет законов, запрещающих колдовство?

— Законов нет, — признал стражник. — Но это как-то неестественно…

— Пусть попробует! — придворная дама тронула неприступного арата за локоть. — Представляете, как обрадуется её величество, если всё-таки получится?

— Ладно, — стражник недоверчиво покачал головой. — Но утром я доложу их величествам.

— До утра всё и прояснится, — подытожил Гимилькар.

Тень крепко держала девочку, но с тенями Майрон водил знакомство давно. Она не слишком стремилась уйти, жадно высасывала последние крохи силы души, чтобы, когда всё будет кончено, сыто уползти во тьму, принеся пользу своему истинному владыке. Но её владыка был давно мёртв, потому тень служила лишь самой себе, без цели и смысла разрушала, что могла, ибо была голодна, и только. Демон не уговаривал, а приказывал, жёстко и резко, без всякого снисхождения. Столкнувшись с его железной волей, тень нехотя отступила, продолжая караулить где-то неподалёку. Они делали так всегда, если чуяли хоть каплю поживы.

Установив границы для тени, Майрон занялся душой. Её гораздо сложнее было удержать, не дать уйти во мрак. Демон убеждал её остаться: он пел о земле и её чудесах, об удовольствиях, которых лишается душа, лишённая тела, о долге — но слушать она не хотела, а всё стремилась выскользнуть струйкой дыма между пальцами, между словами, покинуть тело-дом, который с появлением чужака стал опасным. Тогда демон начал оплетать душу сетью заклятья, чтобы привязать к телу прочно, на годы. Девочка должна была прожить долгую по людским меркам жизнь, как и все адунаим — лет триста, не меньше. Но душа упорно не хотела остаться, она уже желала уйти, и Майрону приходилось связывать заклинания узел за узлом. Иногда она отрывалась и уходила, и демон терпеливо разыскивал её в тенях, чтобы, ухватив, тащить обратно, в тело, всё сплетая и сплетая сеть. А душа, как проворная, юркая рыбка, блестя серебристой чешуёй, проскальзывала между ячеек. Никогда ещё демону не доводилось иметь дела с такой упрямой, непослушной душой. Пришлось усилить заклятье, скрепить собственной кровью. Ножа под рукой не оказалось, потому демон попросту прокусил себе запястье, сделав на лбу, руках и ногах девочки знаки, которые понимали очень немногие в этом мире.

— Что он делает! — Кали, несмотря на возражения Гимилькара и капитана стражи, всё-таки заглянула в щёлочку, приоткрыв дверь.

Прошло уже несколько часов, в комнате происходило что-то, что люди затруднились бы описать словами — ну, сидит колдун, то ли бормочет, то ли поёт, но по какой-то причине из щели тянуло могильным холодом, и у подошедших к двери слишком близко волосы вставали дыбом, а на сердца будто надевали ледяные обручи.

— Что-то не так? — нервно спросил Гимилькар. Он уже не знал, правильно ли они все поступили, разрешив демону заниматься колдовством с умирающей. Не обернётся ли это чем-то куда более жутким, чем сама смерть, кто знает.

— У господина — чёрная кровь, — горячо зашептала дикарка, блестя белками глаз. — Это не для людей, людям это не поможет! Нужна красная! У вас есть жертва?

— Какая… жертва? — и так напуганный Гимилькар испугался ещё больше.

— Жизнь за жизнь, — пояснила Первая деловито. — Чтобы вернуть жизнь, нужно отдать вместо неё жизнь. С красной кровью.

— Ты о чём? — Гимилькар потряс головой. — Хочешь, чтобы мы принесли в жертву козла, или как у вас там принято? Это всё — дикость, мы тут никого в жертву не приносим!

— И зря, — припечатала Кали. Одетая, как жительница Острова, островитянкой она не стала ни на волос, и дело было не только во внешности. — Так у вас ничего не получится.

— А что должно получиться?

— Отогнать смерть, — Первая пожала плечами и отошла.

Гимилькар понадеялся только, что она вернулась в отведённую ей залу, а не отправилась искать козла или барашка, чтобы помочь своему господину-джинну. Всё-таки преданность этих служанок была непоколебимой, для чародея они бы сделали всё, не интересуясь ничьим мнением.

Больше открывать дверь никто не решался до самого рассвета. В час серых сумерек перед тем, как солнце встанет из-за горизонта, беспокойно перешептывающихся придворных прервали.

— Что здесь происходит? — Ар-Зимрафэль, в домашнем платье, кутаясь в светлый пушистый плащ, строго посмотрела на подданных. Те виновато склонили головы.

— Ваше величество, простите, но Зигур… — пролепетала придворная дама, присев в глубоком реверансе.

— Он хочет помочь, — быстро вставил Гимилькар.

— О, Зигур, — королева решительно распахнула дверь и вошла, не обращая внимания на попытки её остановить.

Она запнулась на пороге — комната была тёмной, хотя рассвет должен был бы уже заглядывать в окна. Тьма была повсюду, она шевелилась, вздыхала, была полна шёпотов, складывавшихся в странную песню. Ар-Зимрафэль почти наощупь пошла к кровати, и ей казалось, что лица её касаются то ли чёрные занавесы, то ли крылья летучих мышей. Но вот серый, тусклый свет едва-едва сделал предметы видимыми. Королева увидела смертельно бледного колдуна, склонившегося над телом девочки. То, что это уже тело, королева поняла сразу. Колдун шептал, слова незнакомого языка складывались в чёткий ритм, от которого кружилась голова — разными голосами одновременно, или это тьма отвечала ему на разные голоса, понять было невозможно. От Зигура исходил свет — совершенно не такой, как от солнца или луны, или хоть от свечи. Этот странный свет как будто бы лишал всё красок, делал мир вокруг чёрно-белым, разные оттенки серого сплетались в контуры предметов, делая их почти незнакомыми, как будто бы вынутыми из иного измерения. Кровь из разорванного запястья натекла в постель, промочив простыню и, наверняка, матрас. Из-за невнятного света она казалась чёрной.

— Зигур, — произнести получилось не с первого раза, слова заклятья заставляли кровь стынуть в жилах, голос получился хриплым. Но чародей, казалось, вовсе не слышал. Выдохнув, Ар-Зимрафэль положила ладонь на плечо демона. Руку сразу начало покалывать, холод заставил пальцы онеметь, но королева не отняла её, а, напротив, сжала крепче.

— Майрон.

Демон тут же перестал шептать, перевёл взгляд на королеву. Она ждала, что её передёрнет — но нет, взгляд был не таким уж неприятным, скорее растерянным, и злым. Он не понимал, что происходит, и злился, но не на королеву.

— Майрон, она мертва. Ты больше ничего не можешь сделать. Отпусти.

Демон взглянул на кровать — там лежала пустая оболочка. Душа ускользнула, и он не нашёл её среди теней. Звуки рассыпались, краски вернулись, тени ушли — в комнате сиял холодный рассвет. Ни слова не говоря, чародей резко встал и вышел. Ар-Зимрафэль посмотрела ему вслед и чуть было не бросилась догонять. Майрон, растрёпанный, белый, как бумага, с испачканным лицом, с рукавом, промокшим от крови, остро переживающий свою неудачу — такой Майрон, растерявший всю свою идеальность, был ближе и понятнее королеве. То, с каким выражением Майрон смотрел на тело, было неожиданно ей знакомо — эту смесь сожаления и досады, даже злости показывали врачи, которым не удавалось спасти пациента. Самые неуёмные больше злились, чем сожалели. Обычно они были самыми лучшими.

Но сначала нужно было отдать долг умершей. Велев принести тёплую воду, королева сама намочила платок и стёрла все знаки на теле девочки.

— Спи спокойно, Ротинзиль, — прошептала она последнее напутствие. Поцеловав девочку в лоб, королева отправилась на крышу — ей не нужна была подсказка Гимилькара, чтобы понять, куда отправился демон.

И он был там — чёрная сгорбленная фигура, всегда аккуратно уложенные волосы растрепались, тонкие пальцы сжимают парапет, а глаза смотрят вдаль — но, королева была в этом уверена — ничего не видят. Отстранив арата и Гимилькара, пытавшихся наперебой что-то объяснить, Ар-Зимрафэль тихо подошла к чародею, оперлась на парапет локтями. С изумлением заметила, что в колючих глазах демона блестят слёзы. Настоящие.

Майрон сдерживал себя, стараясь объяснить произошедшее разумно — но никаких логичных, вытекающих из устройства мира объяснений не было. Душа не вернулась в совершенно пригодное тело после устранения причины недуга, она не послушалась его. Его! На материке люди звали демона Некромантом — и не зря. Он мог привязать к телу любую душу, даже и чужую. Но здесь, на треклятом Острове, треклятая душа ребёнка подчиниться не захотела. Это было не просто досадно — а обидно, столько сил потрачено впустую, но причину своей неудачи демон понять не мог. Это и злило больше всего.

— Вы сделали, что могли, и вам не в чем себя упрекнуть, — произнесла королева, глядя на едва выступающие из тумана горы.

— Она не должна была умереть вот так, — демон упрямо покачал головой.

— Такова уж судьба, — горько произнесла королева. — Мы обречены умирать, раньше или позже. Но этот недуг… Что это такое, вы знаете?

— Тень-вестница, — Майрон быстро глянул на Ар-Зимрафэль и вернулся к созерцанию горизонта. — Они предназначались для передачи вестей. Но им нужна пища, иначе быстро растворяются…

— О, так это дело рук вашего… бывшего хозяина? — королева вгляделась в небезупречное сейчас лицо.

— Они не должны были так вредить, это не задумывалось, — произнёс демон спокойным, даже назидательным тоном, поворачивая голову к Ар-Зимрафэль. — Но проект не удалось довести до ума — войны, всё вот это вот… А сейчас они — дикие, без хозяина, разума у них нет, вот и шастают где попало. Вроде строительного мусора, оставшегося после того, как рабочие возвели башню. Но вас это совсем не должно было касаться, разве нет? Остров, где нет голода и болезней, разве не так должно быть?

— Так и было, но давно, — Ар-Зимрафэль вздохнула. — Всё портится со временем, и Остров не избежал этой участи. Срок нашей жизни сокращается, корабли тонут в море, голода ещё нет, но болезни уже тут как тут. Как скоро мы станем такими же, как младшие люди? Никто не знает отмерянный ему срок.

— Вы с этим миритесь? Но это же неправильно!

— Что мы можем сделать? Время не повернуть вспять, судьбу нельзя задобрить, выторговать отсрочку.

— При чём здесь судьба? Знаете, даже младшие люди, самые простые и дикие, не смиряются с тем, что кто-то должен умереть раньше срока. Они по-своему борются: устраивают обряды, приносят жертвы, дают клятвы исполнить то или это, если нужный им человек выживет. Пусть их усилия не приносят много пользы, но это по незнанию, а упорство их достойно похвалы. Вы-то, имеющие больше, тем более должны бы иметь куда более сильный дух, как считаете?

— А вы никогда не сдаётесь? Даже после многих тщетных усилий? — королева повернулась к демону и с интересом уставилась в серые глаза.

В них ещё играли искры тёмного пламени. Сама-то Ар-Зимрафэль сдалась ещё вчера, когда врачи сказали, что надежды нет. Она поплакала и ушла к себе в спальню, не желая быть свидетельницей агонии. Трусливо сбежала от тени смерти. Надеясь, что утром всё уже закончится, и можно будет похоронить мертвеца и жить дальше.

— Если цель хороша, то зачем сдаваться? — Майрон наклонил голову к плечу. — Как там у вас говорится? Дорогу осилит идущий? Лягушка взобьёт творог? Если бы вы позвали меня раньше, я отогнал бы тень, и душа не потратила бы столько сил, сопротивляясь ей. Она была бы жива, ваша любимица.

— Вы могли это сделать? — Ар-Зимрафэль подняла брови. — Но я не знала… Впрочем, что я вообще о вас знаю? Зачем вы пошли к ней, зачем попытались спасти? Не говорите, что вам стало жаль человеческое дитя, это не в вашем стиле.

— А вы думаете, я не могу жалеть? — демон хмыкнул. — Признаюсь: я сделал это ради вас. Вы же к ней привязаны.

— Ради меня, — повторила королева.

Саурон из сказок вдруг превратился в прекрасного рыцаря, в лепёшку готового расшибиться, чтобы доставить ей дар — жизнь любимого дитя. Она никак не могла полностью принять эту перемену, но сердце забилось чаще — он ведь действительно старался для неё. Отгонит ли его тьма тьму, сгущающуюся над Островом? Он никогда не сдастся, выполнит любой приказ, сколько бы это ни потребовало времени и усилий, он не устаёт и не спит. Собственный демон.

— Вы сумасшедший, — произнесла Ар-Зимрафэль слабым голосом. — Кидаетесь в битву без разбора — то море укрощаете, теперь бросаете вызов смерти.

— Напротив, я разумен, — возразил Майрон, впрочем, очень почтительно. — И эффективен. Просто знаю больше и имею больше сил. Но я умею их рассчитывать, и потому редко терплю поражения.

Королеве демон сейчас напоминал одновременно и чудовищного могущественного духа, вылезшего из кувшина, как в сказке южан, и мальчишку — только у них она видела такую готовность немедленно и без рассуждений бежать сломя голову выполнять любой её каприз. А она-то строила долгие политические интриги, чтобы только заставить его слушаться — а он уже, с самого начала, был готов. Королева чуть не рассмеялась своей наивности. Она хотела было сказать, что принимает его службу, но тут в рядах слуг, толпившихся на почтительном расстоянии, произошло какое-то движение. Капитан стражи, выслушав донесение, быстрым шагом направился к Ар-Зимрафэль и её джинну.

— Ваше величество! Прошу прощения, но весть эта срочная. Ротинзиль… Она ожила!

— Что? — воскликнули в один голос королева и Майрон.

— Она жива, даже пришла в сознание, её отпаивают бульоном, и…

Переглянувшись, Ар-Зимрафэль и демон бросились вниз по лестнице. Майрон успел первым, но королева остановила его на пороге комнаты:

— Подождите, вы её напугаете!

Поставив демона за занавеску, Ар-Зимрафэль поспешила крепко обнять ту, которую, как считала, уже потеряла навсегда. Спешно вызванные врачи лишь разводили руками и никак не хотели верить, что Ротинзиль точно была мертва.

— Ваше величество не могли ошибиться? — осторожно допытывались они у королевы. — Не могла она, например, дышать так тихо и незаметно, что вы приняли кому за вечное успокоение?

— Поверьте, я отличу мёртвого от живого, а кому — от смерти, — терпеливо растолковывала им Ар-Зимрафэль, хотя ей хотелось рассмеяться им в лицо — если бы они только знали! «Она уже остывать начала». — К тому же слуги уже омывали её, и видели то же самое.

— Тогда это не иначе как чудо, — торжественно объявили доктора.

Чудотворец же хмурился и смотрел исподлобья серыми колючими глазами.

— Я не понимаю, — Майрон хмурился, а королева, напротив, улыбалась, на душе было светло и радостно. — Она же в самом деле была мертва, и душа даже не находилась поблизости, я бы заметил.

— Может быть, вы слишком старались, — Ар-Зимрафэль лукаво блеснула глазами. — Видели бы вы себя! Знаете, когда я вошла в комнату, то испугалась — очень уж страшно вы заклинали. Может быть, бедная маленькая душа попросту испугалась вас? А потом, когда вы ушли, вернулась в свой дом.

— Вы в самом деле так думаете? — Майрон поднял брови. — Мне не приходило на ум, что можно слишком… перестараться.

— Так или иначе, а всё закончилось хорошо, — королева ободряюще кивнула и приняла торжественную позу — спина прямая, плечи расправлены, подбородок вверх. — Повелеваю вам, Майрон, заняться всеми случаями этого недуга от тени-вестницы. Я отдам приказ, чтобы вам о них сообщали немедленно и самым скорым образом, а вы должны тотчас ехать и принимать меры.

На мгновение показалось, что Майрон растерялся.

— Будет исполнено, ваше величество, — демон отвесил поклон в придворной манере, без тени иронии.

— Вам понадобится помощь?

Ар-Зимрафэль испытующе взглянула на демона. Хоть сейчас он попросит? Майрон нахмурил лоб, кажется, не понимая, чего от него ждут.

— Кого вам нужно? Лучших лекарей Острова?

— Нет, — демон был по-прежнему невозмутим. — Видите ли, ваше величество, я не считаю возможным втягивать посторонних в то, что их не касается.

Ар-Зимрафэль как будто окатили холодной водой. Она сжала зубы, а затем, нарочито растягивая слова, произнесла:

— А Абраиль? Он вам нужен?

В холодных серых глазах пробежали искры.

— Как будет угодно вашему величеству, — ответил демон, склонив голову.

Королева почувствовала, как щеки начинают гореть. Как будто бы она ехала, на глазах у двора и всего народа, на слишком большом и диком скакуне.

— Полагаю, ему будет полезно участие в таком важном деле. Что ж, обсудим всё за чаем. Приведите себя в порядок, и я вас жду к пяти часам, — Ар-Зимрафэль начала входить во вкус и ей это очень, очень нравилось. — Будем играть в «Башни и мумаки».

— Играть?

— Да. Охота на лис, как я понимаю, вам не особенно интересна. «Башни» — логическая игра, вам понравится. Будем беседовать, я хочу узнать о вас и ваших талантах больше.

— Будет исполнено, ваше величество, — повторил демон со всем возможным почтением, лишь глаза засверкали как-то по-особому.

— Чёрная кровь, говорите? А это какой цвет?

Гимилькар, наконец нашедший, чем устыдить зигуровых девиц, почти торжественно потыкал в уже подсохшие бурые пятна на простыне. Её уже стащили с кровати, но не убрали, бросив в коридоре.

— Чёрная кровь, железное сердце, — нараспев произнесла Йоза. — А вы — безумцы. Что хотите делать с его кровью?

— Прачки постирают, — мстительно заявил придворный.

— Она их отравит, — заявила Азула без тени сомнения. — Отравит воду и землю. Нужно сжечь всё, чего она касалась, а пепел опустить в текущую воду.

— Море тоже подойдёт, — добавила Ломи.

— Это вы — сумасшедшие, — Гимилькар вздохнул. — Сколько можно вам объяснять! Вы же кругом неправы: вот и ребёнка он смог исцелить, а вы говорили — не получится.

— У него и не получилось, красная кровь сделала своё дело, — спокойно заметила Кали.

— Красная кровь? Жертва? — придворный забеспокоился. — Только не говорите, что где-то на заднем дворе вы прирезали ягнёнка.

— Нет, только голубицу, — успокоила Ломи, сверкнув белыми зубами. Девицы рассмеялись.

— Что б на вас икота напала, — пробормотал Гимилькар. Он вовсе не был уверен, что дикарки шутят.

18.

Джинн хочет — и делает. Ты можешь укротить ветер и волны? Если нет — не приближайся к джинну.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

ЭЛЕНДИЛЬ, ПОГОВОРИ СО МНОЙ.

Сон капитана резко оборвался. Рассвет ещё не стучался в окна, звёзды по-прежнему горели ярко, только на востоке небо прочертила тонкая бледная полоса. Элендиль встал, выпил воды. Как и предполагал отец, Саурон не собирался оставлять человека в покое. Он уже потратил немало усилий, даже выходил в страшное море, которое не понимал и не любил, пел для него не для того, чтобы бросить, даже не получив объяснений. Сначала Майрон пытался передавать записки, но в доме лордов Андуниэ посланцам быстро дали понять, что они не будут приняты. Тогда демон стал караулить Элендиля буквально за каждым углом, и тому пришлось вернуться в Роменну, только чтобы не столкнуться случайно на улицах столицы. Вдоль моря, к счастью, Майрон гулять не любил. Но демон и на этом не угомонился, он начал посылать сообщения посредством осанвэ. Они могли настигать в любое время, во время сна, еды, разговора — и нарушали обычное течение дел. Из-за них Элендиль пребывал в постоянном напряжении и не мог толком ни на чём сосредоточиться.

Отчасти капитан понимал Майрона. Будь демон человеком, с которым Элендиль не захотел бы больше иметь дел, разве он не объяснился бы с ним? Скорее, да. Потому, а ещё потому, что песня всё ещё звучала в капитане, рождая почти невыносимое желание вновь услышать, Элендиль решил действовать.

— Береги себя, будь осторожен, — только и сказала супруга, поцеловав капитана. Она как будто бы в плавание его собирала, и Элендиль знал, что жена будет стоять у окна, выглядывая его, всё то время, пока он будет в отлучке.

Дорога заняла пару часов, и за это время успели собраться тучи и зарядил дождь. Он то мелко сыпал, то проливался, как из ведра, что было обычно для этого времени года. Мягкий климат Острова не предполагал заморозков и снега, только на самом Севере зимой выпадало немного. А на равнинах шёл дождь — благословение для растений.

Издалека капитан заметил его — тёмную, прямую фигуру, неподвижно стоящую на вершине покрытого камнями и травой древнего кургана. Казалось, он долго так стоял, ибо плащ его и одежды вымокли насквозь, волосы слиплись, а по лицу струилась вода.

— Где ваш сопровождающий? — Элендиль не очень понимал, с чего начинать, под тяжёлым, что-то выискивающим взглядом демона ему было не по себе.

— Там, — Майрон указал на белый пастушеский домик вдалеке, отсюда он казался игрушечным. Но взгляда от Элендиля демон не оторвал. — Было бы жестоко тащить его на такой дождь. Вы что-то написали? После нашей морской прогулки, написали?

Элендиль промолчал. Он собирался с духом, чтобы сказать Майрону, Саурону, что больше ничего не будет между ними.

— Написали, — демон удовлетворённо кивнул. — Я же вижу, что написали, незачем этого стесняться. Вы очень талантливы, лорд капитан. Нимрузир. Покажете?

Элендиль живо представил, как это могло бы быть — Майрон жадно вцепился бы в текст, похвалил, кое-что уточнил бы, поправил, и капитан почувствовал бы себя не только польщённым, важным, он бы захотел продлить это ощущение, написать больше, лучше.

— Сожалею, Зигур, но нет. Я пришёл сказать, что дальнейшие встречи невозможны.

— Почему? Отец запрещает? — он хочет ответы и с места не сдвинется, пока их не получит. Будет долбить и долбить, как дятел в дерево.

— И поэтому тоже. Но главное — отец напомнил мне, почему сам всегда был против вас. То, что вы сделали с Эрегионом, с мастерами, с владыкой Келебримбором…

— Да оставьте, — фыркнул Майрон, нетерпеливо взмахнув рукой. Солнца не было, но золотое колечко засверкало, как будто бы поймало отсвет. — Вы снова об этом! Дела тех дней вас никак не касаются. Ссора случилась задолго до вашего рождения, какое отношение вы к ней имеете? Вам, вам лично, или кому-то на Острове я сделал что-либо плохое? Как-то обидел, навредил?

— Нет, — признался Элендиль. Он держал свои мысли при себе, опасаясь, что Саурон прочтёт их и поймёт, что Верные знают об эльфах не только старые предания.

— Вот видите! Тогда почему? — Майрон уставился, выжидательно и требовательно. Вместе с обликом юного эльфа всё это создавало впечатление какой-то почти детской непосредственности, почти невинности. «Нельзя обманываться, это Саурон».

— Потому, что я вам не доверяю. Да, пока вы не сделали ничего плохого, но ваши намерения вряд ли добрые. Я в них сомневаюсь. Вас называли Аннатаром, Дарителем, и считали другом в Эрегионе. Чем это закончилось? Чудовищной бойней, и ужасной смертью владыки Келебримбора. Как я могу доверять вам?

— Да что вы об этом знаете, — Майрон почти кричал, серые глаза наполнились тёмным пламенем. — Вам рассказали только часть истории, вас же там не было! Келебримбор сам виноват, а я ведь умолял его, на коленях перед ним стоял!

Самое ужасное, что Элендиль ни мгновения не сомневался, что Майрон говорит правду. Умолял, стоял на коленях перед уже скованным мастером, чтобы получить от него что-то. То, что демон считал своим.

— Но убили, — припечатал Элендиль. — А ведь он был вашим другом. Если вы так с друзьями поступаете, кто с вами согласится дружить, скажите мне?

— Ладно, ладно, — Майрон взял себя в руки. — Возможно, вы и правы, я тогда погорячился и совершил ошибку. Но сейчас всё иначе. Вы построили такую цивилизацию! Прекрасную и добротную. Восхитительную. Ваши искусства, наука и архитектура просто поражают воображение. Ваш Остров — великолепен. Я это признаю, а я ведь видел немало, уж поверьте. Почти идеально, не хватает лишь немного, чтобы было как Аваллонэ. Вы же в ту сторону беспрерывно смотрите, чтобы хоть отблеск Закатного края поймать?

И снова демон говорил правду.

— Слушайте, — Майрон приблизился почти вплотную и заговорил негромко, почти запел. — С эльфами некрасиво вышло, согласен. Но вы можете помочь мне всё исправить. А я — помогу вам. Отменим запрет на эльфийские языки, никакого преследования Верных, наоборот — хотите, квэнья будут преподавать повсеместно? Рабство — фу, давайте и его отменим. Вместо людей будут работать машины. Чистые, сверкающие машины будут делать самую грязную, самую чёрную работу, людям не придётся пачкаться. Большие города, сияющие проспекты, освещение, вода в каждом доме, зелёные поля и парки — для всех, не только для Анадунэ, по всему Средиземью, и людям не придётся убивать друг друга в бессмысленном желании обрести покой и достаток. Понимаете? Мир без войн, без насилия, без грязи, мир упорядоченный, где люди будут жить в добром согласии, прямо как в вашем любимом Закатном крае. Наука поможет медицине продлевать жизнь человеческую сколько угодно, без немощи и старости. Я видел будущее, Элендиль, я его и сейчас вижу. О, там такие вещи, для каких вы пока и слов не придумали — огромные библиотеки обо всём, рукотворный разум, заключённый в тела машин, корабли, плывущие из Арды к другим мирам…

Элендиль стоял, очарованный песней демона. Он как будто собственными глазами видел всё это — благую жизнь в блаженном краю. И долгие, долгие годы впереди.

— И главное — знаешь, что? Всё это прекрасно совмещается с твоей любовью к прошлому. Ты можешь изучать языки, писать мудрые трактаты, не думая больше о том, что ради этого другие люди где-то мучаются, работают на рудниках, чтобы ты имел возможность заниматься науками и изящной словесностью. Помоги мне построить такой мир, Элендиль! Я ведь строю его не для себя, для вас, чтобы вы, вы все, были в нём счастливы и беззаботны, словно дети — в саду родителей. Но один я не справляюсь, ты же видишь, всё может пойти не так, как планировалось. Ты хорошо знаешь людей, у тебя чуткое сердце, ты умный и талантливый — вклад твой будет неоценим. Очень трудно найти человека с сердцем и совестью, да ещё и сильного, привлекающего людей, но скромного, чтобы не пользоваться своим даром во зло. Ты — именно такой человек. В грядущем мире очень важно сохранить сердце, человечность, иначе это будет просто пустая коробка. Я сделаю так, как ты захочешь, как сочтёшь нужным. Твоя тема, твоя песня будет ведущей. Для тебя я остановлю время, извлеку всё лучшее из прошлого и сделаю его настоящим, сохраню всё, что ты так сильно любишь, не дам ему раствориться во мгле!

Элендиль почти сдался. Майрон говорил с таким убеждением, что не было сомнения — он сам в это верит. По крайней мере, в этот конкретный миг. Искушение стать сердцем мира было слишком велико, непреодолимо. Но в последний момент, по какому-то наитию более, чем по здравому размышлению, капитан задал последний вопрос:

— Скажи, что ты сделал с певцом? Тем, кто сочинил песню про путь в Закатный край, ты пел её в море?

Вопрос Элендиль подкрепил приказом в осанвэ:

МАЙРОН ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С ПЕВЦОМ.

Лицо демона сразу стало пустым, как у куклы.

— Я его съел.

Элендиль прорвался в разум Майрона и получил ответ. От первого лица. Огромный волк рыскал по лесу — он был очень, очень голоден, все его нутро горело. В шею врезался железный ошейник, стёрший шкуру до мяса, по земле волочилась оборванная цепь. Дыхание зверя было тяжёлым и зловонным — как будто бы что-то гнило у него внутри. Волк искал, но на мили в тёмном лесу не было ни одного живого существа — только пауки резво разбегались по мёртвым стволам. Вдруг зверь услышал песню — это одинокий эльф, случайно забредший в Таур-ну-Фуин, Лес Ужаса, пытался приободрить себя. Он и пел ту самую песню, о пути в закат, безнадёжном, но осиянном надеждой. Пел, пока огромная пасть не сомкнулась на его горле. Волк торопливо пожрал добычу вместе с костями, роняя куски, пачкаясь в крови. Даже череп раскусил, чтобы вытащить мозги.

Видение длилось несколько мгновений, но вот Майрон обрёл власть над собственными мыслями и закрыл их — будто с грохотом затворились железные ворота.

Слова были излишни.

Демон уставился на человека, и в глазах его появилось нечто новое — холодная, стойкая ненависть. Как он мог так ошибиться! Человечишка не только не внял его песне, он ещё и сам подло атаковал его, и посмел приказать, и самое гадкое — достиг успеха! Нет, с этим треклятым капитаном нужно кончать, и со всем его треклятым родом. Они все будут истреблены, все до единого, до последнего слуги. Больше — никаких песен, никакой пощады.

Элендиль невольно отступил на пару шагов. Он был поражён, насколько образ зверя и отвратительная сцена охоты отличались от того Майрона, что был ему знаком — чистюли, аккуратного, практически педанта, ненавидящего любую грязь и беспорядок. Только вот из глаз эльфа на капитана смотрел волк.

— Жаль, мы могли бы стать друзьями, в иных обстоятельствах, — тщательно выговаривая слова, произнёс демон, глядя мимо Элендиля. — В том, что последует, вините только себя.

— Майрон…

Элендиль хотел сказать, что всё это ненормально, что нельзя этого не понимать, что с этим нужно что-то делать. Хотел — хотя и знал, что бесполезно. Это существо было больно, давно и серьёзно. Но если есть хоть маленький шанс… Капитан подался вперёд, протянув раскрытую ладонь.

— Тар-Майрон, — оборвал демон неуклюжие попытки человека.

Как он посмел?!

Как они смеют? Откуда столько дерзости? Обращаться с ним, словно с нищим бродягой! Он мог бы одним движением свернуть птахе шею, или нет, лучше — ломать каждую косточку по отдельности. Медленно, глядя в глаза. Элендиль бы ужаснулся — не потому, что увидел бы в глазах удовольствие. Он не увидел бы в этих глазах ничего. Пустоту. Так ведь сказал Келебримбор? «У тебя пустые глаза». И это было последнее, что он смог сказать словами, дальше говорила только боль.

Конь скакал, не разбирая дороги, подгоняемый ужасом — но не мог убежать, потому что нёс этот ужас на спине. Невысокие, покатые холмы, покрытые густой травой, по всей равнине до горизонта. Овцы с блеяньем разбегались, лишь только чуяли приближение всадника. Майрон ничего этого не замечал — перед его глазами стояла, как покрывало, плотная пелена. Местами серая, местами сгущавшаяся в багровые складки. В какой-то момент демон перестал ощущать коня, под ним возникла твёрдая земля. Очередной холм. Пелена, по всей видимости, скрывала поле жестокого сражения, судя по лязгу стали, воплям и хрусту костей.

Ярость не хотела уходить, как Майрон ни старался. Нет, он не такой, он не сорвётся, не станет крушить всё подряд только из-за одного смертного. Майрон ощутил характерный горько-металлический привкус во рту. Этот треклятый Остров, казалось, выворачивал его наизнанку, даже хуже моря. Плохо тратить так много сил на одну вспышку. Но если он не сдержится, не вернёт себе ясность разума, всё будет зря. Они запрут его, как дикое животное.

И будут правы.

«Жди здесь». Гимилькар и ждал терпеливо в какой-то хибаре, пока Майрон мок всю ночь в каменном кругу, сложенном в седые времена. На рассвете к нему присоединилась ещё одна фигура — капитан Нимрузир. Самого высокого человека Острова нельзя было не узнать и издалека. Они коротко поговорили — и, не успел Гимилькар глазом моргнуть, как Майрон помчался в одну сторону, а Нимрузир, помедлив — в другую. Вот ведь досада, — раздражённо подумал Гимилькар, спешно вскакивая на своего коня и устремляясь за чародеем. Он ведь всё ещё королевский соглядатай, и не должен спускать с пленника глаз, не так ли? Лишь один раз Гимилькар оплошал и потерял Майрона в толпе — и тот раз тоже был связан с Нимрузиром. Да что между ними происходит, в конце-то концов? То встречаются по углам, вернее, по башням, словно влюблённая парочка, то Майрон ищет встречи, а Нимрузир уклоняется. Сейчас вот поговорили, впервые за столько времени, и что же? А ничего хорошего.

Гимилькар быстро понял, что Майрона не нагонит. Но ничего, это не город — придворный с холмов выглядывал фигурку всадника. Воздух вокруг Майрона дрожал, по коже Гимилькара бежали мурашки и волосы вставали дыбом на затылке — дурной знак. Овцы предусмотрительно разбегались и Гимилькар был благодарен провидению, что из-за дождя пастухи прятались в своих хибарах и не видели несущегося во весь опор всадника.

Но у нового холма конь Гимилькара резко остановился, встал на дыбы, чуть не сбросив всадника, зафыркал, затряс головой. Придворный едва поверил своим глазам: на зелёной траве лежал конь Майрона. Мёртвый.

Ну всё, приехали — подумал придворный мрачно. Мёртвый конь — это хуже мёртвого раба. Почти как мёртвый человек. Да и как иначе можно относиться к существам, понимающим мысли хозяина? Лошадей никогда не использовали на тяжёлых работах, в отличие от ослов, и тем более — в битвах. Загнать коня — вовсе немыслимое дело, Гимилькар о таком даже не слышал никогда. Только в романах о диких землях читал, думал — выдумка. Придворный спешился, посмотрел в стеклянные глаза коня, на его покрытый пеной рот. Глянул наверх — там, на вершине Зрячего холма, фигурка. Майрон. И вроде ничего особенного, но смотреть туда было очень страшно, уж лучше на коня.

Гимилькар отвёл взгляд, задумался: Абраиль же занимается с Майроном такими вещами. Он видел не раз, как Тевильдо таскал им в библиотеку дохлое зверьё и птичек, а потом Абраиль бережно выпускал их в сад. Живых. Гимилькар предпочитал не расспрашивать об этом. Лишнее знание тоже не к добру. Хотя королю написал, как и должно. Ну, раз его величество не приказал узнать подробности — лично Гимилькару они не к чему. Но сейчас Абраиль может ох как пригодиться. Но как его позвать? Слуг-то рядом нет. Оставлять Майрона одного придворный боялся — исчезнет неизвестно куда или натворит неизвестно что, а отвечать — Гимилькару. Дважды, нет, трижды. Во-первых — перед королём. Во-вторых — перед Майроном, он будет недоволен, что его не остановили. А в-третьих — перед тем, кому причинён ущерб. Придворный огляделся: дождь уже не лил, только накрапывал. Но пастухов поблизости не наблюдалось. Да и зачем им быть здесь? Овцы их в любом случае держались подальше.

А что, если… Гимилькар, к удивлению его коня, принялся расхаживать туда-сюда. Два шага туда, два — обратно. Мыслеречь? Почему нет? К коням если обратиться возможно, то почему нельзя к брату? В последнее время они стали ближе друг к другу, чем когда-либо. Да и Майрон… Гимилькар уже привык к его манере копаться в чужих мыслях. Но он — не человек. Хотя… Вроде бы принципы мыслеречи одинаковы для всех? Гимилькар остро пожалел, что рядом нет Абраиля. Он-то помнил все эти книжные премудрости назубок, не то что он, растяпа! Но до Абраиля-то как раз и нужно было дотянуться.

Так, как там это делается? Гимилькар закрыл глаза, сосредоточился, представил себе Абраиля. Что тот делает? Наверняка сидит и что-то пишет, как обычно. Абраиль! Видение откладывает перо, оборачивается, будто бы действительно слышит зов. Это я, Гимилькар. Езжай сюда, и быстро. Тут дело, как раз для тебя. Куда сюда? Гимилькар попробовал передать путь как можно точнее. «Понял. Еду».

Придворный открыл глаза, выдохнул, вытер выступивший на лбу пот. Получилось, или то было его воображение? Скоро узнаем. От поместья до этого холма пара часов пути. Дождь перестал, но небо серое и ветер холодный. Гимилькар поёжился. Он не смотрел на верх холма, но всем своим существом чувствовал: Майрон всё ещё там. Хорошо, пусть так и остаётся. Придворный, отойдя от мёртвого коня подальше, вместе со своим живым конём, огляделся ещё раз — никого. Как вымерло всё, только ветер колышет травы, все в каплях. Вздохнув, придворный собрал каких-то случайных веток и главное топливо — козьи и овечьи лепёхи. Развёл огонь. Запашок тот ещё, но не мёрзнуть же вот так, неизвестно сколько? Нашарив в седельных сумках котелок, чайные листья и сухие ягоды, Гимилькар принялся стряпать. Как раз к приезду Абраиля всё будет более чем готово. Жаль, забыл передать брату, чтобы тот захватил провизии.

К изумлению Гимилькара, Абраиль и впрямь явился — точно в срок. Кузен был непривычно серьёзен, не задавал кучи вопросов, даже не прошёлся, как обычно, по внешнему виду придворного, не вполне уместному в этих бескрайних лугах. Вместо этого Абраиль коротко кивнул брату, глянул на холм, и тут же перевёл взгляд на лежавшего в сотне-полутора шагов коня.

— Абраиль, ты меня услышал? Или… его? — Гимилькару пришла новая мысль.

— Обоих, — коротко ответил Абраиль, натягивая тонкие кожаные перчатки.

Своим бледным, неподвижным лицом, лихорадочно горящими глазами и манерой давать короткие ответы кузен так напоминал Майрона, что Гимилькару на мгновение стало не по себе.

— Я конём займусь, а ты проследи, пожалуйста, чтобы нас не беспокоили, — Абраиль кивнул в сторону замершей на холме фигуры. — Это небезопасно.

— Да уж понял, что уж тут не понять, — пробормотал Гимилькар.

Он старался не смотреть, как Абраиль, накинув на голову капюшон, подходит к коню, как чертит что-то вокруг, как бродит возле несчастного животного. Ветер доносил только обрывки пения, непривычно низкого. Гимилькар предпочитал слушать треск пламени.

Но вскоре тишину потревожили совсем иные звуки: лязг доспехов, конское ржание. С запада приближался отряд. Гимилькар вскочил, приложил ладонь ко лбу, пытаясь разглядеть. Из-за туч выглянуло кроваво-красное вечернее солнце, и вот на повороте придворный наконец различил золото и королевский стяг. Государь? Гимилькар даже задохнулся: да быть такого не может!

Но пришлось поверить: Ар-Фаразон уже спешивался, его небольшой отряд телохранителей — тоже. Гимилькар замахал руками, предостерегая, и одновременно умудрившись отвесить должный поклон — задача не такая простая, как кажется.

— Что здесь происходит? — Ар-Фаразон, одетый как раз для прогулки по природе, быстро глянул по сторонам и требовательно уставился на придворного. Его верные стражи встали вокруг, с подозрением поглядывая на Абраиля.

— Ваше величество, — быстро произнёс Гимилькар. — Нимрузир говорил с Зигуром и что-то произошло. Я наблюдал издалека и не знаю, о чём они говорили. Вследствие их беседы Зигур поехал очень быстро, я едва за ним успел. Когда приехал к холму, всё так и было. Только недавно приехал мой двоюродный брат, Абраиль, и…

— О, — король глянул в сторону кузена с изрядным интересом. — Это то, о чём ты писал в последнее время? Конь жив?

— Я бы так не сказал, — пробормотал Гимилькар. — Но, надеюсь, скоро будет. Прошу вас, запретите к нему приближаться. И к Зигуру… Не стоит, ваше величество. Это небезопасно.

Ар-Фаразон кинул на Гимилькара такой взгляд, что придворный втянул голову в плечи и приготовился получить разнос или по меньшей мере резкость.

— Я знаю, мальчик, — только и бросил государь.

Велев своим стражам оставаться у костра и ни в коем разе не приближаться ни к Абраилю, ни, тем паче, идти на холм, его величество сам отправился наверх, к неподвижной, но страшной фигурке.

«Поедем на прогулку». Он сам сказал это пару часов назад тем, кто всегда сопровождал его в таких делах. Но истинная причина в том, что Ар-Фаразон почувствовал: надо. Не голос, не внятное сообщение, а что-то вроде предчувствия. Мелькнуло видение: тёмная фигура на холме, а вокруг — увядшая трава. Король грустно усмехнулся: мыслеречь имела свои последствия. Если долго пытаться проникнуть в мысли другого, начнёшь читать их без собственного на то желания. Гимилькар сделал всё правильно, зря он чуть на него не сорвался. Но теперь наконец можно сосредоточиться на главном.

Воздух вокруг Майрона как будто бы искажался: казалось, вокруг демона трепещет тёмный кокон. Трава на холме и впрямь пожелтела, а вокруг Майрона и вовсе лежали серые, пепельные стебли — тронь, и рассыплются. Демон не шевельнулся, так и стоял, обняв себя за плечи, опустив голову. Ар-Фаразон вздохнул. Он мог преодолеть безотчётное желание бежать, бежать как можно дальше, словно не Майрон стоял на холме, а сама смерть в его образе. Воображение тут же принялось рисовать жуткие картины, но Ар-Фаразон задумался о другом. Что теперь делать? Не трясти же? В позе Майрона было что-то такое, что заставило короля вспомнить о своей юности и гладиаторских боях. Он умел успокаивать диких животных: никаких резких движений, медленно, плавно. И главное — тон. Можно говорить всё, что угодно, главное — уверенным, спокойным тоном. Тогда животное подчинится. И человек. Сильные люди тоже иногда нуждались в укрощении. А демон?

Азартно блеснув глазами, король расправил плечи и вошёл в пепельный круг. Встал, почти касаясь плеча Майрона.

— Знаешь, что это за место? Зрячий холм. Он так называется потому, что с него видно всю провинцию, до моря. И в любую сторону. Вон там как раз, на юго-западе — земли Эмериэ. Край зелёных холмов и овцеводов. Когда-то им владела Эрэндис — супруга Ар-Алдарона. Читал про них? Не думаю, тебя ведь не интересуют истории о любви. Но в ней можно почерпнуть немало. Они любили друг друга — и все же не могли жить вместе.

Ар-Фаразон краем глаза видел, как пузырится кокон вокруг Майрона. Пока демон не показал, что слышит короля. Ладно. Рискнём. Сжав зубы, король опустил руку на плечо демона. Её сразу пронзил холод, до плеча, до самого сердца. А надо держать крепко. Ничего, справимся.

— В чём польза таких историй? Они позволяют понимать людей Острова. Эрэндис была очень упрямой, Алдарон — тоже. Оба делали то, что считали нужным. Большинство адунаим — такие же. Сложно сладить с этими людьми. Мне понадобилось немало времени, чтобы завоевать их уважение. Хотя у меня была фора: всё-таки сын любимого сына короля. Но — мальчишка.

Ар-Фаразон не изменил тон. «Майрон, вернись. Ты нужен здесь». Кажется, тьма поредела, стала не такой густой.

— И даже по сию пору прежде чем сделать шаг, я думаю: как на это посмотрит лорд такой-то и сякой-то, лорд Белзагар, лорд Афанузир, лорд Азаггар? Что скажу им в ответ?

Майрон, наконец, пошевелился. Поднял голову, взглянул на короля. В серых глазах бушует пламя — всё ещё слишком горячее. А рука по-прежнему ледяная, Ар-Фаразон её уже почти не чувствовал.

— Такой великий государь, как вы, нуждаетесь в одобрении?

Голос как обычно — ровный, прохладный.

— Да, представь себе. Силой с этими людьми ничего не сделать. Только уважением. А его нужно заработать. Ты ведь этим и занимался, не так ли? Гильдии, люди на рынке, мореходы, моя королева — ты добивался их уважения все эти два года. Признаюсь, я и не думал, что ты сможешь. Совсем чужой на Острове, без связей, без происхождения. Без войска. Пленник. Но ты смог. Почти без этих твоих штучек.

— Штучек? — Майрон недоумённо сморщил лоб.

Очень хорошо.

— Ну этих твоих иллюзий. И колдовских песен.

— Это не штучки, — Майрон недовольно поджал губы, словно старый педант, услышавший неточное слово. — Это моя природа.

— Знаю, — Ар-Фаразон всё ещё не решался отпустить демона, он развернул его в сторону бескрайних холмов.

— Посмотри только, какая красота.

На западе тонкая полоска неба у горизонта очистилась от облаков. Солнце зашло в неё, освещая облака снизу. Небо стало пунцовым.

— Надеюсь, мальчик сделает коня… в общем, всё исправит.

— Коня? — Майрон выглядел сбитым с толку.

— Ты не заметил? Твой конь умер. Ты слишком долго и быстро гнал его. Абраиль сейчас колдует. Надеюсь, ты хорошо обучил его.

— О, — Майрон удивился, и тут же склонился в глубоком поклоне. Тьма вокруг него почти рассеялась, лишь трава так и осталась мёртвой. — Ваше величество, моя вина. Этого больше не повторится. Но я готов понести наказание.

— Сейчас прощаю, — Ар-Фаразон махнул рукой. — Если мальчик справится. Если нет — буду думать. Мы, адунаим, относимся к коням как к друзьям. Никому не позволено обижать их. Впредь будь внимателен. Я не хочу, чтобы из-за упрямых людей мой… заложник выкидывал бы фортеля. Нам ещё многое предстоит сделать.

— Да, ваше величество.

Король оглядел Майрона, улыбнулся уголками губ: зверь внутри его демона успокоился. По крайней мере, на время.

Солнце давно зашло за горизонт, на промытое дождём небо высыпали звёзды. Стражи не были особо словоохотливы: всё-таки находились на службе. Только патрулировали вокруг холма, держась от Абраиля, зажёгшего синие, мёртвые огни, на почтительном расстоянии. Наконец, конь встрепенулся, встал неуверенно, недоумённо мотая головой. Прочие кони дружно заржали. Абраиль накинул свой плащ на коня, подошёл, стягивая перчатки, к костру.

— Что-то, братец, ты бледно выглядишь. Выпей горячего чаю, да вот и хлеб с мясом из королевских запасов.

Гимилькар усадил явно едва державшегося на ногах Абраиля у костра, вручил кружку, укрыл своим плащом. Кузен уставился в костёр огромными неподвижными глазами. Придворный взглянул на холм — ничего особенного. Никакой тьмы, ужаса. Просто два силуэта на фоне чуть более светлого неба. О чём-то беседуют. Ну, и славно.

19.

Глупец думает: джинн исполняет мои желания! Беги от таких людей, они хуже самого джинна.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

«Я сижу в сумерках. Не зажигаю света. За окном ночная тень наползает на сад. Руки кажутся слишком белыми, слишком чужими. Что вы сделали? Разве убили кого? Нет. Напротив, вернули к жизни. Отчего же так муторно на душе?»

Абраиль вздыхает. Он знает, почему. В тот день, когда Гимилькар впервые воспользовался мыслеречью, юноша услышал не только его. На миг Абраиль оказался буквально внутри чужой памяти. Обжигающий клубок ярости, пелена, хруст костей. На миг мелькнуло измученное лицо темноволосого эльфа. Одежды порваны, но на них — восьмиконечная звезда, знак дома Фэанора. «Твои глаза пустые». И руки, заносящие молот. Тонкие, белые руки, то ли музыканта, то ли художника. Не руки Абраиля, но такое чувство, что его руки.

Видение оборвалось, но и этого оказалось достаточно. Абраиль вскочил, не зная точно, что случилось, но чувствуя — беда. Тут и Гимилькар смог дозваться. Гимилькар… С тех пор они как будто поменялись местами: придворный щёголь обрёл чувство юмора и посмеивался над излишней серьёзностью брата. Шутки его, правда, не блистали каким-либо изяществом или остроумием, но Абраиль понимал: так Гимилькар пытается его подбодрить. Но улыбки выходили такими вымученными, что Абраиль перестал пытаться.

«Что ты делаешь, Абраиль? Зачем сидишь, как истукан, день за днём? Ты ведь понял, кого видел, не так ли? Келебримбор-искусник. А в последних мгновениях ты видел что? Не молот ли, летящий прямо в лицо мастера? Абраиль, бежим, пока не поздно!» «Нет, Абраиль, не беги. Мы слишком близко, чтобы вот так всё бросить. Помнишь о своём решении? Взять тайны айнур и применить их к пользе людей. Да, Саурон сделал много зла. Но секреты бессмертных стоят того, чтобы продолжать, ведь так?».

Голоса всё спорили, приводя разные аргументы. А сам Абраиль не мог принять никакого решения. Оттого и сидел день за днём в своей комнате, таращась на узор на обоях. Майрон, кстати, тоже чем-то был занят, во всяком случае, завтрак и ужин слуга приносил ему в кабинет.

Внезапно дверь без стука распахнулась. На пороге стоял чародей. Как всегда, аккуратный, причёсанный, в свежих серых одеждах без единого пятнышка. В глазах пляшут искры. Абраиль не успел встать и вежливо поклониться, как Майрон нетерпеливо бросил «Пойдём» и исчез. Тевильдо, кругом ходящий вокруг хозяина, недовольно мявкнул — на него чуть не наступили.

— Что ж, пойдём, дружок, — Абраиль, велев голосам замолчать, взял Тевильдо, в качестве компенсации почесав за ушком, и направился вслед учителю.

К удивлению юноши, Майрон прошёл мимо двери в библиотеку — прямо в торец коридора, заканчивавшегося дубовой дверью. Там находилась ещё одна спальня и она была бы майроновой, если бы демон спал. Но он предпочитал отдыхать от трудов в библиотеке. Комнату приводили в порядок, разумеется, но никто в ней не жил. Зайдя внутрь, Майрон резко вдохнул, как будто что-то вынюхивая, обошёл вокруг кровати под старомодным тяжеловесным балдахином, потыкал пальцем в оба кресла, как будто бы проверял обивку на качество. Осмотр, видимо, не вполне удовлетворил демона, он поджимал губы и вертел носом. Наконец, пожав плечами и проворчав «Сойдёт», Майрон остановил свой взгляд на Абраиле, стоявшем посреди комнаты, с котом на руках.

В дверь постучали. Слуга-харадец, как всегда перед господином, с низко опущенной головой, согнутой спиной, со сложенными у груди руками. Чародею не нужно было кричать, или встряхивать колокольчиком: слуга повиновался и так.

— Ты мне доверяешь? Согласен на то, что воспоследует?

Ничего себе вопрос! Абраиль удивлённо раскрыл глаза, даже Тевильдо, казалось, насторожился.

— Моя жизнь принадлежит вам, мой господин. Делайте, что должно.

Майрон молча указал на кровать, слуга послушно лёг, вытянул руки вдоль тела, глаза закрыл. Казалось, он мог затеряться в складках бархатного коричневого покрывала. Майрон повернулся к юноше, вглядываясь, словно забирался пальцами под кожу.

Сердце Абраиля бешено забилось, взгляд заметался по комнате, вновь и вновь возвращаясь к слуге. «Нет, не надо!» Но с губ не сорвалось ни звука. Майрон отвернулся, легко сел на край постели и положил на лицо слуги руку, накрыв его нос и рот. Опустив руки, к недовольству Тевильдо, Абраиль, как во сне, сделал шаг к кровати — и провалился в Незримый.

В отличие от кота, душа человека, видно, прочнее держалась в теле. А может быть, её было сложнее выдавить одной волей. Майрон душил слугу, а его тело извивалось и сопротивлялось, впрочем, недолго. Вскоре харадец затих, по покрывалу расползлось ещё более тёмное пятно, в нос Абраилю ударил резкий запах. Но юноше было не до того: сразу же после того, как душа слуги отделилась от тела, Абраиль услышал и увидел её. Он сразу понял, что это, хотя до сего дня не видел ни разу. Узнал по описаниям в книгах, по скупым словам Майрона. Завеса. Души людей уходили за Завесу и становились недоступными для манипуляций некроманта. Одни уходили быстро, почти сразу же, другие — через несколько дней, обычно через три. Но были и те, кто оставался гораздо дольше. Недели, месяцы. Годы. От чего это зависело — Майрон не сказал, а в книгах было столько различных версий, что Абраиль отложил этот вопрос.

Но сейчас Завеса была совсем близко. Она выделялась из сонма колышущихся теней Незримого особой текучестью — как будто бы водопад бежал по скале. Тёмная и в то же время — сияющая бледным ореолом, Завеса издавала низкий, на грани слышимости, гул. И ещё она притягивала. Абраиль сделал два шага к ней прежде чем опомнился. А вот душу слуги к ней тянуло явно быстрее: он плыл к ней почти не сопротивляясь. Может, решил, что господин велел ему умереть?

— Погоди, это не то, просто урок, — прокричал Абраиль душе. — Сейчас я верну тебя!

Ему показалось, что душа слабо шевельнулась. Юноша протянул руку — она ухватила пустоту. Абраиль сделал шаг — и почувствовал течение. Поток толкал его в спину, а душу слуги нёс, словно щепку на волнах.

— Почему ты не борешься? Ну же!

Абраиль, сцепив зубы, сделал ещё шаг. Как будто смеясь над ним, поток ускорился — и вновь отнёс душу дальше к Завесе. Абраиль тянулся и тянулся, пока шум не стал оглушительным. До Завесы совсем немного.

— Оставь, дальше идти опасно, — сообщил Майрон.

Он сидел на спинке кровати, в образе птицы, а может быть, летучей мыши, тени не давали рассмотреть чётко, но крылья там точно были, возможно, и не одна пара.

— Но тогда он умрёт! Насовсем! — крикнул Абраиль, не отрывая взгляда от души.

— Лююди, — протянула птица то ли насмешливо, то ли восхищённо.

В этот миг Абраиль сделал отчаянный рывок — и таки ухватил скользкую душу, прижал к себе. Но сам оказался в опасной близости от Завесы. Шум превратился в рёв, и Абраиль понял, что идти в противоположном направлении почти невозможно — настолько сильным стало течение. Оно буквально сбивало с ног и тащило к краю. Юноша боролся, как мог, выбиваясь из сил. Наконец птица вспорхнула, широко расправила крылья, когтями вырвала Абраиля из гибельного потока.

Юноша пришёл в себя в привычном мире на полу рядом с кроватью. Тело ныло так, будто бы всю ночь он таскал камни, рубашка прилипла к телу, а волосы — ко лбу. Абраиль ощутил не только пот: под ним было довольно мокро. Конфуз, однако.

Он встретился взглядом с учителем. Майрон, ни на волосок не изменившийся, словно и не было потока и Завесы, смотрел, и во взгляде его Абраиль заметил удовлетворение. И даже — едва заметно — уважение.

— Я могу снова, — прохрипел Абраиль. Он облизнул губы: слюны не было.

— На сегодня — достаточно, — Майрон кивнул на постель, где слуга лежал всё так же неподвижно, но грудь ходила вверх и вниз. Абраиль облегчённо выдохнул — он не был уверен, что удержал. — Ты и так зашёл дальше, чем многие. Иди, отдохни.

— Благодарю за урок, — Абраиль кое-как встал, почтительно поклонился.

На пороге юноша всё-таки не выдержал, обернулся: Майрон сидел в кресле, вытянув длинные ноги, и задумчиво смотрел на него. На него, не сквозь, как бывало частенько.

— Кто мы для вас? Букашки?

— Не все, — Майрон смотрел серьёзно, чуть нахмурив брови. Как человек, пытающийся разгадать сложную загадку. Головоломку.

Тевильдо решил, что настал самый подходящий момент для ночных пробежек, и Абраиль, закрывая дверь, услышал знакомое топотание кошачьих лап.

Путь до своей комнаты юноша проделал, держась за стенку. Прежде чем ополоснуться и лечь, Абраиль, по въевшейся за годы учения привычке, записал всё происшедшее в особую тетрадь. «Голоса, замолчите. Я остаюсь».

Почему он так вцепился в слугу? Из азарта? Из желания доказать себе, Майрону что-то? Или потому, что слуга просто лёг и умер — как дитё, доверяя своим господам? Так ничего и не решив, юноша записал в дневник одно слово: «Головоломка».

Отложив перо, юноша уставился на свои руки с новым чувством. Азарт? Да, это было потрясающе — тащить душу от неминуемой гибели. Но и ещё что-то, от чего кружилась голова и во рту сладкий привкус, как от хмельного. Он может возвращать мёртвых. Людей. Это что-то запретное, страшное. Его учили, что смерть — это навсегда и неизбежно. Оказывается — нет. И некромантия — извращение природы. Может быть. Он подумает об этом потом. А сейчас — он спас человека. Восхитительно.

* * *

— Как всё прошло?

Элендиль, места себе не находивший, бросился к отцу. По печальному лицу Амандиля и его тяжёлому взгляду он всё понял.

— Хуже, чем я думал, — отец вздохнул. — Король находится в опасном заблуждении, и я пока не знаю способа, как его разубедить. Как тогда…

— Тогда, когда он решил жениться на кузине? — резко спросил Элендиль. Эта тема была не то что запретной, но болезненной в их доме и касаться её не полагалось. Но сейчас капитану было не до сантиментов.

— Примерно так, — Амандиль поджал губы и посмотрел на сына почти сердито.

— Отец, прошу, расскажи всё, — произнёс Элендиль настойчиво, не опуская взгляд. — Это ведь важно!

Амандиль помолчал. Он взвешивал, что важнее — сохранить приватность разговора с королём, или поделиться с сыном тревожными новостями. Но рассчитывал ли государь на полную приватность? Навряд ли.

— Слушай, сын.

…- Таким образом, ваше величество, я прошу вас немедленно собрать Совет Скипетра и вновь рассмотреть дело Зигура, в связи с новыми обстоятельствами, — заключил лорд Афанузир. Он постарался вложить в свои слова весь дар убеждения.

Ар-Фаразон выслушал князя, надо отдать ему должное, внимательно. Побарабанил пальцами по столу — до боли знакомый жест.

— Сведения любопытные, признаю. Но к чему собирать Совет? Это же старая история. Если покопаться, найдутся тысячи таких. Ты же лучше меня знаешь предания Первой Эпохи. Там прямо говорится, что Саурон принимал облик огромного волка. Чего ожидал Нимрузир, ягнёнка?

— Не в том дело, кем он был тогда, — Амандиль подался вперёд, на самый край удобного кресла. — Вопрос в том, кто он сейчас. И Нимрузир увидел ясно: с тех пор Саурон ничуть не изменился. Это крайне испорченное и опасное существо, мой государь. Позволяя ему разгуливать по Острову, мы позволяем тьме распространяться свободно. Посмотрите только: он умеет нравиться людям. И делает это слишком легко, не находите? Я уверен, здесь замешано что-то ещё. Какие-то силы, которые мы не до конца понимаем. Это же дух, злой и коварный.

— Это дух, обозлённый и одинокий, — Ар-Фаразон упрямо наклонил голову, словно норовистый бычок. — Нимрузир наконец проник в его мысли, но ты забыл — я делаю это постоянно. С первой же встречи. Искусство мыслеречи — давний секрет нашего рода. И я знаю Майрона лучше, чем твой сын, при всём уважении.

Амандиль было набрал воздуха в грудь, но Ар-Фаразон поднял ладонь:

— Погоди спорить, дослушай. Я не говорю, что он безобиден — напротив, ты прав, он очень опасен. И умеет влиять на людей без фокусов — в этом ты тоже прав. Только вот всё это время он действовал по моей воле. Да, я ему разрешил и порой прямо приказывал. Зачем, спросишь ты? Чтобы увидеть, на что он способен. Не по части колдовства, это другой вопрос. А по части управления. И — вот это самый большой вопрос — умеет ли он быть послушным сам, легко ли им управлять? И у меня есть ответ, друг. Да, он очень хорошо себя контролирует. По правде говоря, только ты и ещё больше — твой сын сумели вывести его из равновесия.

— Но государь! — Амандиль не выдержал, вскочил, за ним поднялся и Ар-Фаразон. — А если бы он не сдержался? Вы понимаете, как рискуете? Если он затаил зло и в подходящий час обрушит свою месть на Остров, на невинных людей? На вас, в конце концов? Вряд ли ему по нраву подчиняться, об этом вы не думали? Что, если тьма, мало-помалу, проникает в души? Если она проникает в вас, мой государь? Кто кем управляет?

— За это я тебя и ценю, — Ар-Фаразон вышел из-за стола, заглянул в отчаянные синие глаза лорда. — Никогда не льстишь, говоришь то, что думаешь. Всегда таким был, с детства. Да, проблему ты назвал серьёзную. Но каков наш выбор? Запереть в башне — что, он будет там спокойно сидеть? Обозлится ещё больше. Отправить к эльфам, как ты предлагал? Да он сбежит по дороге от самой надёжной стражи. И тогда уж месть наверняка воспоследует. Сколько столетий наши пращуры воевали с ним? Неужели мы оставим нашим потомкам такое наследство? Нет, друг, как ты и сказал — мы не можем допустить гибели невинных. Майрон — наше бремя. Никто другой не способен его нести. Эльфы сидели себе спокойно в своих королевствах всё это время. Западные владыки? Они вообще не навещают Средиземье, у них — собственные земли. Те, куда нам запрещено плавать, хотя наш пращур... Ладно, не время начинать старый спор. Но главное сказано. Кто, кроме нас, в силах его сдержать?

Повисло долгое молчание. Амандиль вглядывался в знакомого с детства человека с новым чувством. — Вы учитесь у него, государь, — произнес, наконец, лорд, с трудом выталкивая слова. — Учитесь власти. Но берегитесь. У нераскаявшегося слуги Врага всегда есть в рукаве фокусы. Вы даже не поймёте, когда он их применит.

— Посмотрим, — король вновь упрямо наклонил голову.

— Как пожелаете, государь. Только помните: он никогда не откажет вам. Будет и впредь исполнять любое ваше желание. Никогда и слова поперёк не скажет. Но все ли желания нужно выполнять, государь?

— На что ты намекаешь?

— Вы знаете. Я своё слово сказал. Да, и ещё: вижу, Саурон метит в Советники. Если вы дадите ему место, я из Совета уйду.

— Ты мне угрожаешь? — Ар-Фаразон нахмурился, глаза сверкнули.

— Нет, ставлю в известность. Это вопрос чести и принципов. Никогда ни один из рода Сильмариэн не сядет за один стол со слугой Врага. Элендиль молча смотрел на отца, затем покачал головой, хмурясь.

— Государь принимает Зигура за фокусника? Вынимающего из рукава конфеты… Или волшебные шары.

— Ему хочется так думать, — Амандиль плотно сжал губы. — Но Зигур подносит яд. И это не столько яд лжи, сын. Самое страшное — правда о самом человеке. О его тайных желаниях, выросших из слабостей и пороков. Или даже из благих побуждений.

— Я хочу говорить с королевой, — Элендиль сверкнул глазами, грозно, словно перед бурей.

— Не стану отговаривать, — Амандиль тепло посмотрел на сына, собранного, сосредоточенного, почти угрюмого в эту минуту. — Быть может, её воспитание и интуиция перевесят сиюминутную выгоду.

— Не часто вы меня навещаете, капитан, — королева чуть улыбнулась, давая понять, что упрёк дан не всерьёз. — Однако у вас такая груда дел, что это извинительно. Но, раз вы впервые попросили об аудиенции за столько лет, значит, и впрямь случилось что-то из ряда вон. Когда мы виделись в последний раз? В тот день, когда вы вступили в должность Капитана гаваней Роменны?

— Точно так, — Нимрузир по-военному сдвинул каблуки.

Он невольно залюбовался Ар-Зимрафэль, её тёмными, почти чёрными волосами, безупречной кожей, овалом лица, на котором не было ни одной морщинки. От красоты её у капитана на миг перехватило дыхание — как человек женатый он не мог даже помыслить о другой, но вполне понимал и Ар-Фаразона, и своего дядю, покоящегося ныне в кургане где-то в бесконечных просторах Средиземья.

— Так что вы мне хотите поведать? Говорите же, — Ар-Зимрафэль убрала улыбку, глянула пристально и серьёзно. Этот высокий человек мог бы быть её племянником, повернись судьба иначе. Не то чтобы королева жалела о сделанном много лет назад выборе, однако при взгляде на Нимрузира невольно представила, что было бы, если…

— Хотя нет, давайте присядем, — королева, встав с кресла, вышла на террасу с видом на роскошный сад.

Там уже стоял столик, слуги принесли чай и бесшумно растворились, повинуясь, кажется, мыслям королевы, даже не жестам. Капитан последовал за ней, присел на отведённый ему стул, взял изящную фарфоровую чашечку, но к чаю не притронулся. Толково и обстоятельно, без лишних эмоций, но и не бесстрастно, Нимрузир кратко описал своё знакомство с Зигуром и последний разговор на кургане. Королева слушала внимательно, чуть сдвинув брови, не перебивая. Чай остыл и в её чашке.

— Так значит, он не смог устоять перед вашим нажимом, — королева задумчиво переложила серебряную ложечку. — Интересно. Признаюсь, я очень смутно помню про мыслеречь. И никогда не пользовалась ею. Хотя… Быть может, неосознанно. Надо будет расспросить книжников. Но главное ведь в том, что вы увидели, так? Чудовищный волк — это отвратительно, тем более, если этот самый волк стоит перед вами, сменив обличье. Но это ведь было давно…

— Дело не в том, когда это было. А в том, что он не раскаивается. Ему даже не стыдно. Он разозлился лишь потому, что я проник туда, куда он не хотел. На мой приказ ему, не на что-то другое. Поймите, ваше величество — мы имеем дело с существом могущественным, но изувеченным службой тому, чьё имя мы не называем. Искажение — в нём самом. Даже если он хочет принести добро, у него не выйдет. Пока он таков, он не сможет принести ничего, кроме зла, ваше величество. Он разрушает всё, к чему прикасается. Не сразу, постепенно, но неизбежно.

— Я поняла вас, — королева задумалась, глядя в сад. В воздухе стоял густой аромат зелени и цветов, казалось, его можно было нарезать ломтями, как пирог. — Тот, кто служил Тьме и делал такие вещи, не отказался от своих привычек, вы это хотите сказать.

Капитан кивнул. Он чувствовал облегчение — кажется, разговор с королевой обещал больше, чем с королём.

— И всё же… Скажите откровенно — вам его жаль?

Капитан тяжело вздохнул.

— Да, ваше величество, мне жаль. Жаль того, кем он был и кем мог бы стать. Я слышал его песнь и видел свет Амана на его лице, и могу поклясться, что это не было притворством от начала и до конца. Какая-то тень света в нём осталась. Но эту тень света беспощадно использует другая тень — та больше и гуще. Он очень опасен, государыня. А мы — лишь смертные люди. Я же знаю только одно: если существо не отдаёт себя на суд высших, если не принимает наказание за свои деяния — оно не может исправиться. Даже если хочет. Такие глубокие раны не исцелить самому, ваше величество.

Вновь воцарилась тишина, лишь пчёлы жужжали, залетая на террасу в поисках нектара.

— Хорошо, я услышала вас, лорд капитан, и обещаю подумать над вашими словами, — наконец произнесла королева.

По её напряженному лицу Нимрузир понял — он задел её, лишил покоя. «Ради её блага, ради блага всего Острова». Но всё же капитан ощутил лёгкий приступ вины. Этой прекрасной женщине хотелось служить и радовать, а не приносить дурные вести.

— Мне тут на днях рассказали занятную историю. Про волка и эльфа, — пробросил король небрежно, оторвав взгляд от нового чертежа.

Майрон ничуть не изменился в лице. Было бы удивительным, если бы было иначе.

— Я знаю эту историю. Чем она вас заинтересовала? — спокойный, ровный, чуть усыпляющий тон.

— Почему это произошло? — Ар-Фаразон пробежался пальцами по столешнице. Азарт уже овладел им. — Нет, я не о том, что волк был голоден и поступил согласно своей природе. Почему вообще ты оказался в таком положении? Наши предания говорят иное.

— Они говорят о службе и могуществе? Да. Всё так. Но служба владыкам имеет свою цену. Бывает, что ошибки стоят дорого.

— Так тебя наказали? — король откинулся на спинку кресла. — Суров владыка. Понимаю, почему угрозы тюремным замком тебя не пугают.

Молчание и два взгляда.

— Там обучали повиноваться. Я стал лучшим учеником.

— Ты долго жил сам себе владыкой, — король с удовлетворением увидел искры в холодных глазах демона. — Не искал себе нового?

— Не было подходящего.

— Как ты определяешь, кто достоин того, чтобы перед ним склониться? Дело же не только в войске.

Майрон склонил голову к плечу, не отрывая взгляда от короля.

— Вы имеете в виду того, кто заставит не только бояться, но и уважать? Ответ: тот, кто управляет вашей целью.

Привычным усилием Ар-Фаразон заглянул в разум демона. Бесконечные, унылые дороги, по которым тянутся и тянутся всадники, повозки, люди пешком. Серое небо, морось, грязь, унылые лица, пустые взгляды. Ни малейшего шанса выбраться из этого.

— Понятно. Оставим прошлое, подумаем лучше о будущем, — король взял в руки чертёж. — Объясни-ка мне вот что…

— Сегодня — синее.

— Но, ваше величество… Здесь небольшое пятнышко, не стоит ли…

— Нет. Сегодня надену синее.

— Как ваши дела?

Дежурная фраза, но наполненная искренним чувством.

— Всё хорошо, ваше величество, — ответ демона звучал сухо, в сравнении с теплотой голоса королевы, лицо тоже походило на непроницаемую маску.

Ар-Зимрафэль отметила необычную бледность Зигура. Сегодня король беседовал с ним днём, — подумала королева с неудовольствием. Она ведь просила Фаразона так не делать — не приглашать чародея в те дни, когда она беседует с ним. Два королевских визита в день — чересчур даже для демона. Надо бы напомнить супругу об их условии, — подумала государыня.

Вот и до неё дошла эта волна. Кто с ней говорил — Амандиль или Элендиль? Неважно. Что она сделает — вот главное. Напрямую читать её мысли было слишком сложно: они походили на море, вечно движущееся, со скрытыми течениями, в пятнах пены и лоскутами водорослей. Каждый раз даже от мыслей о разуме королевы демон чувствовал солоноватый привкус на губах и качку, когда маленькое суденышко подпрыгивало на огромных волнах, как на спинах огромных животных. Отвратительно. Приходилось догадываться по косвенным признакам. Вроде бы в последнее время между ними происходило что-то понятное: каждую неделю Майрон приходил к ней и отчитывался о порученных делах. Ар-Зимрафэль, кажется, чувствовала вкус к власти над демоном. Расспрашивала, выясняла, что он ещё может сделать полезного для Острова и подданных. В отличие от короля, любившего грандиозные проекты и сосредоточенного больше на управлении, королева считала себя обязанной улучшать жизнь подданных. Так, чтобы их не касалась самая мелкая проблема. Как если бы Остров был Закатным краем. Но как она поступит сейчас — Майрон и гадать не брался. Просто был готов ко всему.

Вначале говорили о делах. Но Майрон чувствовал этот взгляд, этот тон — слишком беззаботный.

— Я вот думаю… — внезапно королева сделала паузу, пристально всмотрелась в своего демона.

Тот ответил своим обычным холодным взглядом, так что мурашки побежали по коже. Но Ар-Зимрафэль уже привыкла. Она запнулась, потому что не знала, правильно ли поступает. Это как подходить к краю и заглядывать в бездну — кто знает, что там может скрываться. Нимрузир рассказал о волке, и королева хотела увидеть зверя. Растревожить эту спокойную маску, заглянуть, какие силы за ней скрываются. Отчасти она уже видела эти силы, когда прервала заклинания над Ротинзиль. Было страшно, но она справилась. Справится и сейчас.

— Многие вещи запечатлены на пергаменте, но мы не знаем об их истинной цене. Если я спрошу вас? Вы можете не отвечать, если вам неприятно.

— Я отвечу, — в глубине серых глаз зажглись искры. Ложный выбор — для проверки. Хорошо известный ему приём. Если не ответит — значит, что-то скрывает.

— Нет, вы правда можете не отвечать, я хочу спросить о личном, — Ар-Зимрафэль вздохнула. Как бы она ни вела себя любезно, Майрон всегда оставался настороженным, как будто ожидал от неё какой-то подлости. Теперь, после рассказа капитана, она лучше понимала, почему. — О Лутиэн.

— Это не личная тема, — Майрон слегка пожал плечами и вроде бы расслабился. — Спрашивайте.

— Как она это сделала, заставила вас сдаться? Я читала предания, про Хуана, но это не объясняет… Вы ведь понимаете, что я хочу сказать? — Ар-Зимрафэль подалась вперёд, почти коснувшись руки демона.

— Кажется, я понял ваш вопрос, — осторожно ответил Майрон. Он шёл по очень тонкому льду. — Всё было не совсем так, как в легендах. Мы говорили. Знаете, есть детская игра — «ответь или отдай»? Игроки берут что-нибудь — цветные камушки, бусинки, даже просто листья в горсть. И задают друг другу вопросы. Если ответить на вопрос честно слишком стыдно — отдают камушек. Игра продолжается до тех пор, пока один из игроков не остаётся без предметов — тогда он считается проигравшим. Мы играли в похожую игру. Только вместо камушков ставкой были жизни. Если проигрывала она — то становилась моей пленницей. Если я — то отдавал ей ключи от крепости. Лутиэн победила не только зубами Хуана — то был первый этап. На втором были вопросы. Она победила, потому что точно знала свою цель. Так знакомо — ведь каждый чего-то страстно желает, не так ли? Но она не просто желала, она двигалась. Не согнув и травинки понапрасну. Она никому не навредила. Шла по миру так, как будто бы вокруг — её сад, её Дориат. А вокруг плясали чудовища. Её предавали, за ней охотились, как за дичью, её считали призом в чужой игре. Но каждый, кто вставал на её пути — проигрывал. Встречая препятствие, она его перешагивала и шла дальше. Ни на миг не позволяя кому-то или чему-то сбить её с пути. Она была как стрела, выпущенная из лука. Это завораживало. Да, я проиграл и сдал ключи ей, босой девице в рваном синем платье. Королеве лесов Средиземья. Её короной были капли росы и дождя, а не самоцветы, но она всё равно была королевой. Истинной королевой. Грозной и милостивой.

Ар-Зимрафэль заворожённо слушала. Звук голоса демона рождал в разуме картины древних дней — слишком яркие, чтобы быть просто воображением. Лишь птицы беспечно щебетали вокруг, занятые своими делами, не подозревая о том, свидетелями какой драмы были.

— Спасибо, — Ар-Зимрафэль снова подалась вперёд, даже коснулась рукава жемчужно-серых одежд Майрона кончиками пальцев. Демон приподнял брови. — Знаете, я никогда не могла понять, почему бессмертная красавица выбирает тление и смерть. Любовь? Что это значит? Но теперь, из ваших слов, я поняла. Она ценила в Арде что-то так, что готова была вынести всё, даже смерть. В конце концов смерть она и выбрала. Вот почему вы ей сдались. Почему не устоял даже Враг. Она боялась не смерти и пыток, она боялась одного — потерять любовь. Спасибо, что помогли мне это понять.

— Не стоит благодарности, — откликнулся Майрон совершенно искренне. Кажется, этот странный поединок подходил к концу. Если это был поединок. — Рад служить вашему величеству. Я могу что-нибудь ещё сделать для вас?

Но Королева продолжала смотреть, так требовательно, что демон не знал, что и подумать. Ей нужны ещё истории из прошлого? Чего она ожидала, в конце-то концов? Это уже начинало раздражать.

— Она вам что-то сказала на прощанье?

— Она дала мне выпавшего из гнезда птенца. И велела заботиться, а затем — отпустить.

Майрон перевёл дух. Он сказал достаточно? Или слишком мало? Или слишком много? Как же тяжело с этой женщиной. Он дал ей все нити, буквально подвёл за руку к нужному выводу, но не был уверен, что она правильно поняла.

— И вы отпустили?

— Да.

— А что почувствовали, когда отпускали?

На миг лицо демона утратило невозмутимость. По нему скользнуло что-то, и тут же спряталось за гладкой, безупречной маской. Майрон наклонил голову к плечу, словно птица.

Краска прилила к лицу королевы. Что она делает, что они все делают? Она вдруг ясно увидела урок Лутиэн, который она давала через века. Лутиэн предлагала Майрону свободу. Всегда — и в короткой версии, которую Ар-Зимрафэль знала с детства, и в длинной, с вопросами и ответами. А она, Зимрафэль, позволяет держать в плену живое существо. Неважно, кто он — он живой. А она — какая она королева, если позволяет политике взять верх над человечностью?

— Вы скучаете по Средиземью?

Майрон моргнул. И снова нелепый вопрос, зачем? В каком смысле «скучает»? От попыток понять королеву у него снова застучало в висках. Хотя она не пыталась пролезть ему в голову, голова начала кружиться сама по себе.

— Хотя что это я, не отвечайте, — отрывисто произнесла королева. — Мы не должны были так поступать. Даже малая тварь хочет порхать и радоваться, а о клетке не мечтает. Даже если её там будут кормить. Хотите, я отвезу вас обратно, в Средиземье? Хотите?

Майрон уставился на женщину, открыв рот. Она с ума сошла? Но в этот миг она стала чрезвычайно походить на Лутиэн — да что там, через Ар-Зимрафэль с демоном говорила сама дочь Мэлиан. Со всей своей силой и настойчивостью. Майрон не сомневался — королева так бы и поступила. Она бы горы свернула, чтобы отправить его обратно. Уговорила бы мужа, если нет — каких-нибудь рыбаков, Элендиля — кого угодно. Она бы не остановилась, пока не совершила бы задуманное. Такая сила внушала невольное уважение. Боль немилосердно стучала по вискам. Демон побледнел.

— Ваше величество, зачем вы мне такое предлагаете? Если не верите, что я желаю принести пользу вам и Острову, подумайте о моих людях. Я же несу ответственность за них. Вспомните: я здесь как заложник их хорошего поведения, того, что они не будут нападать на ваши посты и гавани в Средиземье. И в обмен король обещал не нападать на них. Это мир, может хрупкий, но все же. Мои личные желания не имеют значения в сравнении с этой пользой.

— Если оставить политику, то чего хотите лично вы? Чего желает ваше сердце?

Майрону очень хотелось ответить. Как будто бы вновь он играл в старую игру. Ответь или отдай. А что он мог отдать? Кольцо тяжело сжало палец. Нет, только не это! Он должен ответить! Но и отвечать было нельзя, невозможно.

Ар-Зимрафэль открыла было рот, чтобы что-то добавить, напомнить условия, поторопить — но осеклась.

— У вас кровь, — произнесла она негромко и как-то по-деловому.

Майрон коснулся носа — да, несколько капель. Это сосуд лопнул от напряжения. Ещё не хватало показывать перед ней все свои слабости. Теперь он точно злился — но на себя.

— Вот платок. Я велю слугам принести лёд, и...

— Не стоит.

Суета королевы стала невыносимой. Сейчас Майрон хотел только одного — остановить всё это, и чтобы его оставили в покое. Он очень хотел выбраться из липкого кошмара в знакомую, предсказуемую, просчитываемую реальность. Он коснулся запястья королевы холодными пальцами и слегка сжал его.

Мир остановился. Ар-Зимрафэль почувствовала ледяное прикосновение, и всё вокруг как будто бы выцвело. Звуки тоже исчезли — больше не было слышно птичьей возни. На неё смотрел огненными глазами сумрачный юный бог. А может, не юный. Но за спиной у него точно был не плащ — это трепетали на лёгком вечернем ветру сложенные крылья. Тысячи крыльев.

— Не беспокойтесь обо мне. Всё хорошо, правда.

Майрон выдохнул и разжал пальцы. Краски вернулись в мир вместе с гомоном птиц. Королева моргнула: перед ней снова оказался бедный, слишком серьёзный эльф. Или просто слишком измученный, чтобы веселиться.

— На следующей неделе как обычно? — спросил он самым будничным тоном.

— Да, конечно. Ровно в пять. Не опаздывайте.

Майрону хотелось удалиться как можно быстрее, но он заставил себя идти тем же деловым, не медленным, но и не слишком быстрым шагом. Чувствуя задумчивый взгляд королевы на своей идеально прямой спине. Он ведь прошёл испытание? Или провалил? Да что же не так с этой женщиной!

— Я долго не понимала, прости, — Ар-Зимрафэль ворвалась так стремительно, что слуги не успели предупредить короля.

Оторвавшись от государственных бумаг, Ар-Фаразон поднялся из-за стола, взял тонкие холодные руки в свои, большие и сильные. Заглянул в огромные синие глаза.

— Что случилось, дорогая?

— Я наконец увидела. То, что ты пытался сказать мне с самого начала, — выдохнула королева — нет, женщина и супруга. — Невероятно могущественное существо! И он да, опасен. Мы должны держать его здесь, потому что… Кто, кроме нас, это выдержит?

Ар-Зимрафэль слегка дрожала. Король крепче сжал её руки.

— Ничего, дорогая, выдержим. Вместе.

— Вместе, — эхом повторила самая прекрасная женщина мира.

Она провела ладонью по его лицу. Ар-Фаразон вновь почувствовал себя мальчишкой, просто влюблённым дуралеем. Готовым бросить мир к ногам своей дамы.

Элендиль молча положил на стол вскрытое письмо с королевской печатью. Амандиль не спросил, что ответила королева — он уже знал. По острой печали в глазах сына.

— Отец, я полагаю, ты прав — Зигур слишком легко влияет на людей. У него есть какой-то секрет, — капитан постарался взять себя в руки. — Если лишить его этого, чем бы оно ни было…

— Не думай об этом, сын, — Амандиль положил руку на плечо капитана, заглянул в синие глаза. — Значение имеет не его секрет, а то, какие мы сами. Как живём, что для нас важно. У нас ещё есть долг перед народом и государством.

— Ты прав, как всегда, — Элендиль вдруг тепло улыбнулся. — У нас ещё есть уважение, люди к нам прислушиваются. И Зигур ещё не в Совете. Нам есть о чём с ними говорить, отец.

За окном щедро рассыпало лучи солнце, играя на досках пола. Сосновых, блестящих, изъеденных солью — пол был сделан из остатков старых кораблей, отслуживших свой срок.

20.

У того, кто сидел у ног джинна, два пути: остаться или бежать. Но можно ли убежать от себя?

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Мм…

Абраиль упорно не хотел открывать глаза. Он никак не мог понять, почему должен просыпаться сейчас, посреди глухой ночи. Разве случилось что-то, требовавшее его немедленного вмешательства? Навряд ли. Наконец, с трудом разлепив веки, Абраиль в неверном свете свечи смог рассмотреть своего мучителя.

— Послушай же, — горячо шептал Гимилькар, немилосердно встряхивая и щипая тело, в которое Абраиль, казалось, только недавно вернулся после жутковатых уроков Майрона.

— Что, горим? — пробормотал Абраиль.

Он успел удивиться: во-первых, у кузена вид был более растрёпанный, чем обычно, а во-вторых, не существовало причины, по которой братец явился бы посреди ночи.

— Шутишь? — Гимилькар нервно усмехнулся, присел на постель. — Но ты должен услышать. Государство — это тоже машина! Нет, ты вдумайся: все эти должности занимают люди, конечно, но должности к людям не привязаны! Их можно сокращать и создавать, и не под конкретного человека, а под задачи всей системы! И это не так, как обычно: была должность хранителя горшка, потом придумали сортир и должность отменили. Тут куда выше бери! Тысячи должностей! Такие масштабы, вдумайся!

— Поздравляю, — Абраиль зевнул. — Ты разбудил меня ни свет ни заря, чтобы сообщить, что тысячи гимилькаров могут обзавестись вожделенной должностью? Я рад за тебя, за всех вас. Теперь можно я посплю? Вечер был утомительным, знаешь ли.

— Я знаю, — Гимилькар неожиданно серьёзно взглянул на брата. — Как думаешь, ванна в твоих покоях сама наполняется горячей водой? И чистая одежда тоже сама появляется?

— Я не это хотел сказать… — пробормотал Абраиль, смущённый.

— Можешь смеяться, сколько хочешь, — Гимилькар взмахом руки прервал неловкие оправдания. — Я никогда не был талантлив, как ты. Учёный из меня никакой: мне всегда было скучно копаться в старых книгах. Я не способен к изящным искусствам: ни к живописи, ни к романистике или поэзии. Про ремесло ты и сам всё знаешь — в Гильдии крайне сложно попасть человеку со стороны. Я не воин, не моряк, да и не могу покидать Остров надолго — как я оставлю матушку, совсем одну? Остаётся одно — государственная служба. Для многих даже и презренная — мол, только о своей карьере и думаешь. А где мне ещё приложить силы, чтобы сделать что-то значительное? Чтобы самому гордиться и чтобы люди говорили: этот человек прожил жизнь не зря. Только на должности. А сам знаешь, их мало, на них веками сидят, и сам состаришься прежде, чем одна освободится. И то её сразу же спешит занять сын прежнего. Что прикажешь делать мне и таким, как я?

Гимилькар горько вздохнул. Абраиль, окончательно проснувшийся, положил руку на плечо брата, сжал его.

— Я не думаю ничего такого, то есть это было раньше, сейчас — не думаю, — произнёс Абраиль торопливо. — Про должности — это ты придумал?

— Он, — при одном упоминании чародея глаза Гимилькара зажглись. — Он придумал такую систему, уу! Тысячи нитей, и все сходятся в одной точке — во дворце. Совсем не то, что сейчас, когда каждый решает по-своему. И знаешь, что? Я могу ему помочь! Быть полезным. Не как ты, но всё же могу. Я знаю людей, не таких больших и важных, но тут нужно снизу. Помнишь, как он ходил на рынок?

— Ты можешь пойти в термы. Ты знаешь многих молодых и легко заводишь знакомства, — Абраиль улыбнулся, хлопнул брата по спине, и тут же нахмурился. — Погоди, откуда ты узнал, что он думает?

— В этом и дело, — почти простонал Гимилькар. — Прочитал его заметки. В кабинете. То есть украл. Вряд ли ему это понравится…

Абраиль тихо присвистнул. Он посмотрел на Гимилькара восхищённо.

— Признаться, ты меня изрядно удивил, братец. Кабинет — это же святая святых, как и кузня… Зайти без приглашения, тайком, рыться в бумагах — Гимилькар, да точно ты ли это? В нашей семье роль самого благоразумного досталась тебе, а самого авантюрного — мне. Да погоди, не обижайся, я так думаю — непременно нужно начать с шутки. Так.

Абраиль наморщил лоб, потёр его ладонью под недоверчивым взглядом кузена.

— Зачем ему вообще что-то записывать? Он ведь всё и так помнит.

Гимилькар замер. Затем хлопнул себя по лбу так, что Абраиль испугался, не останется ли синяк.

— Точно! Какой же я дурак, сразу не догадался! Спасибо, братец! — в порыве чувств Гимилькар чуть было не прижал Абраиля к груди, но вовремя опомнился. — Спи, больше не потревожу, будь покоен!

— Удачи, брат. И ночи, — пробормотал Абраиль, глядя, как за Гимилькаром закрывается дверь.

Кто бы знал, что Гимилькар, оказывается, обладает такой тонкой и чувствительной натурой! С некоторым смущением Абраиль вспомнил множество шуток, которые он сам отпускал по его поводу, нелестные комментарии приятелей и даже родителей. Почему он всегда считал стремления Гимилькара пустыми? «Прости меня, братец». Погасив свечу, юноша сразу же провалился в мягкий, как ил, сон.

Гимилькар медлил. Из-под двери библиотеки виднелась узкая, как волос, полоска света. Скорее белого, чем жёлтого — свечи давно сменили солнечные кристаллы. Полежав денёк на солнце, они впитывали его лучи, чтобы отдать ночью. Далеко не у каждого на Острове были кристаллы, эти Майрону подарил государь. Лично.

«Зачем я думаю об освещении?» Потому что страшно подумать о другом, страшно сделать — признался Гимилькар сам себе. Что, если Майрон всё-таки рассердится и прогонит с глаз долой? Ему же ничего не стоит попросить у короля нового распорядителя. Где, в таком случае, окажется сам Гимилькар? «Придётся идти в море». Переписывать бочки и мешки после королевской службы довольно скучно и даже унизительно, но он справится. Да и Абраиль замолвит словечко, не бросит. Остаётся лишь одна невосполнимая потеря — сам демон. Его чарующие, колдовские пески. Песни, отгоняющие смерть.

Гимилькар постучал, получил разрешение, вошёл. Майрон в глубоком кресле, читает очередной пыльный фолиант, почти опустив книгу на толстого кота на своих коленях. Тевильдо с большей радостью забрался бы поверх страниц, но Майрону это не нравилось, и коту пришлось довольствоваться полумерами. При виде Гимилькара демон аккуратно вложил закладку и положил книгу на стоящий рядом небольшой столик. Чайный, судя по едва заметным отметинам на столешнице.

— По поводу вашей системы, — Гимилькар старался говорить и выглядеть деловито. — Выглядит очень перспективно. Я могу поговорить с кое-кем, подать нужным образом. Если желаете, конечно. Но я могу быть в этом полезен.

— Ты рылся в моих бумагах, — произнёс Майрон ровным, ничего не выражающим голосом.

— Да, — Гимилькар дерзко смотрел прямо в глаза, вспыхивающие искрами, как будто подули на остывающие угли. — Читал. Но это — моя обязанность. Я ведь всё ещё на королевской службе, и выполняю поручения его величества. Приглядывать за вами.

— Верно, — глаза Майрона вспыхнули ещё ярче, он подался вперёд, помешав развалившемуся коту. — Смотреть, что я делаю, с кем встречаюсь. Слушать, что говорю. Знать, какие книги читаю. Всё обо мне знать.

Чародей замолчал, провёл рукой от ушей до кончика хвоста Тевильдо. Гимилькар почувствовал, как пол уходит из-под ног под огненным взглядом демона. Сжал зубы и не отвёл взгляд.

— Говори, что думаешь, — бросил Майрон.

— В целом всё отлично, — искренне ответил придворный. — Но есть ряд нюансов, которые стоит иметь в виду. Особенности наших традиций. Например, процедура отъёма поместий у государственных преступников, упомянутая вами вскользь, нам совершенно неизвестна. Её внедрение разумно, но потребует дополнительных шагов. Я знаю людей, которым это может понравиться.

— Садись, обсудим, — Майрон кивнул на кресло напротив. Наконец-то птенец сменил пух на перья.

Время приближалось к полудню, когда Абраиль, наконец, наверстал весь свой сон. В доме — тишина. Всё ли ладно с Гимилькаром? Слуги, как обычно, занимались своими делами, значит, ничего страшного не произошло. Всё-таки Абраиль поднялся наверх. Из-за прикрытой двери библиотеки слышались два голоса. Значит, госпожа удача всё-таки благоволила кузену. Улыбнувшись, Абраиль с лёгким сердцем спустился вниз, завтракать.

Начиналось всё обычно. Они втроём — Майрон, Абраиль и Гимилькар — не считая слуг, прибыли в древнее поместье. Оно прилепилось к самой вершине утёса, словно гнездо ласточки, и в комнатах южной стороны всегда шумело море. Но на подъезде Майрон резко остановил коня, как будто наткнулся на невидимую стену. Долго вглядывался, принюхивался. Братья переглянулись: ни один не заметил ничего подозрительного. Наконец, чародей, поджав губы, тронулся с места, так ничего и не объяснив.

— Сюда, прошу, — дочь больного, отнюдь не девица, а скорее почтенная матрона, только без супруга и детишек, нервно сжимала руки.

Майрон снова остановился, внимательно вгляделся. Абраиль попытался понять, в чём дело, что так смущает демона. На первый взгляд, ни женщина, ни поместье не отличались чем-то особенным. Да, дом был старым, со стрельчатыми окнами и тёмным, несмотря на высокие потолки. По его углам, казалось, шептались тени ушедших эпох. Женщина, одетая хотя и не по последней моде, но не бедно, с вытянутым лицом, напоминавшая усталую лошадь. Глаза красные — много плакала. Взволнована. Но как ещё себя вести, когда близкий на смертном одре, а господин Зигур может задержать его в этом мире ещё на какое-то время?

— Вы написали, что ваш отец ещё довольно крепок, — Майрон не спешил войти в комнату. — Однако упал с коня во время поездки, и с тех пор не приходил в себя. Врачи помочь не могут. Всё верно? Добавить ничего не хотите?

— Всё верно, добавить тут нечего, — подтвердила женщина.

И тут же опустила взгляд. Майрон снова поджал губы, но они с Абраилем всё-таки вошли. Гимилькар, как обычно, остался снаружи. Пить чай, успокаивать хозяйку.

Дыхание редкое, поверхностное, Абраиль пощупал пульс — едва заметный, частый. Этот человек умирал. Действительно, не старик, хотя первые признаки уже проявились: несколько седых волос на висках, лёгкая сетка морщин вокруг глаз и рта. Но, если всё получится, домохозяин проживёт ещё лет восемь-десять, успеет закончить дела. А близкие успеют смириться. Вероятно. Нужно лишь, под руководством Майрона, укрепить нити, связывающие душу с телом.

Абраиль закрыл глаза, глубоко вздохнул. Открыл уже в Незримом. Оглушающий гул едва не сбил с ног — Завеса оказалась гораздо ближе, чем Абраиль рассчитывал. Душа уже не находилась в теле, а парила рядом, связанная с ним подобием пуповины, точно выжидая. И вот, когда Абраиль коснулся её, что-то произошло. Душа не убегала, не вела себя пассивно и не помогала — ничего из того, что Абраиль уже знал на опыте. Она напала. Что-то тёмное и злобное, едва похожее на человека, с искажённым лицом, оскалившим зубы, с длинными пальцами, похожими на лапки паука, вцепилось, повисло на Абраиле, тянулось к горлу. Мгновение — и вот уже юноша, едва осознавая случившееся, уже сам парит над собственным телом.

Он ошеломлённо наблюдал со стороны, как в нём, таком знакомом и родном, деловито обустраивается чужое, тёмное. Из клубка темноты, сверкавшего то глазами, то зубами, протянулись тысячи нитей, жадно враставшими в тело, словно уродливое дерево — корнями.

Абраиля затрясло. Тело внизу било судорогой, рёв Завесы оглушал, могучий поток нёс его душу прямо к гибельному водопаду. «Майрон!» Без тела Абраиль не мог производить звуки, однако его мысль приняла форму ряби на воде. И достигла назначения.

Тьма свилась вокруг кольцами, удерживая Абраиля от падения в бездну. И, в тот же миг, юноша почувствовал касание — знакомое, будто бы пальцы забираются под кожу. Быстро, точно, сжали что-то внутри.

На миг поле зрения потемнело, Абраиль ощутил себя заготовкой, которую бросили в огонь — вокруг него и внутри бушевало тёмное пламя. Точно в него вливали раскалённый до жидкости металл. Человек закричал, но кто слышит вопли души?

ВОН.

Холодный, металлический голос — чей? Неужели Абраиль это сказал, так сказал? Его горлом говорил кто-то другой. Кто-то другой приказывал засевшей в теле юноши твари, лишь внешне схожей с человеком, убраться. И в то же время голос принадлежал и самому Абраилю. Будто бы его переплавили, сковали сызнова. Добавили что-то к нему. Что-то чужое.

Тварь в теле Абраиля ощерилась. Она не собиралась отпускать добычу так легко. Новый Абраиль-Майрон атаковал — тень, в образе великого Волка с горящими угольками глаз набросилась на душу-вселенца. На миг мелькнуло полное ужаса старческое лицо — он пытался закрыться руками, но Волк схватил за горло, безжалостно вытянул из удобного тела, начал рвать и трясти, наступая лапами.

«Не надо, хватит!» — вопль Абраиля звучал только в нём самом. Кричала одна его часть, а вторая — рвала и топтала, не ощущая потребности остановиться.

Но душа же бессмертна, так меня учили… В самом деле? А разве не сказано: неизвестно, что случается с душой человека, но есть надежда?

Боль, судороги. Тело дёргается, душа горит — но теперь они снова вместе. Захлёбываясь пеной изо рта — но вместе, одно целое. Абраиль, наконец, лишился чувств.

— Вы не сказали!

Гимилькар впервые видит Майрона таким. Демон едва сдерживается, глаза горят страшным тёмным огнём. Если бы взглядом можно было бы сжечь, женщина осыпалась бы кучкой пепла.

— Простите… я не думала…

Женщина начинает всхлипывать, демон с презрением отворачивается.

— Едем домой, — бросает он Гимилькару.

— С вашего позволения, я задержусь, — решение придворный принимает мгновенно.

— Как хочешь, — Майрон слегка пожимает плечами.

— Абраилю ничего не угрожает, — отвечает Гимилькар на невысказанный вопрос женщины.

Они сидят в мрачноватой гостиной, на столике — вино и фрукты.

— Вы почему ничего не едите?

— Не хочется, — почти шепчет женщина.

— Это никуда не годится, — Гимилькар решительно наливает вино в два кубка, один подвигает к женщине. — Выпейте, я настаиваю. Вино придаст вам сил.

Женщина кивает, несмело касается кубка. Всё ещё не может поднять глаза.

— Рассказывайте, — не просит, приказывает придворный.

… Сложно сказать, когда это началось. Женщина помнит отца другим — весёлым, добрым. Поднимал её на плечи. «Папа, ты такой высокий, что с тебя видно море!» Но постепенно что-то испортилось. Раньше, чем мама ушла. Да, она не умерла, а именно ушла — не выдержала. Звала и её, но дочь не смогла оставить отца совсем одного. А он всё реже выходил в гостиную, все больше просиживал в своём кабинете. Не собирались уже больше шумные вечеринки, не давались балы. Отец собирал книги, разные рецепты — хотел победить неизбежное. Или хотя бы оттянуть. Он стал буквально одержим этим — составлял какие-то зелья, как он уверял, чудодейственные. Дочери хватило ума и осторожности не пробовать их, но нескольким рабам не повезло. Наконец, уверившись, что одно из его средств точно работает — раб не только не умер, но стал более бодрым и как бы полным сил — отец решился принять его. Но то ли дозировка была не та, то ли на высших людей снадобье действовало иначе, чем на низших — только отец вскоре упал, поднимаясь на коня, и оказался при смерти.

— Это, конечно, не моё дело, но вот совет: уезжайте отсюда, — Гимилькар покачал головой. — К матушке, куда угодно. Смените платье, ездите по балам, кружите головы мужчинам. Живите. А всё остальное — оставьте мёртвым. И тем, кто сумеет о них позаботиться.

— Изыскания отца, — женщина робко подняла глаза. — Они совсем напрасны? У нас нет никакого выхода?

— Они напрасны, — Гимилькар задумался о другом. — Но выход у нас есть. Не там, где искал ваш батюшка, но есть.

Песнь. Рассвет в саду. У Гимилькара на мгновение дух перехватило. Сказать или нет? Женщина напротив смотрела с такой надеждой.

— Он всё исправит. Вот увидите.

…Кузнец не любил, когда его отвлекали. Все местные знали об этом и не совались к кузне, стоящей в некотором отдалении от поселения, когда слышали звуки молота и видели поднимающийся из отверстия в крыше дым. Но сейчас стучали решительно и долгое время. Аккуратно опустив заготовку в воду, Кузнец открыл дверь. Женщина. Не из ближайшей деревни, может даже другого племени. Одета небогато, но осанка прямая — гнуть спину не привыкла, и смотрит, не опуская взгляд. К груди прижимает какой-то свёрток. Кузнец молча смотрит.

— Прости, — первым делом говорит женщина. Но не раскаивается, не винится. — Я пришла с просьбой.

— А ко мне не ходят просто поболтать, — не сдерживается от иронии Кузнец.

Не зовут на праздники и свадьбы, не прибегают сообщить местные сплетни. Только по делу.

— Вылечи моего сына, — женщина, не обращая внимания на насмешку Кузнеца, разворачивает свёрток.

Маленькое, сморщенное, бледное тельце. Пищит едва слышно.

— Я не… — Кузнец, кажется, впервые за долгое время удивлён.

— Ты сможешь, — горячо прерывает его женщина, подаваясь вперёд, глаза сверкают безумной надеждой. — Я много слышала о тебе и верю — ты не только металл укрощаешь. Скуй моему сыну здоровье, Кузнец! Мой муж богат, он даст тебе всё, что захочешь.

— А он сам-то почему не пришёл? — ворчит Кузнец, но всё же берёт тельце.

— Мужчины не такие храбрые, — серьёзно отвечает женщина.

— Сын. Наследник. Девочку бы принесла? — не удерживается от вопроса Кузнец.

— Нет, — спокойно отвечает женщина. Без малейшего сожаления.

Девочка уходит к мужу, никакой пользы дому. Жена сына — другое дело.

— Попробую что-нибудь сделать.

Кузнец прикрывает дверь, женщина садится на порог. Будет ждать столько, сколько потребуется. Хоть год. Хоть сто лет.

Кузнец откладывает тельце в сторону, на лавку. Сам возвращается к работе. Куёт долго, сосредоточенно. Он не знает, получится ли что годное. Какие знания тут применить? Такой задачи у него ещё не было.

Когда на небе ярко засияли звёзды, дверь кузницы открылась. Кузнец молча сунул женщине свёрток. Дрожащими руками она развернула — на неё смотрел ясными глазами мальчик. Он тут же завопил — громко, требовательно, басовито. Женщина задохнулась, прижала ребёнка к груди.

— Накорми его, — кратко дал ненужный совет Кузнец.

— Как мне тебя отблагодарить? — прошептала женщина, дав младенцу грудь, которую он жадно схватил. — Золото, рабов — чего ты хочешь?

— Ничего из этого, — Кузнец на минуту задумался, склонив голову к плечу. — Когда подрастёт, приведи его. Хочу передать знания.

— Обещаю, он придёт, — произнесла женщина твёрдо, нараспев. Торжественно.

Кивнув, Кузнец молча закрыл дверь.

Это сон? Абраиль открыл глаза и с минуту смотрел в потолок кузни. Рядом Майрон напевал что-то негромко, без слов, одной мелодией. Возится с металлом, как всегда. Юноша осторожно пошевелил рукой, ногой. Чувствовал себя Абраиль на удивление бодро, ничего нигде не болело. Только вот между душой и телом как будто бы образовалась щель. Тонкая, с волосок. Можно не заметить.

Абраиль сел. Шнурок на шее потянуло вниз: что-то новое, весомое. Абраиль поднял руку и коснулся подвески. В кончики пальцев просочился холод.

— Она защитит тебя от призраков, — Майрон, положив заготовку в воду, обернулся к юноше.

Сердце Абраиля замерло, чтобы затем забиться с тройной силой, кровь толчками отдавалась в висках. Волк, разрывающий душу в клочья. Предсмертные вопли её всё ещё звучат в ушах Абраиля. Ледяные пальцы под кожей. Страшное пламя, выжигающее всё до пустой оболочки и деревенский колдун-Кузнец мешались в его голове.

— А от вас — защитит? — выдохнул юноша.

Майрон склонил голову к плечу, помолчал.

— Я предупреждал тебя, Абраиль. Знания, которые я даю, невозможно забыть.

— Вы не солгали, — прошептал юноша.

Абраиль выдохнул и опустил щит на разум. Оставив Майрона там, снаружи. Поднялся, сделал шаг к двери.

— Простите. Нет, это я по привычке. Я просто… больше не могу.

— A-buhrun kairu.

Чёрное наречие. Абраиль почувствовал, как волоски на всём теле встают дыбом. Он не понял ни единого слова, но запомнил. Что это, проклятье? Вряд ли. Опасаясь обернуться, чтобы не увидеть отблески звёздного света в волосах айну, юноша закрыл за собой дверь.

Демон вытащил заготовку из воды, придирчиво осмотрел. Невнятный кусок металла должен был стать очень важной частью конструкции. Несущей частью. Значит, должен выдерживать большие нагрузки. Но пока он не удовлетворял всем требованиям: мелкие пузырьки, пустоты в будущем обещали проблемы. Ничего, Майрон справится с кропотливой работой. Он сунул будущую деталь снова в огонь.

— Извините, вы — хозяин поместья?

Абраиль как раз собирался вскочить на коня, чтобы скакать что есть мочи куда глаза глядят — лишь бы подальше. Человек, его окликнувший, был не молод — в тёмных волосах уже наметилась проседь, на носу красовались большие очки в тонкой металлической оправе. Книжник. Но на руках незнакомец держал Тевильдо! Абраиль на мгновение опешил — он не думал, что кот демона способен так привечать чужаков. Но он сидел, как ни в чём не бывало, и даже производил звуки, приличествующие довольному коту.

— Нет, извините, ничем не могу вам помочь, — пробормотал Абраиль.

Вскочив на коня, он взял с места в галоп.

…- Понимаешь, меня будто надели, словно перчатку.

Абраиль развёл руками. Неподвижное выбеленное лицо Второй — словно маска, из-за которой выглядывают живые тёмные глаза. Шестая сидела рядом молча, но глаз тоже не опускала. Смотрела. Слушала.

Кали, Ломи, Зара и Йоза отошли по какому-то поручению королевы, а может просто плескались в бассейне. В зале оставались лишь Азула и Горза, но у Абраиля не было сил дожидаться остальных. Новое знание обжигало изнутри, юноше казалось, что если он немедленно не поделится им, то расплавится.

— Ты наконец-то понял, — ярко-красные, напомаженные губы Второй изогнулись в невесёлой улыбке. — Мы пытались предупредить с самого начала. С джинном нельзя так, как с обычными людьми. Он залезет вовнутрь, заменит твою волю — своей. Он иначе не может.

— Но должен же быть какой-то выход, — Абраиль упрямо нахмурился. — Вы ведь не поглощены его волей целиком. Даже секреты имеете. Отчего так?

Вторая долго молчала. Смотрела, смотрела, словно хотела высмотреть Абраиля от макушки до пяток, заглянуть в самые тёмные омуты души. Смотри, сестра. Юноша не ставит щита.

— Нашим путём идти ты не можешь, — отрезает, наконец, Вторая. — Но есть выход для тебя. Чтобы не потерять душу, нужно поместить её в кувшин.

— Что это значит? — изумился Абраиль. Он больше не считал их дикарками и понимал, что за каждым их действием, внешне странным, крылся смысл.

— Долго объяснять, да и в вашем языке нет таких слов, — Вторая махнула широким рукавом. Она предпочитала многослойные одежды из тонкого шёлка. Каждый слой — своего цвета, и узоры — на каждом свои. — Мы запечатаем твою душу в него, и всё будет хорошо. Ты будешь защищён. Шестая, подай кувшин.

Горза не сразу двинулась. Прежде внимательно посмотрела на Вторую. Та поджала губы, ответила решительным взглядом. Как будто бы обе участвовали в каком-то поединке. И Вторая в нём победила: Шестая молча склонила голову, тихо поднялась, принесла фаянсовый кувшин — белый, украшенный синими цветочками. Абраиль сел на указанное Азулой место.

— Плюнь.

Девушка протянула сосуд. Юноша повиновался. Всё казалось ему каким-то нереальным, сказочным. Это правда сработает?

Азула принялась махать над кувшином руками, бормотать что-то на языке, который Абраиль не смог опознать. Вроде бы там попадались и южные, и восточные словечки, и вовсе такие, происхождение коих юноша определить не смог. Уж очень чудно они звучали. Горза молча отошла в угол, принялась перебирать струны своего инструмента: два металлических резонатора, круглых, похожие на тыквы, соединены грифом с натянутыми струнами.

Но, в разгар действа, дверь открылась и в залу вошла Кали, вместе с остальными. Смех девушек тут же стих, они недоуменно переглянулись. Только Первая не стала тратить время: решительно шагнув вперёд, она отвесила Второй звонкую оплеуху. И тут же, выхватив кувшин, изо всей силы грохнула его о мраморный пол. Осколки разлетелись по всей комнате. Девушки ахнули. Лишь Горза невозмутимо продолжала наигрывать, теперь уже другую мелодию.

Азула, схватившись за щеку, зло уставилась на Первую. Та же рявкнула несколько слов на южном. Абраилю не нужно было искать знакомые корни, чтобы понять смысл: Кали гневалась. Нет, точнее: была в ярости.

— Это фальшивый ритуал, — пояснила Первая, переходя на адунаик. — Мы делали его там, у себя. Для вождей, боящихся предстать перед лицом джинна. Они оставляли подарки, и мы делали вид, будто прячем души в кувшин. Ах ты дрянь!

Кали занесла руку для нового удара.

— Не надо! Погоди, зачем ты так? Я сам дурачок, попался на такую простую приманку, — Абраиль поднялся, встал между Первой и Второй.

— Ты не понимаешь, — отрывисто бросила Первая, но руку опустила. — Она хотела оставить тебя без защиты перед ним.

— Зачем? — изумился Абраиль.

— А как иначе проверить, есть ли в самом деле тот, твой верховный бог? Эру? — мрачно произнесла Азула, потирая всё ещё красную щёку. Белила размазались, помада тоже. — Если бы он тебя защитил…

— Но погодите, — Абраиль снова нахмурился. — Каким же образом вы сохраняете свои души, свои секреты от джинна?

Девушки переглянулись. Ломи, как обычно, показала белые зубы, Йоза нервно хихикнула, прикрывая рот. А Зара подошла, погладила Абраиля по голове, словно малыша.

— Есть Книга, — произнесла она нежно. — Книга Джиннов. Мы учим её наизусть прежде, чем прибыть в Храм. Там — все правила, которые нужно соблюдать. И они позволяют нам сохранить наши души.

— Он не знает о Книге, — спокойно произнесла Кали. — Догадывается, но ему всё равно. Не расспрашивает.

— Эта Книга — ваше самое тайное знание, — медленно произнёс Абраиль. — Вы не доверите её чужаку.

— Никому, кроме жриц Храма, она не может быть передана, — подтвердила его догадку Ломи. — Нам их передали те, кто был до нас.

— Я расскажу тебе Книгу, — вдруг произнесла Кали.

Все встрепенулись, Азула было что-то начала говорить, но Первая знаком велела ей замолчать.

— Не просто так, в обмен. Ты должен принести жизнь той, что дорога моему врагу. Девушки.

— Нимрис, дочь лорда Зорафара, — прошептал Абраиль. Кровь отхлынула от лица. — Ты хочешь, чтобы я её убил?

— Да, — просто ответила Кали. — Безумие тоже можно. Долгая болезнь, отнимающая радость жизни — тоже.

— Но… Она же невинна… Почему не сам Зорафар? Он ведь основной виновник гибели твоей… родственницы? — Абраилю едва хватало воздуха.

— Тогда он не будет страдать, — Кали покачала головой. — Я жива, и я помню. Пусть помнит и он. Кровь за кровь. Его род пошёл на мой — пусть заплатит.

— Это неправильно, — Абраиль отчаянно искал в глазах жриц хоть каплю сочувствия и не находил. — Невинные не должны страдать. Я не могу…

— Моя сестра была невинна, и она пострадала, — отрезала Кали. — Ты ещё не понял? Нельзя находиться с джинном долго, не проливая невинную кровь. Если не можешь — беги.

— Так я и сделаю, — Абраиль выдохнул, в голове прояснилось. — Благодарю, сестрицы-мастерицы!

Отвесив низкий поклон, Абраиль почти выбежал из залы и из дворца. Жрицы переглянулись. Азула молча качнула головой из стороны в сторону. Кали — напротив, вверх-вниз.

На востоке небо уже посветлело. Море лениво перекатывало невысокие, пологие волны, матросы катили и крепили в трюме последние бочки, заносили последние ящики. Вскоре Абраиль впервые покинет Остров — надолго ли? Что ждёт его там, за полосой рассвета? Юноша прогуливался по пирсу, смотрел на суету перед отплытием. Он взглянул на стены Роменны. Белеющие в неверном свете громады, освещённые цепочками огней. Сердце сжалось. Как он оставит всё это? И ещё горше — мысль о близких. Абраиль знал: если бы он вновь ступил в отчий дом, покаялся бы, сжёг свои записи по некромантии, его бы простили. Приняли бы. Он мог бы отправиться в путь совсем иначе: любимым, провожаемым семьёй, с многочисленными напутствиями и благословениями, с объятьями и поцелуями. А сейчас он стоял, глядя, как провожают других, совершенно один. Что ж.

— Абраиль! Вот ты где!

Пирс был достаточно широким не только для грузов: рядом спешился всадник. Гимилькар деловито вытащил из седельных сумок несколько свёртков, вручил опешившему кузену.

— Что это? — Абраиль потянул носом, пощупал — в некоторых свёртках была какая-то снедь, в других — что-то мягкое.

— Вот, это тебе на дорожку, — Гимилькар потыкал пальцем в свёртки. — Еда и вино для приятного путешествия, кое-какая одежда на первое время. Ты же, балбес, не взял ничего.

— Спасибо, — на глаза навернулись слёзы. От кого-кого, а от кузена Абраиль такой заботы не ожидал.

— Да ладно, не бери в голову, — Гимилькар вздохнул. — Помнишь сказку, нам её в детстве читал мой отец? Было у отца два сына — один умный, другой… Так скажем, противоположного качества.

— Помню, только там было три сына, — Абраиль улыбнулся.

— Не суть важно, — Гимилькар махнул рукой. Он вглядывался в Абраиля, словно матушка, озабоченная, как её сын справится без неё, далеко. — Хоть знаешь, куда едешь? На юг, на север?

— Сначала в Умбар, а дальше — как получится, — Абраиль чувствовал себя неловко со всеми свёртками, а ещё больше — от сочувственного, даже покровительственного тона брата.

— В Умбаре у меня есть знакомцы, — быстро прикинул Гимилькар. — В гавани подойди к писцу Арминзару, скажи: Гимилькар, сын Нилуфара шлёт поклон и родственника.

— Непременно, — Абраиль невольно улыбнулся: да есть ли такое место в мире, где у Гимилькара не было бы «одного знакомца»? — Спасибо, брат, правда. И ещё одно: ты ведь присмотришь за моими родителями? Знаю, у наших семей раздор, однако…

— Ни слова больше! — Гимилькар замахал руками. — Разумеется, присмотрю.

Они помолчали. Волны неспешно плескались о пристань.

— Он в порядке, — ответил на незаданный вопрос Гимилькар. — Как обычно, никакой тьмы. Только вот Тевильдо…

— Что натворил кот? — Абраилю живо вспомнился книжник в очках.

— Оказалось, наш кот — как бы и не совсем наш, — Гимилькар усмехнулся. — Время от времени он навещает соседнее поместье и харчуется и там. Они зовут его Пушком, хотя хозяин считает, что кличка Разбойник подходит больше. Всех белок у них распугал.

— Вот это да! — Абраиль восхищённо вздохнул. — Живёт на два дома! Вот почему такой толстый.

— Соседи не претендуют на полную собственность над котом. Но Майрон обиделся. На Тевильдо. Хотя с соседом очень даже поладил. Но Тевильдо велено от дома отказать и не кормить. Теперь мне придётся улаживать ещё и это.

Гимилькар развёл руками. Абраиль прыснул — оказалось не всё, связанное с Майроном, отдаётся тупой болью.

— Я ведь сначала рассердился на тебя, — Гимилькар глянул неожиданно серьёзно. — Если бы у меня были твои таланты, я бы не упускал бы шанса. Но он сказал: «Абраилю нужно время». И всё, три слова. И я подумал: а и в самом деле, ты же не на моём месте, так почему ты должен думать и поступать, как я? Лучше я сделаю то, что умею лучше всего.

— Позаботишься о непутёвом родиче, — Абраиль растроганно улыбнулся, и братья наконец обнялись.

— Береги себя, и непременно возвращайся, — произнёс Гимилькар негромко.

— Не обещаю ни того, ни другого. Но постараюсь, — заверил Абраиль.

На корабле зазвонили в колокол.

— Поднимайтесь, господин, отплываем, — позвал матрос.

Крепко обнявшись ещё раз, молодые люди расстались. Абраиль с трудом занёс многочисленные свёртки в каюту, и просто свалил на кровать, где уже в беспорядке валялись прихваченное с собой раньше вещи — распихает потом, а сейчас он хочет видеть отплытие. Хочет видеть, как рассвет красит камни Роменны в розовый цвет. Взгляд его зацепился за шкатулку, выскользнувшую из дорожного мешка. Абраиль помедлил, взял её, аккуратно, будто из неё выскочит змея или паук, отомкнул ключом, открыл. Подвеска в темноте каюты сияла искрами зеленовато-синего света. Холод пробивался даже сквозь деревянные стенки. Абраиль решительно захлопнул крышку, повернул ключ. Он решит, что делать, потом. А сейчас его ждёт рассвет.