Сказание о Неоскверненном (гет)

Был Эру, Единый, что в Арде зовется Илуватар;и первыми создал он Айнур, Святых, что были плодом его дум;и они были с ним прежде, чем было создано что-либо иное.Первые слова от Айнулиндалэ, музыки Айнур.Как бы избито и заезженно это ни звучало, но моя история началась давно. Ещё до того, как на небе Арды взошло молодое Солнце, и до того, как свет Сильпиона, первого Великого Древа, освятил просторы Средиземья и Амана.

Нет, всё происходило гораздо раньше, когда изначальный план Эру ещё не был окончательно нарушен, а Архивраг заканчивал свои приготовления в бескрайней Авакуме (Пустоте). Тогда, под небом молодого мира, проснулся я, первый эльф, первое дитя Создателя, увидевшее этот мир.

Открою вам небольшой секрет — я с самого начала был необычным.

Мало того, что я проснулся гораздо раньше, чем мои собратья, так ещё и обладал знаниями, недоступными никому из смертных и бессмертных, за исключением самого Илуватара. Эти знания были обрывочными и разрозненными, с трудом собираясь в цельную, упорядоченную картину, но их было достаточно, дабы судить о моей прошлой ипостаси.

В прошлой жизни я был мужчиной. Простым человеческим мужчиной (да-да, не нужно так удивляться) средних лет, зарабатывающим на жизнь приготовлением пищи и жившим в совсем другом времени и, возможно, мире. Конечно, это может звучать странно, отчасти безумно, но, приняв мои слова, станет понятен источник всех загадок и странностей, связанных с моей персоной.

Эльфийское феа (душа) удивительна, Белетэль. Даже по прошествии тысячелетий старые воспоминания с лёгкостью выныривают из глубин моей памяти, давая сравнить, кем я был и кем я стал.

В том мире я был поваром. Поваром-технологом на одной из многих мануфактур, коих тысячи были разбросаны по всему земному шару. Для понимания сути моей работы нужно понять одно: в Гондоре и большинстве земель Средиземья пищу готовят по наитию, больше надеясь на опыт и личное мастерство кашевара. Я же занимался упрощением и унификацией готовки, организовывая все так, дабы даже полный невежда, благодаря наличию определенных правил и заранее выданных указаний, мог соревноваться с признанным мастером.

Звучит странно и необычно, но я не виню тебя за это. Людям ещё предстоит пройти этот этап, дабы полностью раскрыть все свои таланты и преимущества, дарованные вам Эру. Но вернёмся ко мне. Я был поваром, следящим за порядком на кухне, создающим точные рецепты и следившим, дабы самые нерасторопные работники не испортили изначальное творение величайших из нас.

Труд этот хорошо оплачивался, давая мне надежду в будущем построить достойный дом, найти верную суженую и обеспечить старость родителей, воздав им за всю ту любовь, которую они мне подарили. Но в отличие от эльфов или твоих соплеменников-нуменорцев, простые люди того мира были не просто смертны. Они оказались внезапно смертны. Отвратительная болезнь, которую у нас был способен вылечить любой начинающий лекарь, за считанные недели пожрала тела моих родителей, одномоментно оставив меня сиротой. Одиноким, оставленным "всеми", сиротой.

Человеческая душа — очень хрупкая штука, Белетэль. Её очень легко сломать и почти невозможно починить. Тот, кто видел смерть только на сценах театров или читал в приключенческих книгах, никогда не поймёт, какого это, в один момент потерять двух самых близких для него людей.

Тот "я" сломался, не сумев пережить случившееся.

Начал заливать своё горе крепкими винами, отвергая любую помощь со стороны. Сначала от меня отвернулись товарищи по работе. Они просто отказались терпеть моё хамство и ушли, не став подыгрывать моему самобичеванию.

После них меня покинули все оставшиеся родственники, которых я тоже оттолкнул, не желая терпеть их сочувствие, жалость и сострадание, казавшиеся насквозь фальшивым и вымученным. В тот момент моё собственное горе казалось самым важным, самым правильным, из-за чего я отказывался признавать, что им тоже могло быть больно.

Последними меня покинули друзья. Люди, прошедшие со мной все невзгоды и тяготы юношеских лет. Те, кто, несмотря на все мои поступки и слова, были со мной до самого конца. Не буду описывать все те мерзости, которые я им наговорил или совершил, ибо не хочу очернять твою светлейшую душу, Белетэль, но у меня к тебе будет просьба.

Мне, как эльфу, не суждено покинуть Арду. В отличие от вас, людей, наделённых Истинной Свободой, я не смогу познать, что находится там, за пределами Эа (материального мира). Поэтому обращаюсь к тебе: если когда-нибудь ты встретишься с моими друзьями и они всё ещё будут помнить обо мне, то передай им мои искренние извинения.

Али — за издевательства над его верой.

Мише — за сломанный нос и сомнения в его преданности.

Лизе — за оскорбления в сторону матери.

Марии — за обвинения, обесценившие её чувства.

Так я и угас, уничтожив собственное тело винным ядом, но вместо того, чтобы очнуться в Аду (злобном аналоге чертогов Мандоса), мои глаза открылись здесь, на бескрайних просторах молодой Арды.

Первым, что я почувствовал, когда пришёл в сознание, был жар. Тёплый, проникающий прямо под кожу, жар, словно я лежал под самым мягким июльским* солнцем, а спину слегка холодила свежая трава, чей мощный запах бил прямо в нос.

* Не обращай внимания на подобные слова. Они происходят из моего прошлого мира и нужны, дабы ты поняла, в каком раздрае находился мой разум. Что касается самого слова, то это тамошнее название месяца Червет.

«Где я? Какого чёрта (балрога) происходит?» — задавался я вопросом, пытаясь прикрыть глаза от слишком яркого Солнца. Настолько сильно пытаясь, что через несколько мгновений на всю равнину прозвучал смачный шлепок от встречи моего лица с собственной ладонью.

Честно? Еще немного, и первые слова, прозвучавшие в Арде, были бы грязные иноземные ругательства, которыми побрезговал бы последний пропойца в Минас-Тирите.

Но затем до моего истерзанного алкоголем сознания дошло: что-то здесь не так.

Во-первых, как я оказался в траве, если точно помнил, как засыпал дома, на своей старой, потертой кровати? Во-вторых, какое еще летнее солнце? Буквально вчера я своими глазами видел огромные сугробы за окном, а местные предсказатели погоды говорили о сильнейших морозах за последние несколько лет. И наконец — почему я голый? Это смутило меня больше всего. Сама понимаешь: для простого человека оказаться на улице, нагишом, неизвестно где, могло быть смерти подобно.

Поэтому, вскочив и убедившись, что мне ничего не угрожает, я начал строить всевозможные теории, дабы хоть как-то осознать происходящее. Первой моей мыслью было, что это сон или внезапное наваждение, навеянное агонизирующим сознанием, а значит, нужно ущипнуть себя, дабы проснуться.

Как ты уже догадалась — не помогло. Я и руку щипал, и внутреннюю сторону щеки прикусывал почти до крови, и даже выдавал самому себе пощечину, но это не помогало. Наоборот — тело, ощутившее боль, начало работать лучше, окончательно изгоняя любые намеки на сонливость.

Второй идеей, пришедшей в паникующую голову, было предположение, словно все это галлюцинации. Что, все — это конец. Горький и печальный, но при этом ожидаемый. Я окончательно спился и теперь мне представлялись настолько сюрреалистичные, хоть и безумно красивые, картины, пока само тело валялось где-то на полу моего маленького жилища или в психиатрической лечебнице (что-то вроде домов убогих в Гондоре).

Ненадолго, но я даже смог себя в этом убедить. Словно все вокруг нереально и стоит лишь закрыть глаза, как все это пропадет, либо растворившись в небытие, сменившись на другой, не менее реалистичный мираж.

Но нет. Спину все так же холодила молодая зеленая трава, до ушей доносилась тонкая трель птиц, а в нос била удивительная смесь запахов теплой земли и луговых цветов. Разумом я сразу понял — ни один винный угар такой феерии не создаст, сколько бы напитков или странных веществ человек ни употребил. Это просто физически невозможно, ибо подобных ощущений я даже трезвым никогда не испытывал. Прибавить к этому резвость мыслей и удивительно хорошее самочувствие, то получим простой вывод: я в своем уме и это реальность.

А значит что? Я оказался в новом мире.

«Ага, щас», — как любил выражаться один мой старый друг и начальник, которого мы в мануфактуре ласково называли "обломщиком", за его талант мастерски рушить любые надежды и идеи.

Вместо этого я подумал, что попал в постановку. Огромное театральное представление, где в качестве декораций использовали использовали необитаемую, дикую местность в какой-нибудь южной, неизвестной мне стране.

«Как это возможно?» — наверняка ты задавалась подобным вопросом, ибо на подобное способны только валар или сам Эру. Однако в моем старом мире существовала одна история: о человеке, который родился и вырос в фальшивом мире, в фальшивом городе и даже в фальшивой семье, где все люди вокруг него были подставными актерами, а за его жизнью с помощью особых устройств и магии наблюдали тысячи глаз.

Зачем же все это было сделано? Ради злата, моя дорогая Белетэль. Тот мир давно забыл своего бога, подменив его новым, более удобным и понятным.

Деньгами.

Ради этих мелких кругляшек они были готовы на всё: обманывать, лгать, убивать, предавать и даже ломать жизнь невинному ребенку, превратив весь его быт в огромное, хорошо поставленное представление. К сожалению, внучка, такое рано или поздно ждет и Гондор, и Рохан, и остальные народы людей, ибо такова ваша природа, когда хроа (тело) довлеет над феа (душой). Конечно, бывают такие личности, как Эльдарион и Элессар, но они скорее исключения, доказывающие, а не опровергающие правило.

Но вернемся ко мне и обуревавшим меня тогда эмоциям. Мне хватило всего нескольких минут, дабы убедить себя в правильности собственных размышлений. Я уже было поднялся, встряхнулся, чтобы осмотрелся вокруг, отметив красоту окружающей меня природы, и приготовился двинуться вперед, как меня настигло ПОНИМАНИЕ.

Это тело было не моим.

Удивительно, но осознание этого пришло не через зрение, резко улучшавшееся и ставшее острым, словно у орла, а через пугающую, стерильную тишину внутри. Ведь раньше моё старое, человеческое тело пребывало в отвратном состоянии: вечная одышка, появившаяся благодаря не самому подвижному образу жизни, тяжелый свист в легких после каждой лестницы, и как вишенка на пироге — постоянная ноющая боль в пояснице и коленях, которые годами держали на себе центнер лишнего веса.

В этом не было ничего удивительного. С самого детства я любил хорошенько покушать, а больное сердце не позволяло держать себя в форме, от чего лишний пуд жира надолго стал моим постоянным спутником. В юности стало легче: я вытянулся, оброс мышцами и сильно похудел, за что нужно сказать спасибо матери и нашему переезду на юг, к теплому морю, в котором я постоянно плавал.

Однако с годами (и начавшимися обильными возлияниями) проблема вернулась. Уже к 30 годам, на момент своей гибели (да-да, знаю, по меркам нуменорцев даже из юности не вышел), я представлял собой неповоротливый мешок с костями, обтянутый кожей и салом, пропахший жженым маслом и специями, чьи пальцы полностью огрубели от ожогов и вечного контакта с ножом.

В тот момент я почувствовал себя не бочкой с жиром, а натянутой струной. Исчезла привычная тяжесть в животе, постоянно тянувшая меня вниз и заставлявшая ходить вразвалочку. Вместо нее появилась непривычная пустота и легкость, словно меня вырезали из тонкого, почти невесомого фарфора.

Не буду врать — я сразу начал осматривать собственный торс, желая понять, в чем же дело. Там, где раньше складками лежало мое профессиональное "наследие", теперь перекатывались тугие, перекрученные пласты мышц. Кожа стала гладкой и прохладной, лишенной пор, родинок, черных пятен или многочисленных шрамов и ожогов, оставленных раскаленным маслом и шеф-ножам.

Мои руки — инструмент, который я тренировал, а затем регулярно использовал годами — стали чужими. Вместо толстых и коротких сарделек — длинные, неестественно тонкие пальцы музыканта, лишенные привычных мозолей. При этом в них чувствовалась такая пугающая сила и точность, что мне становилось страшно даже пошевелить ими. Настолько хрупкими и тонкими они казались. Мне чудилось словно, раз — и они сломаются, без шанса на дальнейшее восстановление, как и все остальное тело.

Слишком изящным и невесомым оно мне казалось.

Слишком неестественным.

Слишком нечеловеческими.

Но страшнее всего оказались чувства. До этого, пока я лежал на траве, разбираясь с собственными мыслями, это было не так заметно, но сейчас…

Поляна, на которой я оказался, ошеломляла своей запредельной, почти агрессивной четкостью. Еще недавно, пару часов назад, когда я только напивался в собственном доме, весь мир казался мне тусклым, грязным маревом, словно подернутым серой дымкой, на которую уже давно не обращаешь внимания.

Но теперь…

Новый мир ворвался в сознание с пугающей, ошеломляющей точностью. Каждая травинка под ногами была не просто зеленой — она имела свой уникальный узор из прожилок, по которым, казалось, можно было проследить каждое движение растительного сока. Трава, молодая, сочная, ощущалась кожей как прохладный шелк, упруго выталкивающий стопы при каждом движении или шаге.

Редкие цветы, росшие здесь, вызывали не меньший восторг. Их лепестки, тонкие и полупрозрачные, как застывшее дыхание, переливались всевозможными оттенками, для описания которых у человеческого глаза просто не хватало названий: густой фиолетовый, переходящий в электрический ультрамарин, и благородное золото, светящееся у самой сердцевины. Даже их пыльца казалась мне настоящим сокровищем, на фоне которого алмазы, изумруды, сапфиры и другие драгоценные камни, которыми так гордились правители моего старого мира, казались бесцветными блестяшками, недостойными упоминания.

Старые деревья, росшие по краям поляны, виделись мне живыми колоннами из резного серебра, замершего в самых разных и необычных положениях. Мох на их корнях был настолько густым и мягким, что в нём хотелось утонуть, а его цвет менялся от глубокого изумрудного до неонового бирюзового при малейшем дуновении ветра. Это пьянило не хуже самого крепкого вина, вот только новый для меня мир не желал давать передышку.

Ведь следом пришли запахи, обрушившиеся на меня настоящей, нескончаемой лавиной. Это была не просто смесь ароматов, намешанная неумелым парфюмером на скорую руку из желания впечатлить мастера, а идеально проработанным слоистым пирогом из ощущений: терпкая горечь древесной коры, медовая сладость раскрывшихся бутонов, терпкая нотка молодых шишек и ледяная, колючая свежесть воды, протекающей в ближайшем ручье.

Я чувствовал всё. Отчётливо, без искажений. Даже если источник находился далеко, за пределами человеческого обоняния. Так, аромат влажной земли, находившейся в сотне метров от меня, чувствовался так отчётливо, словно кто-то держал горсть чернозёма прямо у меня под носом, а одинокий цветок, проросший в тени многовековых исполинов, давал настолько отчётливую и узнаваемую ноту, что я помнил о нём и по сей день.

Даже царившая там тишина, способная простому человеку показаться абсолютной, была наполнена гулом жизни. Я слышал, как шелестят крылья насекомых, похожих на осколки витража, как трещит раскрывающаяся почка на одном из кустов, как рядом со мной ползёт земляной червь, медленно сокращая и разжимая собственное тело.

Невероятное ощущение, которое в нынешние времена уже невозможно испытать.

Хотелось кричать и смеяться. Хотелось плакать и вопить.

Настолько сложными и противоречивыми были мои эмоции.

Ведь с одной стороны, я был рад. Новое тело в новом мире говорило об одном — я стал одним из тех немногих счастливчиков, которым волею богов и судьбы повезло начать свой путь заново. Увидеть новые, невиданные никем миры. Познакомиться с новыми людьми и народами. Одолеть жутких злодеев и стать настоящим героем, навсегда вписав своё имя в историю.

В этом не было ничего странного или глупого. Наоборот, каждый из нас, вне зависимости от расы, пола или возраста, явно или скрытно мечтал стать главным героем своей собственной истории. Смело идти вперёд, совершать подвиги, найти свою настоящую любовь…

Но с другой стороны, в тот момент меня обуревал сильнейший страх.

Страх неизвестности.

Где я оказался?

Почему я здесь оказался?

за этим стоит?

И что ему от меня нужно?

Они практически сразу начали пожирать меня изнутри, быстро подтачивая самообладание и заставляя трусливо озираться в поисках возможной опасности, в один миг забывая всё совершенство и красоту окружающего мира.

Страх убивает, Белетель.

Эту мысль я пронесу сквозь все свои дневники и докажу, насколько опасным может быть это низменное, животное чувство.

Но тогда именно оно позволило мне заметить мумакил в посудной лавке.

Подняв взгляд наверх, на бескрайнее безоблачное небо, я увидел то, что заставило меня остолбенеть. Там, вдалеке, в тысячах миль на север, почти сливаясь друг с другом, находились ОНИ, два огромных Светильника, чей свет я изначально принял за солнечный.

Как бы их описать, дабы ты поняла, Белетель… Представь две огромные, невероятно высокие башни, своими вершинами практически подпирающие небосвод. Там, на их верхушках покоились широкие чаши, настолько необъятные, что удерживающие их шпили практически терялись на общем фоне.

Хоть я и обозвал их таким простым, практически бытовым словом, но внутри них не горел огонь в обычном понимании этого слова. Это был свет. Чистый свет, настолько плотный и концентрированный, что казался жидким. Он просто переливался через край чаш и бесшумно стекал вниз, «медленно» пронизывая воздух на сотни тысяч миль вокруг.

Первый светильник, находившийся ближе ко мне, заливал всё вокруг густым, тёплым золотом. Этот свет ощущался кожей как мягкое прикосновение солнца в полдень, делая каждый листик на поляне янтарным. Второй же излучал холодное, чистое серебро, похожее на свет очень яркой луны, от которого всё вокруг становилось призрачным и чётким, как в морозную ночь.

Это стало последней каплей.

Дикий, первозданный мир. Идеальное тело, больше полубогу, чем человеку. И под конец — два огромных источника света, горящих далеко на горизонте.

В то мгновение я понял.

Я попал.

Попал далеко и надолго. В мир, который любил и уважал. В мир, давно ставший эталоном героического фэнтези (это такой жанр в литературе). Вот только со временем мне не повезло, ибо это была эпоха за десятки тысяч лет до основных событий, когда до пробуждения эльфов должны были пройти тысячелетия, а до восхода Солнца и того больше.