Сказание о Неоскверненном (гет)

Моя дорогая Белетэль,

Моя любимая и лелеемая правнучка.

Когда ты откроешь эту книгу, мой голос для тебя будет лишь шелестом бумаги, гуляющим по бескрайним равнинам Эриадора. Ты позабудешь о тех долгих днях, проведенных среди залов Эйтхел-Хурина, позабудешь о теплом хлебе, выпекаемого на кухнях Архосто Миндона, о нежных руках своей бабушки, вышивавшей тебе первую хафу, и даже о собственном смехе, эхом раздававшегося под сенью Айвиэрота. Все это растворится, оставшись лишь песнями ветров и птиц, которых никто из ныне живущих не услышит и не поймет.

Но сегодня позволь мне побыть эгоистом и вспомнить те времена, которые не застали даже старейшие из моих вечно молодых собратьев. Я прожил долгую жизнь, Белетэль. Слишком долгую, чтобы помнить её всю, и слишком сложную, чтобы рассказать о ней за чашечкой чая. Ведь мое время, казавшееся бесконечным, начало медленно подходить к концу.

Да-да, не удивляйся так, родная. Чтобы тебе не говорили родные или писали древние сказители, век нашего народа не бесконечен. Хроа (тело) изнашивается и стареет, а феа (душа) угасает, не в силах вырваться из цепкой хватки Мандоса. Так почему же среди эльфов только я щеголял шикарной бородой и выглядел ровесником Олорина?

Ответ прост, дорогая.

Не нашлось ни одного эльдара, нолдора, синдара, авари или айвиэлинди, сумевшего прожить весь срок, отведенный ему Эру. Исключения — я и, может, Кирдан, решивший до последнего оставаться на берегах этого чудного края.

Здесь, в небольшой стопке, неспособной занять даже одну полочку твоего книжного шкафа, собраны все мои дни: от той поры, когда мир казался огромной игральной доской, где подобно малым детям веселились валар и маяр, до сегодняшних сумерек, когда век чудес прошел и наступила эра людей. Я совершил достаточно ошибок, чтобы ты могла на них учиться, и пережил достаточно чудес, чтобы ты в них не поверила.

Не суди меня строго за неровный почерк или юношескую глупость, прослеживаемую с первых страниц — это путь, который сделал меня тем, кого ты знала и, надеюсь, любила. Я оставляю тебе не просто слова, а карту своей души. Карту, на которой тебе будут встречаться все: начиная с величайших врагов и чудовищ, которых видел мир, и заканчивая теплыми, семейными воспоминаниями, значение которых ныне забыто или сильно преуменьшено.

Иди по моим следам, Белетэль, дабы легче было прокладывать свои. Теперь эти сказания, в которые я вложил все сердце и душу, принадлежат тебе.

Посвящается моей любимой жене и дочерям.

Моему свету и моим звездам.

Пусть Эру хранит их души.

Был Эру, Единый, что в Арде зовется Илуватар;и первыми создал он Айнур, Святых, что были плодом его дум;и они были с ним прежде, чем было создано что-либо иное.Первые слова от Айнулиндалэ, музыки Айнур.Как бы избито и заезженно это ни звучало, но моя история началась давно. Ещё до того, как на небе Арды взошло молодое Солнце, и до того, как свет Сильпиона, первого Великого Древа, освятил просторы Средиземья и Амана.

Нет, всё происходило гораздо раньше, когда изначальный план Эру ещё не был окончательно нарушен, а Архивраг заканчивал свои приготовления в бескрайней Авакуме (Пустоте). Тогда, под небом молодого мира, проснулся я, первый эльф, первое дитя Создателя, увидевшее этот мир.

Открою вам небольшой секрет — я с самого начала был необычным.

Мало того, что я проснулся гораздо раньше, чем мои собратья, так ещё и обладал знаниями, недоступными никому из смертных и бессмертных, за исключением самого Илуватара. Эти знания были обрывочными и разрозненными, с трудом собираясь в цельную, упорядоченную картину, но их было достаточно, дабы судить о моей прошлой ипостаси.

В прошлой жизни я был мужчиной. Простым человеческим мужчиной (да-да, не нужно так удивляться) средних лет, зарабатывающим на жизнь приготовлением пищи и жившим в совсем другом времени и, возможно, мире. Конечно, это может звучать странно, отчасти безумно, но, приняв мои слова, станет понятен источник всех загадок и странностей, связанных с моей персоной.

Эльфийское феа (душа) удивительна, Белетэль. Даже по прошествии тысячелетий старые воспоминания с лёгкостью выныривают из глубин моей памяти, давая сравнить, кем я был и кем я стал.

В том мире я был поваром. Поваром-технологом на одной из многих мануфактур, коих тысячи были разбросаны по всему земному шару. Для понимания сути моей работы нужно понять одно: в Гондоре и большинстве земель Средиземья пищу готовят по наитию, больше надеясь на опыт и личное мастерство кашевара. Я же занимался упрощением и унификацией готовки, организовывая все так, дабы даже полный невежда, благодаря наличию определенных правил и заранее выданных указаний, мог соревноваться с признанным мастером.

Звучит странно и необычно, но я не виню тебя за это. Людям ещё предстоит пройти этот этап, дабы полностью раскрыть все свои таланты и преимущества, дарованные вам Эру. Но вернёмся ко мне. Я был поваром, следящим за порядком на кухне, создающим точные рецепты и следившим, дабы самые нерасторопные работники не испортили изначальное творение величайших из нас.

Труд этот хорошо оплачивался, давая мне надежду в будущем построить достойный дом, найти верную суженую и обеспечить старость родителей, воздав им за всю ту любовь, которую они мне подарили. Но в отличие от эльфов или твоих соплеменников-нуменорцев, простые люди того мира были не просто смертны. Они оказались внезапно смертны. Отвратительная болезнь, которую у нас был способен вылечить любой начинающий лекарь, за считанные недели пожрала тела моих родителей, одномоментно оставив меня сиротой. Одиноким, оставленным "всеми", сиротой.

Человеческая душа — очень хрупкая штука, Белетэль. Её очень легко сломать и почти невозможно починить. Тот, кто видел смерть только на сценах театров или читал в приключенческих книгах, никогда не поймёт, какого это, в один момент потерять двух самых близких для него людей.

Тот "я" сломался, не сумев пережить случившееся.

Начал заливать своё горе крепкими винами, отвергая любую помощь со стороны. Сначала от меня отвернулись товарищи по работе. Они просто отказались терпеть моё хамство и ушли, не став подыгрывать моему самобичеванию.

После них меня покинули все оставшиеся родственники, которых я тоже оттолкнул, не желая терпеть их сочувствие, жалость и сострадание, казавшиеся насквозь фальшивым и вымученным. В тот момент моё собственное горе казалось самым важным, самым правильным, из-за чего я отказывался признавать, что им тоже могло быть больно.

Последними меня покинули друзья. Люди, прошедшие со мной все невзгоды и тяготы юношеских лет. Те, кто, несмотря на все мои поступки и слова, были со мной до самого конца. Не буду описывать все те мерзости, которые я им наговорил или совершил, ибо не хочу очернять твою светлейшую душу, Белетэль, но у меня к тебе будет просьба.

Мне, как эльфу, не суждено покинуть Арду. В отличие от вас, людей, наделённых Истинной Свободой, я не смогу познать, что находится там, за пределами Эа (материального мира). Поэтому обращаюсь к тебе: если когда-нибудь ты встретишься с моими друзьями и они всё ещё будут помнить обо мне, то передай им мои искренние извинения.

Али — за издевательства над его верой.

Мише — за сломанный нос и сомнения в его преданности.

Лизе — за оскорбления в сторону матери.

Марии — за обвинения, обесценившие её чувства.

Так я и угас, уничтожив собственное тело винным ядом, но вместо того, чтобы очнуться в Аду (злобном аналоге чертогов Мандоса), мои глаза открылись здесь, на бескрайних просторах молодой Арды.

Первым, что я почувствовал, когда пришёл в сознание, был жар. Тёплый, проникающий прямо под кожу, жар, словно я лежал под самым мягким июльским* солнцем, а спину слегка холодила свежая трава, чей мощный запах бил прямо в нос.

* Не обращай внимания на подобные слова. Они происходят из моего прошлого мира и нужны, дабы ты поняла, в каком раздрае находился мой разум. Что касается самого слова, то это тамошнее название месяца Червет.

«Где я? Какого чёрта (балрога) происходит?» — задавался я вопросом, пытаясь прикрыть глаза от слишком яркого Солнца. Настолько сильно пытаясь, что через несколько мгновений на всю равнину прозвучал смачный шлепок от встречи моего лица с собственной ладонью.

Честно? Еще немного, и первые слова, прозвучавшие в Арде, были бы грязные иноземные ругательства, которыми побрезговал бы последний пропойца в Минас-Тирите.

Но затем до моего истерзанного алкоголем сознания дошло: что-то здесь не так.

Во-первых, как я оказался в траве, если точно помнил, как засыпал дома, на своей старой, потертой кровати? Во-вторых, какое еще летнее солнце? Буквально вчера я своими глазами видел огромные сугробы за окном, а местные предсказатели погоды говорили о сильнейших морозах за последние несколько лет. И наконец — почему я голый? Это смутило меня больше всего. Сама понимаешь: для простого человека оказаться на улице, нагишом, неизвестно где, могло быть смерти подобно.

Поэтому, вскочив и убедившись, что мне ничего не угрожает, я начал строить всевозможные теории, дабы хоть как-то осознать происходящее. Первой моей мыслью было, что это сон или внезапное наваждение, навеянное агонизирующим сознанием, а значит, нужно ущипнуть себя, дабы проснуться.

Как ты уже догадалась — не помогло. Я и руку щипал, и внутреннюю сторону щеки прикусывал почти до крови, и даже выдавал самому себе пощечину, но это не помогало. Наоборот — тело, ощутившее боль, начало работать лучше, окончательно изгоняя любые намеки на сонливость.

Второй идеей, пришедшей в паникующую голову, было предположение, словно все это галлюцинации. Что, все — это конец. Горький и печальный, но при этом ожидаемый. Я окончательно спился и теперь мне представлялись настолько сюрреалистичные, хоть и безумно красивые, картины, пока само тело валялось где-то на полу моего маленького жилища или в психиатрической лечебнице (что-то вроде домов убогих в Гондоре).

Ненадолго, но я даже смог себя в этом убедить. Словно все вокруг нереально и стоит лишь закрыть глаза, как все это пропадет, либо растворившись в небытие, сменившись на другой, не менее реалистичный мираж.

Но нет. Спину все так же холодила молодая зеленая трава, до ушей доносилась тонкая трель птиц, а в нос била удивительная смесь запахов теплой земли и луговых цветов. Разумом я сразу понял — ни один винный угар такой феерии не создаст, сколько бы напитков или странных веществ человек ни употребил. Это просто физически невозможно, ибо подобных ощущений я даже трезвым никогда не испытывал. Прибавить к этому резвость мыслей и удивительно хорошее самочувствие, то получим простой вывод: я в своем уме и это реальность.

А значит что? Я оказался в новом мире.

«Ага, щас», — как любил выражаться один мой старый друг и начальник, которого мы в мануфактуре ласково называли "обломщиком", за его талант мастерски рушить любые надежды и идеи.

Вместо этого я подумал, что попал в постановку. Огромное театральное представление, где в качестве декораций использовали использовали необитаемую, дикую местность в какой-нибудь южной, неизвестной мне стране.

«Как это возможно?» — наверняка ты задавалась подобным вопросом, ибо на подобное способны только валар или сам Эру. Однако в моем старом мире существовала одна история: о человеке, который родился и вырос в фальшивом мире, в фальшивом городе и даже в фальшивой семье, где все люди вокруг него были подставными актерами, а за его жизнью с помощью особых устройств и магии наблюдали тысячи глаз.

Зачем же все это было сделано? Ради злата, моя дорогая Белетэль. Тот мир давно забыл своего бога, подменив его новым, более удобным и понятным.

Деньгами.

Ради этих мелких кругляшек они были готовы на всё: обманывать, лгать, убивать, предавать и даже ломать жизнь невинному ребенку, превратив весь его быт в огромное, хорошо поставленное представление. К сожалению, внучка, такое рано или поздно ждет и Гондор, и Рохан, и остальные народы людей, ибо такова ваша природа, когда хроа (тело) довлеет над феа (душой). Конечно, бывают такие личности, как Эльдарион и Элессар, но они скорее исключения, доказывающие, а не опровергающие правило.

Но вернемся ко мне и обуревавшим меня тогда эмоциям. Мне хватило всего нескольких минут, дабы убедить себя в правильности собственных размышлений. Я уже было поднялся, встряхнулся, чтобы осмотрелся вокруг, отметив красоту окружающей меня природы, и приготовился двинуться вперед, как меня настигло ПОНИМАНИЕ.

Это тело было не моим.

Удивительно, но осознание этого пришло не через зрение, резко улучшавшееся и ставшее острым, словно у орла, а через пугающую, стерильную тишину внутри. Ведь раньше моё старое, человеческое тело пребывало в отвратном состоянии: вечная одышка, появившаяся благодаря не самому подвижному образу жизни, тяжелый свист в легких после каждой лестницы, и как вишенка на пироге — постоянная ноющая боль в пояснице и коленях, которые годами держали на себе центнер лишнего веса.

В этом не было ничего удивительного. С самого детства я любил хорошенько покушать, а больное сердце не позволяло держать себя в форме, от чего лишний пуд жира надолго стал моим постоянным спутником. В юности стало легче: я вытянулся, оброс мышцами и сильно похудел, за что нужно сказать спасибо матери и нашему переезду на юг, к теплому морю, в котором я постоянно плавал.

Однако с годами (и начавшимися обильными возлияниями) проблема вернулась. Уже к 30 годам, на момент своей гибели (да-да, знаю, по меркам нуменорцев даже из юности не вышел), я представлял собой неповоротливый мешок с костями, обтянутый кожей и салом, пропахший жженым маслом и специями, чьи пальцы полностью огрубели от ожогов и вечного контакта с ножом.

В тот момент я почувствовал себя не бочкой с жиром, а натянутой струной. Исчезла привычная тяжесть в животе, постоянно тянувшая меня вниз и заставлявшая ходить вразвалочку. Вместо нее появилась непривычная пустота и легкость, словно меня вырезали из тонкого, почти невесомого фарфора.

Не буду врать — я сразу начал осматривать собственный торс, желая понять, в чем же дело. Там, где раньше складками лежало мое профессиональное "наследие", теперь перекатывались тугие, перекрученные пласты мышц. Кожа стала гладкой и прохладной, лишенной пор, родинок, черных пятен или многочисленных шрамов и ожогов, оставленных раскаленным маслом и шеф-ножам.

Мои руки — инструмент, который я тренировал, а затем регулярно использовал годами — стали чужими. Вместо толстых и коротких сарделек — длинные, неестественно тонкие пальцы музыканта, лишенные привычных мозолей. При этом в них чувствовалась такая пугающая сила и точность, что мне становилось страшно даже пошевелить ими. Настолько хрупкими и тонкими они казались. Мне чудилось словно, раз — и они сломаются, без шанса на дальнейшее восстановление, как и все остальное тело.

Слишком изящным и невесомым оно мне казалось.

Слишком неестественным.

Слишком нечеловеческими.

Но страшнее всего оказались чувства. До этого, пока я лежал на траве, разбираясь с собственными мыслями, это было не так заметно, но сейчас…

Поляна, на которой я оказался, ошеломляла своей запредельной, почти агрессивной четкостью. Еще недавно, пару часов назад, когда я только напивался в собственном доме, весь мир казался мне тусклым, грязным маревом, словно подернутым серой дымкой, на которую уже давно не обращаешь внимания.

Но теперь…

Новый мир ворвался в сознание с пугающей, ошеломляющей точностью. Каждая травинка под ногами была не просто зеленой — она имела свой уникальный узор из прожилок, по которым, казалось, можно было проследить каждое движение растительного сока. Трава, молодая, сочная, ощущалась кожей как прохладный шелк, упруго выталкивающий стопы при каждом движении или шаге.

Редкие цветы, росшие здесь, вызывали не меньший восторг. Их лепестки, тонкие и полупрозрачные, как застывшее дыхание, переливались всевозможными оттенками, для описания которых у человеческого глаза просто не хватало названий: густой фиолетовый, переходящий в электрический ультрамарин, и благородное золото, светящееся у самой сердцевины. Даже их пыльца казалась мне настоящим сокровищем, на фоне которого алмазы, изумруды, сапфиры и другие драгоценные камни, которыми так гордились правители моего старого мира, казались бесцветными блестяшками, недостойными упоминания.

Старые деревья, росшие по краям поляны, виделись мне живыми колоннами из резного серебра, замершего в самых разных и необычных положениях. Мох на их корнях был настолько густым и мягким, что в нём хотелось утонуть, а его цвет менялся от глубокого изумрудного до неонового бирюзового при малейшем дуновении ветра. Это пьянило не хуже самого крепкого вина, вот только новый для меня мир не желал давать передышку.

Ведь следом пришли запахи, обрушившиеся на меня настоящей, нескончаемой лавиной. Это была не просто смесь ароматов, намешанная неумелым парфюмером на скорую руку из желания впечатлить мастера, а идеально проработанным слоистым пирогом из ощущений: терпкая горечь древесной коры, медовая сладость раскрывшихся бутонов, терпкая нотка молодых шишек и ледяная, колючая свежесть воды, протекающей в ближайшем ручье.

Я чувствовал всё. Отчётливо, без искажений. Даже если источник находился далеко, за пределами человеческого обоняния. Так, аромат влажной земли, находившейся в сотне метров от меня, чувствовался так отчётливо, словно кто-то держал горсть чернозёма прямо у меня под носом, а одинокий цветок, проросший в тени многовековых исполинов, давал настолько отчётливую и узнаваемую ноту, что я помнил о нём и по сей день.

Даже царившая там тишина, способная простому человеку показаться абсолютной, была наполнена гулом жизни. Я слышал, как шелестят крылья насекомых, похожих на осколки витража, как трещит раскрывающаяся почка на одном из кустов, как рядом со мной ползёт земляной червь, медленно сокращая и разжимая собственное тело.

Невероятное ощущение, которое в нынешние времена уже невозможно испытать.

Хотелось кричать и смеяться. Хотелось плакать и вопить.

Настолько сложными и противоречивыми были мои эмоции.

Ведь с одной стороны, я был рад. Новое тело в новом мире говорило об одном — я стал одним из тех немногих счастливчиков, которым волею богов и судьбы повезло начать свой путь заново. Увидеть новые, невиданные никем миры. Познакомиться с новыми людьми и народами. Одолеть жутких злодеев и стать настоящим героем, навсегда вписав своё имя в историю.

В этом не было ничего странного или глупого. Наоборот, каждый из нас, вне зависимости от расы, пола или возраста, явно или скрытно мечтал стать главным героем своей собственной истории. Смело идти вперёд, совершать подвиги, найти свою настоящую любовь…

Но с другой стороны, в тот момент меня обуревал сильнейший страх.

Страх неизвестности.

Где я оказался?

Почему я здесь оказался?

за этим стоит?

И что ему от меня нужно?

Они практически сразу начали пожирать меня изнутри, быстро подтачивая самообладание и заставляя трусливо озираться в поисках возможной опасности, в один миг забывая всё совершенство и красоту окружающего мира.

Страх убивает, Белетель.

Эту мысль я пронесу сквозь все свои дневники и докажу, насколько опасным может быть это низменное, животное чувство.

Но тогда именно оно позволило мне заметить мумакил в посудной лавке.

Подняв взгляд наверх, на бескрайнее безоблачное небо, я увидел то, что заставило меня остолбенеть. Там, вдалеке, в тысячах миль на север, почти сливаясь друг с другом, находились ОНИ, два огромных Светильника, чей свет я изначально принял за солнечный.

Как бы их описать, дабы ты поняла, Белетель… Представь две огромные, невероятно высокие башни, своими вершинами практически подпирающие небосвод. Там, на их верхушках покоились широкие чаши, настолько необъятные, что удерживающие их шпили практически терялись на общем фоне.

Хоть я и обозвал их таким простым, практически бытовым словом, но внутри них не горел огонь в обычном понимании этого слова. Это был свет. Чистый свет, настолько плотный и концентрированный, что казался жидким. Он просто переливался через край чаш и бесшумно стекал вниз, «медленно» пронизывая воздух на сотни тысяч миль вокруг.

Первый светильник, находившийся ближе ко мне, заливал всё вокруг густым, тёплым золотом. Этот свет ощущался кожей как мягкое прикосновение солнца в полдень, делая каждый листик на поляне янтарным. Второй же излучал холодное, чистое серебро, похожее на свет очень яркой луны, от которого всё вокруг становилось призрачным и чётким, как в морозную ночь.

Это стало последней каплей.

Дикий, первозданный мир. Идеальное тело, больше полубогу, чем человеку. И под конец — два огромных источника света, горящих далеко на горизонте.

В то мгновение я понял.

Я попал.

Попал далеко и надолго. В мир, который любил и уважал. В мир, давно ставший эталоном героического фэнтези (это такой жанр в литературе). Вот только со временем мне не повезло, ибо это была эпоха за десятки тысяч лет до основных событий, когда до пробуждения эльфов должны были пройти тысячелетия, а до восхода Солнца и того больше.

«Валар водрузили светильники на высочайшие столпы, много выше любых гор. Один назвали Иллуин, другой — Ормал. И свет их излился над землей, так что всё было освещено, словно в неизменном дне. Тогда посеянные зерна дружно взошли и проросли, и явилось великое множество сущностей живых».

О начале Дней, Сильмариллион.

В начале я даже не мог поверить в увиденное. Как же так: новое тело, два огромных солнца, сияющих на горизонте, опирающиеся на тонкие каменные колонный, и, как вишенка на твоем любимом кексе, идеальное совпадение с моей любимой книжной вселенной, полная коллекция которой, как в оригинале, так и на родном языке, стояла на книжной полке.

В такое тяжело поверить, Белетэль. Вне зависимости от тела, времени или состояния. Особенно мне тогдашнему. Человеку, пришедшему из мира, полного лжи и недоверия, где все пытались измерить происходящее голой логикой и земными законами, а про богов и духов благополучно забыли, начав считать себя новыми хозяевами мира.

Тот еще сюр, учитывая, сколько судеб из года в год ломали "простые" и "привычные" природные бедствия, "изученные" катаклизмы и "побежденные" болезни…

Извини за это маленькое отступление, просто вспоминая те времена, я не перестаю поражаться, насколько велико может быть человеческое эго, несмотря на мнимое смирение и принятие собственной слабости.

Но вернемся в момент моего полного осознания происходящего.

Первое, что я сделал, как только увидел Светильники, — ощупал собственное тело и уши. Зачем? Дабы удостовериться, что я и вправду попал во вселенную Профессора. Ибо только у него, из всей известной мне тогда и ныне литературы, было такое сочетание.

Два огромных светила на столбах и изящные, худощавые эльфы со слегка заостренными ушами и полным отсутствием растительности на лице. Да, не удивляйся так: в "том", первоначальном мире были и другие образы моего народа.

К примеру, представь, словно твой дедушка резко стал ниже ростом, сравнявшись с простым человеком (даже не нуменорцем), а его тело обрело хрупкую, почти змеиную грацию. Уши заострились, став не изящными "листьями", а длинными, острыми клинками, чутко ловящими каждый шорох леса. Его срок жизни сократился, став едва превышать некоторых долгожителей из народа Дурина, а сам его племя резко разделился на изолированных лесных охотников и высокомерных высших чародеев. И самое ужасное: часть из них предала свет и ушла во тьму, став верно служить Архиврагу, став его самыми верными последователями.

Удивительно, правда? Не очень, учитывая сравнение с другой… вариацией.

Ты можешь представить уши, из-за длины которых пришлось бы делать разрезы в капюшоне? Одежду, настолько вызывающую и открытую, что даже самые бесстыжие блудницы среди людей отказывались бы такое носить? Про мускулистые и рослые тела, которым позавидовали бы даже самые рослые орки, я вообще молчу.

* Хотя, знаешь, учитывая, что по легендам той вселенной эльфы произошли от троллей (не наших, местных, там вообще запутанная история и мифология), нет ничего удивительного в ТАКИХ особенностях.

В общем эльфы, коих ты знаешь, по меркам той Земли были уникальны и сильно отличались от других, представленных в прочих легендах и сказаниях. Но что-то я опять отвлекся.

Ощупав себя и поняв, что всё, голубчик, ты попал, я начал активно думать. В голову лезли два фундаментальных вопроса: кто виноват и что делать? И если с первым вопросом всё было очевидно, ведь единственным известным мне существом, кто мог так свободно играть с пространством, временем и причинно-следственной связями, был Эру, то и вывод напрашивался соответствующий.

В том, что я, простой человек из другого времени, мира или даже реальности, очутился здесь, в светлой и прекрасной Арде (в чём я в тот момент до сих пор был не уверен), была воля самого Илуватара.

Зачем? Без понятия, ибо он, в моём понимании, всегда был настоящим, полноценным Богом, чьи мысли и помыслы были недоступны пониманию простого смертного. Да, звучит слишком претенциозно и пафосно, но это так. Подобно тому, как муравей не может осознать, зачем играющий ребёнок раздавил его, ибо его примитивному разуму банально недоступны такие вещи, как "веселье" и "любопытство", так я не пытался понять, почему Эру закинул меня в эту реальность.

Ведь это было не только глупо, но ещё и вредно. Пытаясь осмыслить подобную сущность, я бы начал его очеловечивать, упрощать, загонять в собственные рамки, рано или поздно заменив его собой. К чему бы это привело?

К подмене собственных желаний на божественный замысел. Объявил бы себя героем, которому суждено одолеть зло, полез бы куда не нужно, наломал бы дров и под конец либо погиб, либо сам стал злодеем, считающим себя абсолютно правым и непогрешимым.

Откуда такая уверенность? Всё просто, Белетэль, — и сейчас, и в своём первом мире я очень любил историю, не забывая на ней учиться, прекрасно осознавая собственное несовершенство и человеческую глупость.

Второй вопрос — что делать? — был гораздо интересней. Ведь если я был прав и это взаправду оказался мир Профессора, то будущее, вырисовывающееся передо мной, представало безрадостным. Не такое, как в паре знакомых мне мрачных, тёмных вселенных, но где-то близко.

А, точно, ты же наверняка гадаешь, что это за Профессор такой и откуда я узнал о будущем мира, в котором только что оказался.

Начнем с основного: Профессор, или Джон Рональд Руэл Толкин, был писателем, очень знаменитым и уважаемым мной и многими моими соплеменниками. Из-под его руки вышли такие шедевры, как "Хоббит, или Туда и обратно", "Властелин колец" в трех томах, "Приключения Тома Бомбадила", "Сильмариллион", "Дети Хурина", "Падение Гондолина", "Берен и Лутиэн" и "Падение Нуменора".

Даже не видя твоего лица, я уже представляю, как расширяются твои глаза, а из губ вылетает достаточно закономерный вопрос: "Как?". Как простой сказитель из другого времени и мира смог предсказать события, растянувшиеся на целые эпохи?

Не знаю, но факт остается фактом: человек, который жил за девять десятилетий до моего попадания в Арду, каким-то образом узнал об этом мире и подробно его описал в своих заметках, стихах и романах. При этом сделал он это так, что я натурально захлебывался, много раз перечитывая и внимательно вникая в эти книги.

Ведь для меня, человека весьма приземистого и мелочного, это было путешествие в совсем другой мир. Мир, где все было на своих местах: добро было добром, зло — злом, герои — героями, а злодеи — злодеями. Никакой гнилой серой морали, коей в мое время оправдывали все подряд (даже не буду пояснять, что это такое, дабы не отравлять твой разум), никаких извращенных и навязываемых идей, кои многие авторы пихали куда ни попадя. Простые истории, без аллегорий и полунамеков, с очевидными добрыми ценностями, коих мне сильно не хватало в современных книгах. Хотя добрыми сказками со счастливым концом творчество Профессора назвать было сложно.

Начиналось оно с Музыки Айнур — таинства, которое не описано ни в одной людской, гномьей и даже эльфийской сагах, насколько бы древними и подробными они не были. О нем знают лишь Эру, валар и майар, участвовавшие в нем, я и теперь ты, как единственная, кому я решил доверить свою историю.

Изначально не было ничего, лишь пустота, в которой не было ни времени, ни материи, ни пространства — лишь безбрежное Ничто, холодное и немое. Однажды, усилиями Всеотца и его первых творений — Айнур — в этой тишине раздался первый звук, ставший началом первой мелодии.

Это не была музыка в нашем, привычном понимании; это был рокот зарождающихся звезд и шелест первых миров, облаченных в первую, искомую гармонию. Наш создатель, Эру Илуватар, подобно опытному дирижеру, открыл для Айнур свой великий замысел, и они, как его верные слуги, начали ткать его из звука, рождая новое бытие.

Сначала это был стройный хор, где каждый голос равномерно дополнял другой: не слишком громкий, не слишком тихий, не слишком унылый, не слишком пронзительный. Ровно такой, каким его задумывал Илуватар, воплощая свое творение. Постепенно мелодия росла, подобно молодому древу: звуки становились все сложнее, ноты — выше, октавы менялись, а темп ускорялся, беря все новые и новые высоты. Если верить моим воспоминаниям и оговоркам одного немногословного охотника, то уже тогда в той симфонии жили очертания будущих великих гор, блеск бушующих морей и шелест бескрайних лесов, которых еще не коснулся взор смертных и бессмертных. Это было созидание через резонанс, где слово и нота были едины.

Но в самый разгар мелодии, когда гармония находилась на самом важном, переходном этапе, в нее вплелся диссонанс. Диссонанс Мелькора.

Этот Айнур не хотел дополнять — он жаждал подчинять. Его музыка была яростной, грохочущей и пустой, как удары молота по остывшей наковальне в темной, сырой пещере.

Бесполезная, безжалостная, безжизненная.

Она словно пыталась заглушить весь тот свет, всю ту гармонию и порядок, созданный Эру, заменив их первозданным хаосом, холодом и тенью. Всем, чем казалось Мелькору правильным. Идеальным. Казалось, что симфония вот-вот распадается, что все труды и старания Айнур сгинут, превращаясь в бушующий океан какофонии и фальши.

Вот только я не зря назвал Эру настоящим богом, в отличие от Валар и Майар. Уверен, он предвидел подобный поворот событий, поэтому в один момент музыка изменилась, обретя новую, доселе неслышимую четкость и глубину.

Его новая симфония была тихой и глубокой, Белетэль, как сама печаль, которую он испытывал по восставшему против него сыну. Однако в ней таилась такая неодолимая мощь, что нам с тобой, простым смертным, даже не снилась.

Она не уничтожила диссонанс. Нет.

Вместо этого она поглотила его, сделав частью еще более величественного целого. Так в музыку вошли печаль и страдание, а вместе с ним — высшая красота всепрощения и понимания. Ибо когда последний аккорд затих, Айнур увидели мир, ставший эхом их песни, застывшим в пространстве.

Тот гул и поныне гуляет среди скал, крон, полей и небес, являясь лишь отзвуком той древней гармонии, которую мы называем Жизнью. Прошу тебя, Белетэль, хоть иногда, но прислушивайся к ней, ибо стремясь воплотить свой короткий век, вы, люди, забываете, в каком прекрасном мире живете.

Про "прекрасный мир" я не шутил, ибо Арда, больше известная как Средиземье, в которой я и ты живем, — оказалась самой яркая жемчужиной в короне Творца, о чем не раз говорили и сами Валар, и даже сам Мелькор, как бы тяжело ему это ни давалось.

Ведь после Музыки Айнур, или, как её называли мои особо просвещённые собратья, Айнулиндалэ, тот вторгся в эти земли и начал войну с остальными Валар за право властвовать над ними. Та сеча вошла в историю как Первая Война между Валар и Майар, закончившаяся поражением Архиврага и его позорным изгнанием из Арды.

О самой войне и творящихся в те времена разрушениях я расскажу тебе немного попозже, ведь для моего нынешнего рассказа важно другое. Сразу после окончания той эпопеи, на фоне которой любые войны людей и эльфов покажутся детскими играми, оставшиеся Валар, при активной поддержке Майар, начали обустраивать мир, строя из него своё королевство.

Идеальное, соответствующее замыслу Эру, освещаемое двумя Светильниками и безмятежно дожидающееся, когда старый враг вернётся и разрушит всё к чертям.

Вот в такой атмосфере я и принимал решение, что мне делать дальше.

На первый взгляд казалось, словно ответ очевиден — сориентироваться по указателям, висящим в небе, и взять курс на север, где, по словам Профессора, находился Алмарен — первое королевство Валар в Арде, созданное ими после завершения работ по обустройству мироздания на большом острове посреди Великого Озера, в том месте, где должны были сходиться свет обоих Светильников. Там мне следовало встретиться с Манве, младшим братом Мелькора и лидером Аратар — восьми сильнейших существ этого мира, поведать ему об известном мне будущем, а затем надёжно спрятаться под его крылышком, из первого ряда наблюдая, как несостоявшемуся Архиврагу обламывают рога.

План был хороший, надёжный, как гондолинские часы, если бы не одно большое НО.

Я знал историю. Знал, как в будущем будут развиваться отношения у этих псевдобожеств. Знал, что Валар, даже после двух кровопролитных войн, все равно простят своего собрата, дав тому шанс на исправление. Нет, не из глупости, как ты могла подумать, а из наивности, ведь, несмотря на свои силы и прожитые миллениумы, жизненный опыт старших детей Эру был прискорбно мал, и их мог обмануть любой языкастый мерзавец из числа людей.

Мне было ясно: если на дворе и вправду была эпоха Светильников, то Валар только предстоит набить первые шишки, получив люлей сначала от самого Мелькора, а затем от его самых верных и могущественных прихлебателей.

Однако мне было от этого не легче. Я был уверен: сильнейшему из Аратар не составит труда узнать, по чьей вине его заковали в кандалы и бросили в темницу, нарушив все его планы. Как и что он после этого со мной сделает даже гадать не хотелось.

Да, я мог попытаться сопротивляться: нарастить собственную силу, создать могущественные оружие и броню, поучиться чудесам у самих Валар... Однако, помня, чем в оригинале подобное закончилось для Феанора — величайшего из когда-либо живуших эльфов, я решил не рисковать. В тот момент, Белетэль, я прекрасно осознавал разницу между нами.

Одно дело — воин с горящей душой, готовый ради клятвы пойти хоть на край света.

И я — бесхарактерный трус, больше всего на свете ценивший собственную шкуру, не готовый терпеть "воспитательные" удары судьбы.

Поэтому идея пойти и наябедничать на плохого дядю Мелькора, выдав себя с потрохами, была мной мгновенно отброшена, как и ещё пара смежных вариантов.

«Сложно-то как…» — думал я тогда, усаживаясь на траву и предаваясь тяжёлым, безрадостным думам. Ведь, отбрасывая в сторону вариант собственного раскрытия перед Аратар, я оставлял для себя лишь один путь — вечного затворника. Того, кто тысячи лет будет вынужден скрываться от взора богов и духов, дабы те ни словом, ни действием не выдали меня Мелькору. А уж когда Архивраг падёт, можно будет выйти в люди, зажив счастливо, под боком Валар.

Тоже неплохой план, но была одна проблема.

Не знаю когда, но однажды Мелькор вернётся в Арду, дабы отвоевать её назад, в своё безраздельное пользование. И первое, что он сделает — обрушит на земь Светильники, дабы лишить мир Средиземья света и обречь его на вечную тьму. Крушение таких гигантских сооружений не пройдёт для мира бесследно. Это будет величайшая катастрофа, по сравнению с которой затопление Белерианда или уничтожение Нуменора покажется детским лепетом.

Весь мир окажется расколот. Появятся новые моря, континенты, горы, острова, ущелья… Как в подобном хаосе выжить простому эльфу, который может быть (чисто теоретически) сильнее большей части людей, но никакими сверхъестественными силами не обладает…

Да… До сих пор помню, как раскалывалась моя голова, пытаясь решить эту дилемму. Самое забавное, я даже не могу сказать, сколько времени там провёл, ибо в эпоху Светильников не было чёткого разделения на день и ночь.

Я просто сидел и думал.

С одной стороны было обращение к Валар.

Плюсы: безопасность, сытый досуг, хоть какая-то, но компания, и самое главное — гарантированное выживание в грядущей катастрофе, ибо в том, что Мелькор обрушит Светильники, я не сомневался. Слишком уязвимы они были, особенно для того, кто по задумке Эру повелевал земной твердью, огнём и холодом.

Минусы: я делал своим врагом сильнейшего Валар, который, в отличие от своих собратьев, себя в методах ограничивать не будет и у которого есть целая армия верных, злобных прислужников. И ведь среди последних такие "веселые" личности, как Майрон, больше известный как Саурон, и Унголиант, мать всех пауков и мать Шелоб, были не самыми опасными.

Готмог, сильнейший из балрогов.

Драуглуин, отец всех оборотней.

Кархарот, величайший волк, на равных сражавшийся с Хуаном — существом, которое за один укус чуть Саурона не прикончило.

А уж сколько из них погибло или сгинуло в во времена Второй войны, когда в подземельях Утумно создавались целые орды всевозможных монстров и чудовищ...

Может, не сам Темный Властелин, но кто-нибудь из его многочисленных слуг меня бы точно нашел и прикончил.

«К тому же нужно учитывать вариант, что Валар меня не послушают», — думал я, почесывая короткими ногтями подбородок. — «Для них я — неизвестная переменная, утверждающая, словно знает будущее, на что способен только местный владыка подземного мира. Мелькор же их собрат, вместе с которым они творили Музыку. Да, он отвернулся от света, решив забрать Арду себе и нарушить приказ Эру, но с кем не бывает? Он же семья, в конце концов».

И все, одному доверчивому перерожденцу пришел бы конец. Сами Валар бы меня не убили, такова их природа, но вот их старший братец… удавил бы и не поморщился.

Или грубо запытал, превратив в первого орка.

С другой стороны было отшельничество. Выживать одному. В Средиземье. После падения Светильников, когда свет исчезнет и весь мир заполонят твари Моргота. Звучит как бред сумасшедшего, но почему-то именно тот путь мне казался единственно верным. Словно доверять могущественным, великовозрастным детям — идея как минимум глупая.

По итогу было принято промежуточное решение: отправиться на север, посмотреть на мир, дойти до Великого Озера, где должно было находиться королевство Валар, и уже там решить, что делать дальше.

Однако прежде, чем я успел встать и отправиться в сторону самого южного Светильника, я заметил одну странную вещь, по какой-то причине до этого не бросавшуюся в глаза.

«Что это такое?» — поинтересовался я, с интересом осматривая плотный травяной саван, найденный неподалеку от места моего пробуждения. Трава была сухой, плотной, насыщенного зеленого цвета, отчего углядеть его в местных зарослях почти не представлялось возможным.

«Может быть...», — подумал я, делая несколько шагов в сторону, где виднелись такие же травы. Место, где я проснулся, оказавшись в этом мире.

Вывод напрашивался сам собой.

«Вот как… Значит, это моя пара», — понял я, осторожно проводя пальцами по, если так подумать, не такой уж неожиданной находке. — «Если мне не изменяет память, по «Сильмариллиону», все эльфы при пробуждении получали свою пару».

Как там было?

"Первое, что увидели первые из Пробужденных, было звездное небо, а следующее — их суженые, лежащие рядом с ними на траве. Их так восхитила красота жен, что они тут же начали придумывать слова для речи и пения. Отцы не стали ждать и разбудили своих жен, потому первое, что увидели женщины эльфов, были их мужья, и первой их любовью была любовь к мужу; любовь их к чудесам Арды пришла позднее"

«Значит, и меня ждала похожая судьба», — подумал я, проводя в последний раз пальцами по кокону, с которым чувствовал странную, необъяснимую связь. Связь настолько эфемерную и туманную, что будь я человеком, то точно бы ничего не заметил, приняв происходящее за наваждение или пьяный бред.

Но я стал эльфом, существом, чей разум и феа имели гораздо больше власти над телом, чем оно над ними. Я чувствовал, что мог идти дальше, не беспокоясь, найду это место или нет, ибо рано или поздно, но вернусь сюда, забрав свою вторую половинку.

Это стало первым, но отнюдь не единственным наваждением, направляющим и правящим всю мою дальнейшую жизнь, оказавшуюся частью чего-то большего, чем я думал изначально.

В ту пору расцвели семена, что посеяла Йаванна, и повсюду на земле пробилась зелень, и распустились цветы, и выросли леса, и населили их звери и птицы. И была Арда прекрасна и светла в своем юном величии.Сильмариллион. Глава 1. От начала дней.

Моё путешествие началось не с самой приятной новости.

Я оказался босым. Полностью босым.

Да, при пробуждении на мне оказались простые хлопковые штаны, сшитые без единого стежка или узелка, но это было всё. Ни накидки, способной прикрыть плечи, ни башмаков, защищающих ноги от всякого мусора. Даже простой тряпки, которой можно было перевязать голову, рядом не оказалось.

Обувной мастерской рядом не было. Шитья тогда не умел, а убивать животный ради шкуры? Увольте. Они сами меня на рога насадят. Оставался лишь один выход — устало вздохнуть и отправиться в путь, постоянно посматривая на землю, дабы не наступить на какой-нибудь муравейник, корягу или шишку.

«Может, я и стал эльфом, но не думаю, что это поможет с заражением крови», — думал я, совершая первые шаги, которые оказались… гораздо проще, чем я предполагал.

Ещё в первой жизни, на Земле, я очень любил ходить босиком: дома, в деревне, по пляжу, лесным тропинкам. Поэтому прекрасно представлял, каково это — вляпаться в грязь, наступить на острый камень или вообще посадить занозу, доставать которую приходилось самому, раскалённой иголкой и щипцами.

Здесь же всё оказалось иначе. Глаза с лёгкостью замечали любые неровности, разум всё мгновенно анализировал, а стопа ложилась именно так, чтобы обеспечить идеальное равновесие и не причинить никакой боли.

Как?

Ответ прост — феа, а точнее, её власть над смертным телом.

Что бы ни думали простые люди, но физически люди и эльфы слабо различаются между собой. У нас одни и те же мышцы, одни и те же кости, одинаковое расположение внутренних органов. Единственным "фундаментальным" различием было телосложение, дававшее дивному народу больше выносливости и скорости по сравнению с людьми.

Но вот как оба виду своими телами управляем… Словно небо и земля.

Если приводить аналогию, то это похоже на сравнение двух телег. Одна — грубая и проржавевшая, требующая оот возницы для движения точного управления и больших сил; другая — новая и хорошо смазанная, катящаяся туда, куда её направили.

Мне ведь не нужно пояснять, о ком идёт речь в первом и во втором случае?

Тело эльфа — это совершенный механизм, мгновенно откликающийся на любую его команду, а вот людям зачастую приходится бороться с самим собой, дабы достигнуть желаемого.

Это я и почувствовал, как только отправился в путь по равнинам Средиземья. Казалось, что каждый мой шаг был настоящим произведением искусства. Ведь все мышцы, кости и нервы работали в идеальном тандеме, направленном на одну цель — правильно поставить стопу и перенести меня вперёд. И при этом я даже не тратил на это собственного внимания. Всё происходило само собой, на периферии сознания, оставляя мне лишь прокладывать путь к своей цели.

Удивительное чувство, которое не передать никакими словами.

Я словно слез со старой, вредной клячи, мечтавшей прописать мне по лбу копытом, и пересел на породистого скакуна, слушающегося любой моей команды, понимающего меня даже не с полуслова, а по одному напряжению бёдер.

И так было со всем: дыханием, движением рук, кистей, шеи, лопаток. Каждое движение давало мне столько удовольствия, что я даже не заметил, как покинул равнину и вошёл под сень огромного, дикого леса, чьи кроны были настолько густы, что даже свет ближайшего Светильника почти не проникал сквозь них.

О, как же он был прекрасен!

Я шёл, и каждый мой шаг по этой зелёной, сочной траве, по этим гладким, белоснежным корням и редкой гальке казался настоящим святотатством, несмотря на то, что Арда изначально создавалась для нас, детей Эру.

Стволы деревьев, напоминающие исполинские колонны, отлитые из расплавленного янтаря, с прожилками из бледного нефрита, уходили ввысь, теряясь в вышине, в свете Ормала. В один момент я не выдержал и осторожно, боясь хоть как-то нарушить эту красоту, коснулся одного из них. Кора, поразительно гладкая, словно отполированный мрамор, слегка вздрагивала под моими пальцами. Создавалось ощущение, словно в центре этого древесного исполина бьётся настоящее, живое сердце, неторопливо гоняя соки от кончиков листьев к корням и обратно.

Это не было мёртвой древесиной. Казалось, что я прикоснулся к плечу спящего энта, чей потомок будет в будущем катать на себе хоббитов и рассказывать истории об одном древнем эльфе.

Следующее, что меня поразило — отсутствие звуков, привычных для любого леса. В прошлом, создавая меню и изучая условия созревания ингредиентов, я часто гулял по чащам и опушкам под задорный хруст валежника, шелест опавшей листвы и запах преющего мха.

Но здесь подобного не было. Вообще.

Да, в этом была своя изюминка. Своя романтика, которую так обожали наши дедушки и бабушки, но сейчас, ступая босыми ступнями по сочному ковру из густого и упругого мха, во всех местах поросшего цветами, чьи лепестки светились изнутри, словно маленькие лампады, я понимал, насколько ущербными были те виды. Словно поделка поварёнка-новичка, чьи ошибки и огрехи пытаются скрыть, поменяв минус на плюс. Скажем, назвать его готовку "домашней" или "человечной".

Конечно, всегда важно видеть красоту в несовершенстве, однако поверьте — не познав настоящей красоты, невозможно судить об истинной сути вещей.

Правда, на тот момент подобные размышления меня вообще не волновали. Я просто шёл сквозь заросли огромных папоротников и наслаждался, когда вайи, выше моего роста, легонько касались лица, оставляя на коже сладкую, липкую пыльцу, а холодная трава приятно щекотала лодыжки. Даже воздух в этом месте был иным — густым, почти осязаемым, со вкусом нектара и чистого горного бриза. Каждый вдох не просто наполнял лёгкие, он дарил странную, пугающую бодрость, от которой сердце начинало стучать быстрее.

Казалось, что я попал в детскую фантазию. Прекрасную, девственную фантазию, ещё не испорченную взрослыми проблемами и ближе всего подобравшуюся к званию гордому "Рая". Именно последняя мысль заставила меня резко замереть, а затем резко развернуться и посмотреть назад, дабы узнать, как глубоко умудрился углубиться в эту лощину. Оказалось — глубоко. Просвета видно не было.

И тут ваш покорный слуга заметил ещё одну деталь, всё это время ускользавшую ввиду постоянной задумчивости и новых, невиданных доселе ощущений.

Ширина шагов.

Слишком большая для старого меня.

«Метр (примерно три фута) точно есть», — подумал я, сначала переведя взгляд со следов на пальцы ног, а затем внимательно осмотрев остальное тело, начиная точёными мышцами пресса, заканчивая тонкими, музыкальными пальцами рук. — «Вот оно что…»

Только после этого до меня дошло — я стал гораздо выше, чем в свою бытность человеком. Вместо привычных, не особо выделяющихся 175 сантиметров (5 футов 9 дюймов), стали полноценные два метра (6 футов 7 дюймов), если не больше. Что на самом деле было неудивительно — ещё по книгам я помнил, что рост эльфов в первые эпохи был гораздо выше среднего, сравнившись с людским лишь к началу Третьей, когда мир постарел и скоро должна была начаться новая эра.

«Это может стать проблемой. Есть придется гораздо больше», — размышлял я, продолжив путь вперёд, только гораздо медленнее, внимательно осматриваясь по сторонам. Причин тому было несколько. Во-первых, мне нужно было понять, есть ли здесь знакомые мне растения, которые можно употреблять в пищу. Тело эльфа телом эльфа, но в оригинальном произведении им всё же требовалась еда, хоть и не в особо больших количествах.

«Интересно, а я смогу приготовить лембас?» — думал я тогда, провожая взглядом неизвестные ягоды, светящиеся странным, пурпурным светом. — «Вроде бы это не просто сытный хлеб, а настоящая смесь магии и кулинарии, которую эльфам передала одна из Валар. Йаванна вроде».

В любом случае кушать мне пока не хотелось, но иметь запас свежих ягод или кореньев, дабы утолить внезапный голод, было бы не лишним.

Второй причиной были хищники. Да, я знаю, что Арда изначально задумывалась как настоящий Рай, с молочными реками и кисельными берегами, где роса — чистый мёд, а земля не знала яда. Однако биологию и пищевые цепочки никто не отменял. Дабы всякие кролики, белочки, мышки и прочие "милые" сердцу любой девушки создания не сожрали всю растительность, должны были существовать хищники, сокращающие их численность.

Ловкие аски, грациозные пумы, смертоносные волки, гепарды, гиены, тигры... Да, не каждый из них способен навредить мне, ибо большая часть естественных хищников достаточно маленького размера, под стать своей добыче, но вот встреча с тем же львом или медведем могла окончиться для меня фатально.

Успокаивало меня лишь понимание, что в естественной среде, без особых болезней (которые, вроде, в будущем занёс Мелькор), например, бешенства, или продолжительного голода, они вряд ли будут меня атаковать. Вдруг я ядовитый? Или сильный? Или несъедобный.

Зачем хищникам такой риск, учитывая что и привычной добычи хватает?

Однако бережёного бог бережёт. Поэтому, стоило мне заметить молодое деревце, высотой всего десять футов (примерно в три метра), с обхватом в мою руку, как оно было свалено, очищено от веток и заточено об ближайший камень. Хотелось бы его обжечь и закалить, дабы добиться приемлемой остроты, однако я побаивался разводить огонь посреди этого леса.

На первом месте стояла угроза пожара, ибо чёрт знает, насколько горючими были местные растения, а на втором — привлечение внимания. Вдруг на дым явится один из многочисленных Майар, патрулирующих эти земли, схватит меня за шкирку и доставит под светлые очи своих господ.

И всё, моя песенка спета. Здравствуй, Мелькор. Здравствуй, Утумно. Здравствуй, смерть. Может, не окончательная, учитывая характер Мандоса, но точно мучительная и не последняя.

Поэтому берём копье, перехватываем поудобнее и продолжаем путь в поисках чего-то похожего на знакомые мне плодовые деревья. Кои, к моему удивлению, нашлись достаточно быстро, одним своим видом в очередной раз поломав мне картину мира.

«Как?» — спросите вы. Бананы. Огромные банановые деревья, с огромными, раскидистыми, мать его, плодами.

До сих пор помню, как стоял там, в тени тех исполинских изумрудных сводов, и свет обоих Светильников, льющийся с севера, привычно превращал каждый лист в тончайший витраж, достойный сиять в окнах крупнейших земных соборов.

К тому моменту я уже более-менее привык к местным красотам, поэтому вид гладких стволов, прохладных на ощупь, вздымавшихся на сотни футов ввысь (десятки метров), увенчанных веерами листьев, столь широких, что под одним мог укрыться всадник с конем, не произвели на меня особого впечатления.

Удивило другое. Там, наверху, на высоте пары моих ростов, свисали тяжёлые золотые гроздья плодов. Больших, сочных, жёлтых, превосходящих в размере привычные мне раза в три.

«Какого хрена?!» — ревел в моей голове один вопрос, ибо я не понимал: как?

Как повар и тот, кто более-менее изучал селекцию, дабы понимать, какие сорта томатов идеально подойдут для салатов, а какие пойдут в суп, мне было известно: в дикой природе плодовые никогда не вырастали до таких размеров. Все те культуры, которыми питались люди в моём прошлом мире, взращивались и улучшались на протяжении столетий, дабы давать максимальный урожай.Та же кукуруза изначально была размером с указательный палец, с маленьким, белыми семенами.

И тут такое. В дикой природе. Без участия людей.

После такого вера в то, что я попал в Весну Арды или, как чаще называют, Эру Светильников, получила ещё одно подтверждение.

«Ну что ж, попробуем его», — подумал я, перехватив копьё за деревом и, используя принцип рычага, начал забираться наверх. Получилось на удивление легко, несмотря на гладкость ствола и не самый удобный рычаг. Очередное доказательство, насколько тело эльфа превосходило человеческое.

Сорвать пару бананов и аккуратно опуститься на землю тоже не составило труда. Сам плод был похож на привычный лишь издали. Кожура была цвета топлёного молока, мерцая мягким внутренним светом, словно жемчуг на витрине, а сама мякоть — белоснежная, почти прозрачная, с едва видимыми чёрными точками семян.

Слишком красиво. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Моя человеческая натура, привыкшая везде видеть подвох или обман, шептала: это ловушка. Яд, спрятанный внутри красивой обёртки.

Вот только…

«Господи…» — подумал я, чувствуя, как в нос ударил просто умопомрачительный запах. Мягкий, с лёгкой ноткой сладости, оттенком кокосового молока и едва заметной медовой сластинкой. Именно он стал последней каплей, сломавшей оковы моего терпения. — «К чёрту. Не умру же я от одного кусочка».

И сделал укус, за раз проглотив почти половину.

Это было невероятно, Белетэль...

Вкус этого плода не знал земной горечи или излишней приторности; то была сама чистая радость жизни, застывшая в форме еды. Вкус, текстура, плотность самого банана… Всё было идеально. В тот момент я искренне пожалел, что у меня под рукой не оказалось горячей сковородки, перца и соли. Уверен, будучи поджаренным вместе со специями, на кубинский (эта такая страна в моём первом мире) манер он бы стал ещё лучше, став настоящей амброзией для любого, кто решился бы его попробовать.

После этого у меня отпали последние сомнения.

Это точно Средиземье. Это точно Весна Арды. Времена когда земля не знала яда и болезней, а природа была плодовитой и мягкой. Да, это не значило, что нужно перестать опасаться хищников и совать голову в каждую щель, но страх отравиться или слечь с несварением можно было отбросить.

«К тому же голод мне, видимо, не грозит», — подумал я, чувствуя, как по жилам разливается очень знакомое и приятное тепло, а в сердце успокаивается, освобождаясь от оков страха. Если до этого я чувствовал крохотные намёки на слабость или голод, то теперь они исчезли, сменившись ощущением силы и уверенности.

И это от одного укуса.

«Первозданная Арда поистине удивительна», — хмыкнул я, поминая добрым словом Йаванну, хозяйку плодородия и пятую по силе среди Валар. Именно её усилиями в Средиземье появились все эти удивительные растения и животные, и именно она следила за тем, дабы на этих землях воцарилась гармония, минуя миллионы лет привычной эволюции и сразу установив твёрдое экологическое равновесие.

Этот факт, кстати, практически сразу получил подтверждение. Ведь, продолжив свой путь на север, я вскоре замер на невидимой черте, где изумрудное море леса внезапно встретило совсем иную, более жёсткую и чёрствую стихию.

Это не было угасанием жизни, как можно было подумать из предыдущих строчек. Это была смена её цвета. Там, позади меня, где рос влажный мох и тяжёлые вайи папоротников, ютясь в тени древесных исполинов, царствовала зелень и плодородие.Впереди же, сразу за невидимой границей, мир внезапно распахивался до самого горизонта, залитый ровным, сухим золотом ближайшего Светильника.

Лес резко, без причин, обрывался, переходя в огромную, тянущуюся до самого горизонта оранжевую пустыню. Словно Создатель, проектировавший этот мир (хотя почему "словно"?), отсёк лес гигантским резцом и решил, что здесь будет новый регион.

Просто так. Без причин. Без постепенной смены биома, климата и прочих вещей, от слома которых любой эколог сразу бы застрелился. Раз — и в один миг под моими ногами вместо мягкого, тёмного мха оказался чистый, тёплый песок, уходящий ввысь, к гребню огромной дюны.

Как? Зачем? Для чего?

Я даже вопросов не стал задавать, ведь заранее знал ответ.

Это магия Га… кхм, Белетэль.

Однако я сразу мог сказать: эта пустыня не была мёртвой, как казалось на первый взгляд. Напротив, в ней бурлила иная, но не менее прекрасная жизнь.

Я видел, как среди песков поднимаются причудливые деревья с толстыми, узловатыми стволами и колючими кронами, сияющими, подобно искрам, на свету Светильника. Там, вдалеке, куда едва доставало моё эльфийское зрение, в низинах между барханами, виднелись оазисы — островки изумрудной зелени, сгрудившиеся вокруг источников, бьющих прямо из земли. Там цвели серебряные и бордовые травы, чьи стебли были жёсткими и острыми, а цветы — золотыми, в тон обогревающего их светила. Про насекомых и животных, в великом множестве скрывающихся в толще местных песков, даже говорить не стоит.

Только за то короткое время, пока я наблюдал за этой безымянной пустыней, успел заметить, как по камням у оазисов лениво переползали крупные чешуйчатые ящерицы, чьи спины переливались отчётливой, глубокой синевой, а их размер не уступал доброму волкодаву. Одно радовало — по одному взгляду на их зубы, мелкие и затупленные, становилось понятно, что они не были плотоядными и питались местными кактусами, произраставшими в огромных количествах по всей пустыне.

Удивительно, но у них даже были конкуренты — огромные птицы-бегуны, похожие на земных додо. Они сновали вдоль кромки леса, поедая плоды с деревьев, а затем возвращались обратно, впивались в кактусы и начинали пить сок, спрятанный в сердцевине. Ящерам это не нравилось, но они ничего не могли сделать, ведь эти птицы хоть не летали, но на своих ногах развивали просто невероятную скорость, словно соревнуясь с самим ветром. Их крики, которые они издавали, общаясь друг с другом, не были резкими или противными, а наоборот — мелодичными, похожими на звон маленьких серебряных колокольчиков, разлетающийся над застывшими волнами песка.

И таких удивительных зверей и птиц было невероятное множество. Прозрачные, почти стеклянные змеи, белоснежные лисички-фенеки, чья шерстка натурально "горела!, каменные черепахи, плавающие по песку, как в воде, радужные бабочки, порхающие над оазисом.

Удивительное зрелище, особенно учитывая, что они умудрялись мирно уживаться друг с другом, практически не провоцируя конфликтов.

Как? Понятия не имею. Ибо магия Валар лишь немногим уступала божественной.

«Ну что ж, в путь», — подумал я, после того как сорвал два листа крупных папоротников, связав которые, получил неплохую накидку от солнца. Однако прежде, чем я успел ступить на песок, появился он.

Существо, выделяющееся даже на фоне местных созданий.

Он появился внезапно, из ниоткуда, просто возникнув из марева, окружающего пустыню.

Золотой олень. Прекрастный. Статный. Опасный.

С одного взгляда становилось ясно: это не было животным в привычном, человеческом понимании. Его рога, мех, плоть, копыта — всё это казалось выкованным из первичного солнечного света, который горел за тысячи миль вдалеке, на самой вершине Ормала.

Рост этого существа подавлял: верхушка его головы находилась вровень с самыми низкими ветвями местных деревьев, которые, напомню, возвышались на сотни футов над землёй. Его копыта, огромные, размером со стопу муммакила, не погружались в песок, а едва касались его, оставляя после себя оплавленные, стеклянистые следы.

Вот только истинное величие скрывалось в очах. Его глаза не были глазами зверя — это были два бездонных колодца, в которых отражался могучий, гибкий разум, видевший многое. Очень многое. Может, даже саму Музыку Айнур.

В тот день мне повезло — он не стал задерживаться на месте и осматриваться, а сразу сорвался с места и превратился в золотой росчерк, улетевший вдаль, на запад, в сторону гор. Но его присутствие не исчезло, а продолжило существовать, напоминая, КАКОЕ существо только что побывало здесь.

Это была моя первая, но далеко не последняя встреча с божественным духом или, как их чаще называют, майар.

«...и ни один не может сыграть тему, которая не брала бы начала во Мне, и никто не может изменить музыку вопреки Мне. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется лишь моим орудием в создании вещей еще более дивных, о коих он сам и не помышлял»

Обращение Эру к Мелькору, Айнулиндалэ, первая глава Сильмариллиона.

Первая встреча с настоящим Майар оставила после себя сильное впечатление. Нынешняя Арда и так была волшебным местом благодаря своим невероятным растениям, животным и двум неподвижным солнцам, нанизанным на колонны, но всё это более-менее (с огромным, очень огромным скрипом) укладывалось в моё представление о нормальном.

Но вот личная встреча с младшим божественным духом, в облике огромного золотого оленя… Она практически развеяла последние сомнения, окончательно дав понять: ты больше не на Земле, а в молодом плоском мире, где повсюду творятся настоящие чудеса и по земле бродят натуральные боги.

Это дало мне много пищи для размышлений, но переваривать её я решил не здесь, на границе леса и пустыни, а в каком-нибудь в другом месте, более безопасном и удобном.

Сам переход прошёл гораздо проще ожидаемого.

Да, да, я понимаю ваши эмоции. Если бы мне сказали, что кто-то смог пересечь пустыню в одних штанах, без обуви, с одной накидкой из листьев папоротника и без запаса питьевой воды, то я бы тоже в это не поверил, посчитав говорившего либо лгуном, либо сумасшедшим.

Однако такова была реальность существовавшего тогда мира. Песок был мягким и тёплым, вообще не обжигая ноги; сами ступни — лёгкими и ловкими, благодаря чему я почти не проваливался в песок, не тратя лишние силы, а проблем с водой и ориентацией не было и в помине. Когда у тебя есть такой хороший ориентир, как целый Светильник, неподвижный и видимый из любой часть света, нужно быть последним дураком, чтобы потеряться, а острое, не уступающее орлиному, зрение эльфа с лёгкостью находило небольшие оазисы или речушки, где можно было утолить жажду.

Единственной проблемой стала усталость. Да, благодаря благословенному свету Ормала и местным плодам и фруктам она накапливалась невероятно медленно, но неотвратимо.

В какой-то момент я понял: ещё немного, и моё сознание покинет меня, поэтому начал подыскивать место для ночлега, где можно было прилечь и восстановить силы, но тут произошло странное. Мой разум словно разделился. Стал одновременно слабее и сильнее, а вокруг замелькали тысячи незнакомых видений и образов...

Это случилось одномоментно. Раз — и песок под ногами перестал быть осязаемым. Он словно превратился в шёпот, в тихую, монотонную вибрацию, которая проникает сквозь кожу ступней прямо в сердце. Словно в моём разуме резко исчезла завеса, разделявшая мои человеческие чувства и мои истинные возможности, доступные любому эльфу.

Физический мир, который я видел, мир песка, жары и яркого тёплого света, и за который неосознанно держался, боясь шагнуть в неизвестность, истончился, как старый парус на ураганном ветру. Я всё ещё шёл вперёд, чувствуя движение каждой мышцы, скольжение каждой песчинки по коже, прекрасно осознавая, куда направлен мой взгляд и куда нужно ступать, дабы не наступить звериные норы, но сам разум… Он уже был в другом месте.

В другом мире.

Перед моим внутренним взором, моим фэа, словно распахнулась бескрайняя бездна. Вот только вместо темноты и зла, кои ей приписывали многие творцы, она была переполнена светом. Не слепящим или обжигающим, способным убить нежданного гостя, а тем самым светом, который я видел с того самого момента, как попал сюда.

Светом знаний, тепла и музыки, стоявших в основе этого мира.

«Нити… Бесконечные нити… Как же их много!» — думал я, проводя рукой перед собой и видя, как многочисленные струны, пронзающие небо и землю, слегка дёргались, отвечая мне. — «Невероятно. Просто невероятно...»

В тот момент у меня перед глазами невольно промелькнула история появления Арды. Музыка. Изначальная музыка, ставшая основой всего. И это оказались не просто слова. Каждая песчинка, каждая пылинка, каждое дуновение ветра в этой пустыне были не просто раздробленным кремнием или температурным перепадом давления, а крошечной искрой, нёсшей в себе изначальную задумку Айнур.

Я видел это своими глазами. Как сквозь воздух текли реки чистой воли Валар, подобные прозрачным лентам, сплетающимся в узоры немыслимой сложности. Как свет, бесконечный в своих проявлениях, замирал, переплетался, звенел, дрожал, пел и даже играл, напоминая струны арфы в руках гениального музыканта.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, дабы понять: только что перед моими глазами открылся Мир Духов, та самая изнанка Арды, о которой бесконечно спорили фанаты, строились многочисленные теории и задавали тысячу и один вопрос. Это было её истинное лицо, скрытое под маской материи. Мир, в котором, по оригиналу, изначально существовали Валар и Майяр, а также куда затягивало Фродо и Назгулов, когда те ещё были людьми.

Мир, где частично существовали и сами эльфы из-за слишком сильной, "горящей" души, которая даже в этом океане света сияла как маяк на фоне заката.

Именно здесь я окончательно почувствовал присутствие иных, более могущественных и несоизмеримых сущностей, присутствующих в этом мире. Например ветер нёс ощущение чистоты и спокойствия, словно его создатель был выше всего земного, грязного, обычного.

То же самое можно было сказать и про воду, часто встречающуюся в ручьях или оазисах, пронизывающих пустыню. Она была незыблема, сурова и прямолинейна, чего совсем не ожидаешь от такой непостоянной стихии. Настолько она "пропиталась" характером своего хозяина.

Земля же... отдавала странными ощущениями. С одной стороны, от неё чувствовалось желание творить, созидать, познавать всё окружающее, не смотря ни на что, но была в ней какая-то дисгармония.

Неправильность. Словно гниющий запашок от качественного и свежего мяса.

Я догадывался, что может быть тому причиной, и это мне не нравилось.

«Надеюсь, он ещё не вернулся», — подумал я, телесно продолжая путь, а душевно — познавать новые, доселе невиданные краски.

Так от растений и живых существ, окружавших меня, вне зависимости от вида, формы или возраста, чувствовалась невероятная материнская забота и непреклонность. Словно их создательница, давая жизнь своим чадам, с хорошим запасом поделилась с ними своей любовью и желанием жить.

Свет же... меня насторожил. Было в нём что-то высокомерное. Не тёплое, не возвышенное, а именно высокомерное. Будто его хозяйка смотрела на всех вокруг с нескрываемым превосходством. С позиции огромной, выходящей за рамки нормального, силы.

Странное чувство, скажу я вам, но не сказал бы, что неприятное. Наоборот — за этими странными переливами и изменениями было очень интересно наблюдать, особенно когда несколько элементов сталкивались и порождали что-то новое, доселе невиданное, хоть и невероятно мимолётное.

Так я и продолжал свой путь, пока разум не отдохнул и "сон" не прервался.

«Мда...» — подумал я тогда, стоя на вершине огромного бархана и созерцая огромный зелёный лес, на границе которого резко обрывалась пустыня. Перед глазами до сих пор мелькали отголоски того сна, и я чувствовал, что будь моё желание, и мой разум опять погрузится в мир духов, позволив вновь увидеть истинное лицо Аарды. — «Вот тебе и сверхспособности... Знать бы ещё, как их контролировать, ибо от обычного сна отказываться не хочется».

После этого мой путь продолжился. Путь до центра мира был долог, а я ведь даже до южного Светильника не дошёл.

* * *

Первый долгий привал я решил сделать относительно скоро, когда преодолел еще три климатические зоны и нашел небольшую долину, куда впадала маленькая речушка, образуя невысокий водопад.

Почему "относительно"? Да потому, что время в этом странном мире практически невозможно было отследить. Здесь не было смены дня и ночи, не было восходов и закатов. На небе всегда висели два шара — желтый и серый, своим свечением не оставляя даже намека на тень.

Как? Даже не спрашивайте. Понятия не имею.

Из-за этого я начал понимать жителей одного северного города с их белыми ночами и вечным недосыпом. Трудно полноценно заснуть, когда тебе в глаза постоянно бьет яркий, насыщенный свет, от которого нигде не скрыться. По этой причине было решено найти глубокую пещеру, перекрыть в ней вход, принудительно создав тень, и уже там полноценно отоспаться.

Да, я понимаю, что занимался ерундой.

Да, понимал, кому принадлежала эта стихия, но по-другому было нельзя.

Та часть моего разума, которая все еще оставалась человеческой и не была поглощена бытием эльфа, желала поспать. Нормально поспать. В темноте. Без видения Мира Духов и прочей мистической ерунды. Поэтому, найдя неплохой галечный берег, я остановился и начал искать заготовку под мое второе орудие труда, после копья.

Нож. Простой кремниевый нож, с строй режущей кромкой. Именно с помощью него я планировал сделать так необходимую мне "дверь".

Еще со времен уроков в школе я помнил, что первым полноценным инструментом, используемым древними людьми, был не лук, копье или силки, а простейший кремниевый нож, которым те скоблили шкуры, затачивали палки или вскрывали раковины моллюсков, находимые по берегам рек. Я тоже не стал отказываться от такого инструмента, поэтому, засучив метафорические рукава, принялся за дело.

Сначала, после многочисленных попыток и заглядывания в Мир Духов, был найден подходящий речной кремень, похожий на серое ядро, обкатанное водой, должный стать основой моего будущего инструмента.

«Надеюсь, получится», — подумал я, занеся над головой крепкую гранитную гальку и, используя все свои новообретенные таланты, нанес один точный, тяжелый удар по краю, после чего от заготовки отлетела первая крупная щепа, обнажая острое, стеклянистое нутро.

«Повезло. С первого раза», — довольно усмехнулся я, шестым чувством ощущая, как и где нужно правильно бить.

Началась обивка. Я короткими, резкими ударами проходил по периметру заготовки, намечая будущий контур, при этом идеально контролируя силу и напор, дабы не расколоть прототип. Камень крошился, выплевывая мелкую пыль, пока в ладони не осталась плоская, грубая пластина, по форме напоминавшая тонкий листовидный наконечник.

Вот только ее края все еще оставались слишком толстыми и неровными. Предстояло самое главное — ретушь.

«Господи, спасибо, о великий и могучий YouTube, что вбил в меня столько "бесполезных" знаний!» — хмыкнул тогда я, прежде чем взять крепкий олений рог, найденный в ближайшем лесу, и аккуратно упереть его в край заготовки.

Дальше последовала трудная и кропотливая работа. Налегая всем весом, я не просто бил по кремню, а выдавливал из него крошечные, тонкие чешуйки. Со стороны это выглядело, будто от заготовки отходили этакие прозрачные лепестки, а лезвие становилось ровным, обретая пилообразную остроту.

«Удивительное ощущение», — думал я, продолжая медитативную, в чём-то приятную работу. Пока слишком не увлёкся и не разломал заготовку на куски.

Честно? В тот момент хотелось выругаться на чём свет стоит, но я сдержался и продолжил работу, быстро найдя новый булыжник. Понадобилось три попытки, прежде чем в моей руке оказался готовый к работе камень, чью рукоять я сразу перевязал найденной неподалёку змеиной кожей, заранее вымоченной водой. Скоро она высохнет, стянется, и у меня будет надёжный одноразовый инструмент.

Стоп.

Точно.

«Они же были одноразовыми», — вспомнил я слова своего преподавателя по истории, невольно шлёпнув себя по лицу. И спрашивается зачем я столько возился с рукояткой?

Дурак.

Долго горевать по бездарно потраченному времени я не стал. Уже вскоре моё верное копьё было заточено, из крупного бревна сделана увесистая, короткая дубинка, а местные аналоги яблок почищены от кожуры и сложены рядом с моей будущей лежанкой.

«Неплохо постарался», — подумал я, перекрывая небольшую пещеру толстым слоем травы и коры, вырезанной из ствола ближайшего дерева. Да, некрасиво и растению больно, но свой комфорт я ценил больше.

«Такова жизнь. Ты что-то берёшь у природы, но рано или поздно она забирает тебя», — размышлял я, стоя на одном из камней, опоясывающих реку, и любуясь небольшим водопадом. Сейчас, когда более-менее освоился и побольше узнал об этом мире, нужно было хорошенько подумать, систематизировать полученные знания и сделать определённые выводы.

Во-первых, сам перенос и моё к нему отношение.

Смешанное.

С одной стороны, я об этом не просил, а значит, меня в это втянули против собственной воли. Но с другой… Новый мир, больше похожий на рай, и новое, вечно молодое тело, превосходящее любого человека в разы. Это подкупало. Давало желание не просто жить, а идти вперёд, несмотря ни на что. Исследовать. Узнавать. Пробовать что-то новое.

«Я даже про свою хандру забыл», — усмехнувшись, подумал я, подняв взгляд вверх, на бескрайнее белоснежное небо. Если верить Профессору, где-то там, за пределами Арды, в Чертогах Безвременья должны быть они.

Души умерших людей, среди которых должны быть мои родители, ушедшие за грань слишком рано.

«Может быть, я когда-нибудь встречусь с ними», — подумал я, прикрыв глаза и улыбнувшись. Да, моя душа, как эльфа, была привязана к Арде и умрет вместе с ней, но всегда есть исключение из правил. Берен и Лютиен — яркий тому пример. — «Значит, мне остается только жить и ждать, когда придет подходящее время. Рано или поздно я добьюсь своего, поэтому отчаиваться нельзя».

Второй момент: судьба Арды и мое в ней участие.

С одной стороны, логика подсказывала: беги к Валар, вываливай перед ними всю известную тебе информацию и готовься к приходу Мелькора, иначе погибнешь в грядущей катастрофе.

Однако мое сердце и разум настойчиво отказывались от этой идеи. Тому было множество причин: могущество Темного Властелина и его слуг, многие из которых продолжали состоять в свитах Валар и передавали своему хозяину все необходимые знания, наивность самих Валар, до сих пор видящих в Мелькоре брата, несмотря на совершенные деяния, и, наконец, потеря моего послезнания, благодаря которому можно было предугадывать действия Врага и оборачивать его планы себе на пользу.

Неплохо звучит, правда? Вот только в глубине души я понимал — главной причиной, почему я не желал идти в Альмарен, было банальное недоверие. Я не доверял и в какой-то степени презирал Валар, считая их не всемогущими богами, а наивными глупцами, не способными учиться на собственных ошибках.

Взять тех же Аратар — восьмерку сильнейших богов Арды, неплохо описанных в "Сильмариллионе" Профессора.

Первый из них — Король Арды, Манвэ Сулимо. Само воплощение ветра, чистоты и порядка, гонец Эру, совершенный во всем. Именно в этом заключалась его слабость. В оригинале именно он простил и отпустил Мелькора, поверив в его лживое покаяние лишь потому, что сам не был способен на ложь.

Манвэ не правитель. Он фаталист, считающий, что всё в мире идет по замыслу Эру. Обратиться к нему — значит просить совета у ветра. На мою просьбу о помощи он заговорит о высшем ладе Музыки, в которой моя возможная погибель — лишь необходимая нота. Его "милосердие" — не больше чем вежливое безразличие, а слова не стоят даже ломаного гроша.

Ведь когда Мелькор придет за моей шкурой, Король не придет, ибо слишком дорожит гармонией Арды. Он будет стоять и смотреть, как меня утаскивают в Утумно, размышляя о воле Эру и важности собственной миссии.

Второй из Аратар была Варда, владычица Света и Звезд, супруга Манвэ и та, кого Мелькор боялся больше всех остальных. Холодная, прекрасная, сильная и такая… бесполезная.

Да, она ненавидела Мелькора ещё до начала времён, когда Музыка только взяла первые аккорды. Да, она одна из первых, кто решил выступить против Темного Властелина и изгнать его из Арды, однако она этого не сделала.

Причина тому настолько банальна и глупа, что даже верится с трудом. В первую очередь она не богиня света и будущая защитница эльфов, а супруга Манвэ, поддерживающая все его решения. Как бы я ее ни молил, сколько бы слез перед ней ни проливал, она лишь кивнет и скажет ждать, пока Король примет решение.

«Никогда не думал, что патриархальные отношения так мне помешают», — подумал я, водя пальцем по прозрачной водной глади.

Кстати о воде…

Улмо, владыка вод и океанов. Величайший друг эльдар и тот, кто до самого конца отказывался покидать Средиземье, желая отбить его у Врага. Вроде бы, вот он, идеальный союзник, способный помочь в противостоянии с Мелькором, если бы не одно "но".

Среди своих сородичей он официально считался этаким бунтарем, отказывающимся следовать за Манвэ и исполнять его волю. Он не строил дворцы, не жил в Альмарене, не имел большой свиты и отличался таким диким и буйным нравом, что был единственным из Валар, не имеющим супруги.

Получив его помощь, я настрою против себя всех остальных Аратар, что в контексте противостояния с Мелькором смерти подобно.

«Насчет бунтарей…» — подумал я, припоминая еще одну интересную личность.

Однажды, в разговоре с другом, таким же отбитым толкиенистом, я услышал одну любопытную фразу:

"Если бы не предал Мелькор, это сделал бы Ауле. Они же одного поля ягоды".

Что было правдой.

Ауле. Бог земли, ремесла и величайший творец в Арде. Тот, кто своими руками создал гномов — первую, не задуманную Эру расу, и тот, кто чуть ее не уничтожил, следуя воле Всеотца. В этом и была проблема.

Его гордыня и жажда творить уже успели вызвать недовольство. Создание подгорного народа вызвало бурю негодования со стороны Валар, особенно Сулимо, а его страсть давать имена и менять формы вещей слишком сильно напоминали Мелькора на ранних стадиях его становления. Эта репутация для Ауле подобна дамокловому мечу, поэтому он находится под полной властью Манвэ, боясь совершить еще одну ошибку и окончательно стать предателем.

Прибавим к этому тот факт, что именно из его свиты вышли такие одиозные предатели, как Майрон и Курумо, больше известные как Саурон и Саруман, и получим не самую лицеприятную картину. Стоит мне появиться рядом с их господином, как в тот же день обо мне узнает Мелькор, и моя судьба будет решена.

По этой же причине отпадала и Йаванна. Кементари была невероятной женщиной и творцом, почти ничем не уступая своему мужу, а ее любовь ко всему живому заслуживала искреннего уважения. Однако для нее всегда на первом месте будет Ауле, и лишь потом — судьба отдельно взятых эльфов.

Что касается оставшихся трёх Валар — Мандоса, Ниэнны и Оромэ, то это даже не смешно. Искать защиты у тех, кто является воплощением смерти, скорби или кровавого азарта? Звучит как невероятно глупая и не смешная шутка.

Первый — Намо — не защитник. Он — тюремщик, чья задача — сторожить души эльфов, людей, гномов и зверей, дабы те не вырвались за пределы его залов. Подобно одному древнему земному богу, тоже правившему царством мёртвых, он в первую очередь судья, следящий за соблюдением плана Эру. А разве судья станет мешать палачу, если приговор уже вынесен в предвечной Музыке?

Для него моя гибель не будет значить ничего, ведь он будет уверен, что сможет в любой момент исцелить меня и даровать новую жизнь. Ему невдомёк, на какие ужасы способен его старший сородич и что он сделает с душами бедных эльфов, из которых в будущем появятся орки.

Ниэнна… Вала скорби, тишины и надежды. Та, кто искренне оплачет мой труп после того, как Мелькор хорошенько над ним поиздевается. Да, я осознаю роль надежды и какую роль эта женщина сыграет в будущем очищении Средиземья, но доверять ей собственную жизнь?

Нашли дурака.

«Даже грустно стало», — подумал я, продолжая греться в неизменных лучах Ормала. — «Вроде бы боги. Почти всемогущие создания, а пользы от них как от козла молока».

Последним в этом списке был Оромэ. Великий Охотник, скачущий на величественном коне Нахаре… Вроде бы неплохой вариант, ибо в каноне он первый нашёл и начал защищать эльфов, прежде чем остальные Валар опомнились и начали помогать.

Однако его помощь не будет ничего решать. Нет, не из-за его слабости или каких-то божественных тараканов (хотя у аспекта охоты они есть и весьма не маленькие). Просто против Мелькора, самого могущественного и хитрого из Валар, нужна мощь не просто всех Аратар, но и остальных божественных духов, что наглядно показала Первая война, случившаяся на заре существования мира.

Тогда Валар были разрозненны. Узнав о вторжении своего старшего товарища, они не объединились, дабы накостылять ему совместными усилиями, а продолжали творить, ибо каждый из них любил своё детище больше, чем общее дело. Так Аулэ продолжал возводить горы, не глядя на небо, а Манвэ ткал небесное полотно, не замечая того, что творится в недрах его мира.

«Не боги и хранители, а кучка гордецов, каждый из которых верил, что его дело — единственно верное», — подумал я, находя в их поведении слишком много человечного, а значит, глупого и нелогичного.

Мелькор же был везде. По полной применяя принцип "разделяй и властвуй", он пользовался раздробленностью Валар и медленно искажал их творения. Варда зажигала свет — он застилал его сажей. Улмо наполнял моря — тот их засыпал. Йаванна создавала животных — искажал, превращая в злобных и кровожадных монстров.

И что же в ответ делали "Владыки Арды"? Они медлили.

Их парализовал страх — не перед Мелькором, а перед потерей своего труда. Они сражались вполсилы, боясь разрушить те немногие владения, что успели взрастить. Манве умолял брата одуматься, Ауле вновь и вновь перековывал осколки, пока Ниэнна топила мир в бесполезных слезах, а Яванна закрывала молодую поросль своим телом, вместо того чтобы взять в руки оружие. Одним словом, это было форменное избиение, когда кучка пацифистов пыталась словами переубедить форменного отморозка.

А тот лишь смеялся над их нерешительностью, видя, как они постоянно сбегают, как спорят друг с другом в разгаре битвы или пытаются устроить переговоры в самый ответственный момент.

Удивительно, но этот мир спасла не сила дружбы, а приход еще одного отморозка, даже большего, чем сам Мелькор. Тулкас, единственный Валар, не имеющий определенного аспекта, но обладавший самым сильным телом, с ноги ворвался в Арду и тут же прописал кулаком по лицу не ожидавшему такого Темному Властелину.

Тот никогда не получал достойного отпора, поэтому растерялся и упустил момент, когда Тулкас переломал ему все конечности, а затем пинком под зад выгнал из Арды, сопровождая это довольным, громким смехом.

Так и закончилась Первая война, грозясь вскоре разгореться снова. Только в этот раз Мелькор будет готов, а еще одного Тулкаса в запасе у Валар не будет.

«Сражение будет долгим и тяжелым, а мне нужно будет как-то в нем выжить», — думал я, продолжая водить пальцем по идеально ровной водной глади. Мысли текли ровно и неторопливо.

Ведь, несмотря на все ранние описанные размышления, я знал: времени у меня достаточно. Ибо тьма еще не начала отравлять мир, а это значит, что до возвращения Мелькора еще есть время. Достаточно времени.

«Тогда Варда наполнила светильники, а Манвэ освятил их, и Валар водрузили их на высокие столпы, что были гораздо выше любых гор нынешних времен. Один светильник воздвигли они на севере Средиземья и назвали его Иллуин; а другой воздвигли на юге и назвали его Ормал; и свет Светильников Валар струился над Землей, так что все было освещено словно вечным днем».

Глава 1. Весна Арды, Сильмариллион.

Эльфийская память — удивительная штука, которую сильно недооценивают, уделяя гораздо больше внимания нашему зрению и духовной силе. Наши знания, понимание языков, память на следы, запахи, ощущения — всё это сильно выходит за рамки, которые модет представить человек, поэтому мы ничего не забываем. Никогда, в отличие от людей и гномов, способных забыть, что они ели на завтрак.

Это относится и к моему дневнику.

Я помню всё, Белетель. Абсолютно всё, начиная запахом свежей травы, который я ощутил, проснувшись на безымянной поляне, заканчивая терпкостью яда на кончике языка, когда насмерть сражался с Унголиант. Каждую мысль, каждую эмоцию, каждое слово, каждое обещание, которое до сих пор бередит мою бессмертную эльфийскую душу.

Именно поэтому свои первые годы я описываю так. Необычно, эмоционально, странно — сама можешь решить, какое слово лучше подходит. Но именно те времена были одними из самых счастливых в моей жизни, которые я, к своему огромному сожалению, почти не ценил. Эта книга — моё тебе предупреждение и урок: цени каждый момент, ибо неизвестно, насколько счастливым он окажется по сравнению с остальными.

Само моё путешествие к Альмарэну продлилось долго. Очень долго, что чувствовалось, даже несмотря на отсутствие смены времён года или дня и ночи. Леса сменялись пустынями, пустыни — горами, горы — болотами, болота — долинами, долины — тайгой, а та опять на лес. И каждый раз они немного, но отличались друг от друга, лишь на первый взгляд оставаясь похожими.

Ни разу за весь путь мне не встретилось одинаковых зверей, птиц или растений. Все они немного, но отличались: цветом шёрстки, поведенческими повадками, способами маскировки или предпочтениями в пище.

К примеру, однажды в одном дождливом лесу я встретил ящериц, очень похожих на харадских хамелеонов. Большие, размером не уступающие взрослой собаке, они ползали по деревьям и своими длинными языками охотились на маленьких светлячков, обитавших в крупных цветах одного из местных видов яблонь.

Удивительные создания, если учитывать, что они могли мгновенно менять цвет кожи и практически сливаться со своим окружением, что чуть не закончилось катастрофой, когда я случайно едва не наступил на их кладку, раздавив яйца. Спасло меня только чувство Мира Духов и эльфийская реакция, позволившая вовремя одёрнуть ногу и переместить центр тяжести назад, не дав свершиться непоправимому.

Что со мной сделали бы разъярённые самки, узнав о гибели своих детей, я даже представить боюсь.

Второй раз с кем-то похожим я встретился в горах. Там, где воздух был холоднее, а насекомых и прочих малых гадов гораздо меньше. Каково же было моё удивление, когда после очередного шага земля подо мной дёрнулась, а в лицо прилетел вонючий, склизкий плевок, заставивший больно навернуться на спину.

Оказалось, в тех горах тоже обитали похожие ящерицы, вот только вместо светлячков они охотились на крупных хрустальных кузнечиков, сбивая тех в полёте и пережёвывая своими тяжёлыми челюстями.

Честно? Я был поражён. Оставалось только поаплодировать Кементари, чьи способности и желание созидать что-то новое были не меньше, чем у её мужа. Сотворить столько уникальных и неповторимых видов, а затем соединить их в идеальную систему, работающую как часы… Это многого стоило.

Но не нужно думать, что я только любованием природой и длинными прогулками занимался. Я постоянно останавливался в каждом новом регионе и искал возможность, дабы усилить свой небольшой арсенал.

Первым улучшению подверглось моё копьё, когда я проходил сквозь хвойные леса, напоминавшие северные чащи Арнора, до того как те заполнили твари Врага. Там, среди высоких, стремящихся к небесам елей и сосен, я нашёл скелет крупного, почти три метра (десять футов) в холке, кабана, полностью обглоданный и расколотый.

Очередное напоминание, что среди местных красот существуют настоящие хищники и падальщики, которых мне нужно было опасаться.

От этого кабана я получил клык. Прямой, острый, достигающий длины моего предплечья. Именно его, после недолгих поисков вязкой смолы и пары не доеденных жил, я приладил к своему копью, наконец получив крепкое и надёжное оружие, с которым сразу начал тренироваться.

Ничего особенного, просто уколы на полной скорости, с применением всего тела, начиная плечами, заканчивая активной работой ног. Всё по заветам одного величайшего мастера, который говорил: "Я не боюсь того, кто изучает 10 000 различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар 10 000 раз".

Для меня, не ограниченного во времени и человеческой выносливостью, 10 000 уколов стали ежедневной разминкой, совершаемой после каждого пробуждения. В будущем именно эти тренировки станут основой моего боевого стиля и не дадут умереть от когтей монстров, порождённых Мелькором.

Вторым моим приобретением стала обувь. Самая примитивная обувь, избавившая меня от необходимости постоянно петлять по лесам и горам, боясь поранить ноги. Ничего удивительного, что в те времена, когда ещё не было понятия обжигающий жар или пронизывающий холод, я больше любил пустыни.

Признаюсь, ради неё пришлось постараться. Сломать двадцать ножей, стереть пальцы в кровь — и всё ради того, чтобы пробиться сквозь крепчающую кору и добраться до луба, внутренних волокон ствола. Дальше были "мелочи": вымочить получившиеся полоски в ближайшем ручье, высушить, а затем, пользуясь теми немногими навыками шитья, почерпнутыми у моей человеческой бабушки, сплести простейшие лапти, в коих сейчас ходит большая часть Дунланда.

Времени я на это потратил море, но результат стоил того. Моя скорость увеличилась, а ноги перестали ныть, позволяя проходить гораздо больше положенного. Портились они, правда, тоже быстро, но, как следует набив руку, я смог плести их десятками ещё до того, как преодолел половину пути до Альмарэна.

И наконец, было изготовление моего третьего оружия, которое в будущем должно было не раз спасти мне жизнь. Ибо копьё — это хорошо и надёжно, но выходить один на один против тварей Мелькора в прямой схватке, рискуя получить раны или лишиться конечностей… Не мой путь.

Выходом мог стать лук — самое знаменитое и универсальное оружие любого эльфа, вот только я знал, насколько капризным и сложным в изготовлении был этот инструмент. Если я хотел получить нечто большее, способное запускать стрелы на сотни метров вдаль, мне нужно было изготавливать комбинированный корпус из нескольких видов дерева, искать конский волос для тетивы, вытачивать идеально сбалансированные стрелы, для оперения которых пришлось бы охотиться на птиц.

Слишком много трудностей, когда был другой, более лёгкий в изготовлении, хоть и сложный в освоении, вариант.

Праща.

Простейшее метательное оружие, способное запускать снаряды на сотни метров вдаль, а боезапас можно было пополнить у любой реки.

Да, на освоение пришлось бы потратить гораздо больше времени, но как раз его у меня было в достатке. Поэтому, прибыв в очередной лес и вооружившись острым обсидиановым клинком, найденным у одного из потухших вулканов, я принялся за дело.

В начале нужно было подобрать волокно, которое станет телом оружия. Ради этого я нашёл длинные, перезревшие ивовые стебли, растущие у кромки заводи, где вода почти не двигалась. Разбухшие и тягучие, они полностью подходили под мои требования, но для изготовления пращи нужно было сначала отделить не нужную зелёную мякоть от длинных, серых нитей внутреннего луба. Эти нити — та самая основа. Пользуясь опытом изготовления лаптей, я промыл их в ручье, убрав все "примеси", получив крепкие, серебряные волокна.

«Красиво. Из этого даже украшения можно делать», — оценил я, разглядывая результат своей работы, садясь на поваленное сухое дерево, расположенное неподалёку от ручья.

Настала очередь плетения. Концы волокон были прижаты пальцами ног к земле, а руки начали своё дело, аккуратно переплетая ровно по три пряди, плотно прижимая те друг к другу. В какой-то момент я даже увлёкся, завязывая левую поверх средней, правую под левую, а среднюю под правую, отчего коса, изначально задумывавшаяся длиной с мою руку, получилась даже длиннее, что даже пошло ей на пользу. Не слишком тонкая, не слишком толстая, тугая и шершавая.

Даже лучше той, которую я делал в детстве, когда отец отбирал мою рогатку и приходилось срочно придумывать что-то новое, дабы не выбиваться из игр с друзьями.

«Кто бы подумал, что мне это пригодится», — размышлял я, вспоминая свой первый детский "успех". Коса тогда оборвалась, и камень улетел в окно соседа, что переросло в громкий скандал и двадцать ударов ремня по причинному месту. — «Хорошие воспоминания… Вдохновляющие».

Для ложа, куда ляжет будущий снаряд, я решил использовать другой тип древесины. В самой глубине чащи, где росли поистине древние деревья, наверняка посаженные ещё самой Йаванной, я нашёл старый, потемневший вяз, чья толстая кора уже начала отслаиваться под воздействием времени.

Именно из неё, а точнее, из внутреннего, самого эластичного слоя, был вырезан ровный овал, который должен был стать второй деталью моей пращи. Пахнущий горьким соком и сырой землёй, он с трудом поддавался обсидиановому клинку, знатно тот обломав, отчего пришлось тащиться на берег реки и делать новые ножи. Уже с помощью них в коре были проделаны две небольшие дырочки, сквозь которые я продел свои самодельные верёвки.

Результат мне понравился. На одном конце — петля, которая плотно обнимет палец, на другом — тугой, надёжный узел. Лёгкий взмах, и она почти бесшумно рассекла воздух с сухим, хищным свистом, похожим на дуновение ветра. А уж когда я набрал гальки и провёл пару пробных бросков…

Вмятина в коре меллорна стала лучшим ответом на мои волнения. Теперь я не был беспомощным эльфом, которого мог сожрать любой проголодавшийся хищник. Ведь перед этим ему в один глаз прилетит снаряд, способный расколоть череп взрослому человеку, а во второй воткнётся моё копьё с острым костяным наконечником.

«Хотелось бы, конечно, чтобы он был стальным, но в моём положении даже это неплохо», — думал я, смело направляясь вперёд, к берегам Великого озера.

Которое, не буду скрывать, смогло меня удивить.

Я уже видел реки и озёра, созданные руками Улмо. Чистые, прозрачные, прекрасные именно той неповторимой, дикой красотой, которой не было у монументальных гор Ауле или тёплых, добрых лесов его женушки. Даже на Земле, живя в самой большой и красивой стране на планете, я не видел ничего подобного.

Хотя я и особым путешественником не был, больше дома сидя. Что тут скажешь?

Великое озеро поразило меня с первого взгляда: широкое, ровное, с белоснежными песчаными берегами, омываемыми лазурной, как само небо, водой. Словно оживший детский рисунок, автора которого попросили создать что-то красивое, неповторимое и идеальное.

Да, именно идеальное… Это чувствовалось везде. В каждом, без исключения, творении Валар, но их королевство — Альмарэн — было апогеем этого термина.

Сам остров, где расположился первоначальный дом Валар, находился в самом центре озера, сравнимого по размеру с небольшим морем, поэтому даже мой эльфийский взор, способный разглядеть птицу на расстоянии в сотню миль, едва мог углядеть происходящее там. Но даже тех немногих деталей хватало, дабы одновременно восхититься и ужаснуться.

Там, в дрожащем мареве горизонта, возвышались Изначальные Чертоги, домены и царства богов, в их первозданном, пугающем великолепии.

Первое, что бросалось в глаза, — это размер. Размер каждого строения, начиная величественным дворцом, заканчивая простейшей оградкой, отделяющей пирс от воды. Они были огромны. Невероятно огромны. Настолько, что, оказавшись на том берегу, я почувствовал бы себя муравьём, не способным даже порог перелезть.

Как я это понял? Переростки, которые в размерах не уступали некоторым Великим Орлам терялся на фоне этих построек.

Ведь Альмарэн строился не для людей или эльфов, а для Валар и Майар, которые в своём истинном обличии были настоящими великанами, способными одним ударом ноги сокрушать горы, а движением ладони вычерпывать озёра.

Но даже это быстро отходило на второй план, стоило рассмотреть, как были построены владения каждого из Валар. Это были не дома, какими их строим мы. Это были шпили из белого камня и сапфирового стекла, пронзающие облака. Натуральные небоскрёбы, пронзающие редкие облака, чьи подножия терялись в тумане, а вершины почти не уступали Светильникам.

Я видел колосс дворца Манвэ, стоявший в центре острова. Он казался не чьим-то домом, а застывшим вихрем, вырезанным из горного хрусталя, алмаза и александрита, сияя от переполнявшего его света. Ведь вокруг, подобно живым созвездиям, вились гирлянды самой Варды. Огромные сферы света, соединённые серебряными нитями, словно пульсировали в такт дыханию мира. Они были так ярки, что даже на этом огромном расстоянии их отблески на воде слепили меня, заставляя щуриться. Применяя нехитрые вычисления, я тогда с ужасом понял, что каждая такая искра была размером с полноценную гору, а их там были тысячи, сплетённых в единую звездную корону над островом.

Чуть в стороне, окутанные полутенью даже в этот вечный полдень, высились владения ещё одного Валар. Серые монолиты, пирамиды и массивные башни, пронизанные обсидиановыми прожилками и узорами, гладкие и безмолвные, они делали то, что я доселе считал невозможным.

Они не отражали света Светильников.

Глядя на них, даже стоя за сотни миль оттуда, я впервые в этой жизни чувствовал противоестественный, пробирающий до мурашек холод, который в будущем должен был привнести Мелькор. Не нужно было гадать, дабы понять, кому могли принадлежать эти покои. Только Намо мог владеть чем-то подобным, и после того, как увидел это место собственными глазами, мне ещё больше расхотелось встречаться с этим Валар.

Ближе к берегу, частично закрывая владения Короля и Судьи, высились огромные, не уступающие остальным постройкам, древесные исполины. Деревья Йаванны и так поражали своими размерами, превосходя обычные в десятки, а то и сотни раз, но те монстры, которые росли на Альмарэне… Их даже деревьями с трудом назовёшь.

Стволы, широкие, как долины, уходили ввысь на многие мили. Кроны, тяжёлые от золотой и серебряной листвы, шелестели так громко, что этот гул долетал до противопложного берега, напоминая рокот далёкого шторма. Я уверен: в этих кронах могли бы затеряться целые города, а их корни уходили под землю на многие мили, наверняка доставая до мантии.

И это я не упоминаю об остальных чертогах Валар, которые тоже с трудом, но углядывались вдалеке. Я даже хотел рассмотреть их повнимательнее, дабы запечатлеть в собственной памяти, как земля под моими ногами ощутимо вздрогнула.

Не передать словами всей той растерянности, которую я тогда ощутил. За всё то время, пока я бродил по Арде, я ни разу не чувствовал ни намёка на грядущий ураган, ни наводнение, ни тем более землетрясение, а тут такое? Тем более рядом с Альмарэном — самым защищённым местом в мире.

Однако почти сразу стало заметно, что ритм толчков был иным — мерным, тяжёлым, однотонным, больше напоминая шаги, чем природное бедствие. Так и оказалось.

В один момент по глади Великого Озера пошли круги, искажая отражения звёздных гирлянд, а из золотистого тумана на берегу острова вышли двое гигантов, чьи размеры с трудом поддавались описанию.

По логике вещей, на таком расстоянии они должны были казаться маленькими точками, без контура и видимых черт, вот только Валар стоят выше такого понятия, как "логика" или "здравый смысл".

Первым шёл великан. Огромный, мускулистый, длинноволосый, пылающим нестерпимым, животным жаром. Его золотые волосы сияли ярче света Ормалла, а плечи казались высеченными из белоснежного мрамора, пылающего изнутри. Сделав всего один шаг в воду, он поднял такие волны, что мне пришлось резко прятаться за ближайшее дерево, дабы меня не смыло обратно в озера. Настолько мощными и высокими они оказались, достигнув противоположного берега за считанные минуты.

Недалеко от гиганта замерла другая Вала. Такая же высокая и могучая, вот только ее красота была совсем иного рода, нежели у ее спутника. Тонкая и изящная, она словно скользила по земле, едва касаясь ее своими обнаженными ступнями, а ее ладони, тонкие и нежные, постоянно совершали танцевальные па, отчего казалось, будто каждую секунду своего существования она танцевала, делая мир еще краше и совершенней.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, кто только что оказался передо мной.

Нэсса и Тулкас. Валар Красоты и Силы, чей будущий брак станет точкой отсчета до неминуемой катастрофы.

Откуда я знаю, что они еще не женаты?

Это было видно по их взглядам и поведению. Проработав много лет поваром, в том числе и на открытых площадках, готовя на публику, я научился различать, когда люди уже состоят в отношениях, а когда флиртуют, только готовя почву для будущих отношений.

В случае Тулкаса и Нэссы был именно второй вариант. Их движения, поступки, взгляды, сама атмосфера… Было видно: лучший воин Валар только готовится сделать предложение своей избраннице, набираясь решимости и сил.

Наверное, это была единственная причина, почему они меня не заметили, полностью увлеченные друг другом, а потом... мне пришлось бежать. Бежать, сверкая пятками, и терпеть просто невероятную боль, словно мои внутренности дрожали в унисон, а по телу одновременно скакали тысячи лошадей.

Причина? Тулкас рассмеялся. Настолько громко и заразительно, что даже мне захотелось последовать его примеру. Первые несколько секунд. Пока сила, вложенная в его смех, не достигла берега и не отшвырнула меня, как тряпичную куклу.

В тот день я впервые получил такие серьезные и опасные ранения. Повезло еще, что со мной был неплохой запас фруктов, а свет Ормала сам по себе помогал залечивать раны. Однако главного это не меняло: в тот день я решил не обращаться к Валар, а пойти своим, одиночным путем.

Не из ненависти к Тулкасу, ибо он не был виноват в случившемся, а из страха. Самого банального страха. Я начал бояться Валар, ибо окончательно понял: для них, существ, лишь на ступеньку уступающих по силе настоящему божеству, моя жизнь — подобна искре, способной потухнуть от одного неосторожного движения.

А учитывая их молодость и наивность, сравнимую с малыми детьми, от этого сравнения становилось еще хуже.

«Мы — вороны Одинокой горы, — сказал он. — Мы говорим на языке, который знали ваши деды, но нынешние люди его забыли. Мы — народ древний и мудрый, и мы всегда были друзьями гномов».

Старый ворон обращаясь к Бильбо и гномам, Хоббит, глава «На пороге».

Сразу после произошедшего я поспешил на юг, к Ормалу, южному Светильнику, дабы вблизи увидеть местное светило. Причина тому была проста: во время своего пути к Альмарэну я прошёл мимо и не смог посмотреть на одно из величайших творений Валар вблизи. Это нужно было исправить. Не только из-за моего стремления полюбоваться прекрасным, но и для увеличения собственной силы.

Ещё из первых книг Профессора я помнил, что эльфы, побывавшие в Валиноре и своими глазами видевшие свет Древ, были гораздо сильнее своих собратьев, решивших до последнего оставаться в Средиземье.

Среди них даже существовало даже официальное разделение на Калаквэнди — эльфов Света, и Мориквэнди — эльфов Тьмы, между которыми проводилась очевидная разница.

Первые были гораздо сильнее, мудрее и прозорливее вторых, о чем говорилось даже в "Сильмариллионе":

«Они были выше и сильнее тех, кто остался в Средиземье; в их глазах сиял свет Древ, а их руки обладали мастерством, недоступным другим».

Да, последнее было заслугой Валар, обучивших и вооруживших их самым совершенными технологиями и оружием, но факт остаётся фактом: калаквэнди, в число которых входили нолдор и часть тэлери, были гораздо могущественнее своих не знавших света сородичей, что подтверждалось тем, что многие из них становились вождями мориквэнди.

Ярчайший тому пример — Галадриэль, по книге ставшая править нандор, лесными эльфами Лориэна, которые почитали её как настоящую богиню.

«Хотя нет. Плохой пример», — подумал я, переставляя ноги по узкой каменной тропинке, ведущей к основанию Ормала. — «Она слишком выделяется даже среди светлых. Тогда лучше Финрод и Ородрет с их Нарготрондом».

В общем, свет в этом мире был прямым синонимом могущества, знаний и силы духа, что многое значит, учитывая неиллюзорную вероятность встретить чудовищ Мелькора, главное орудие которых — развращающие яды, тьма и порча.

Можно сказать, мне повезло: очнувшись раньше остальных эльфов и своими глазами увидев сияние Иллуина и Ормала, впитав их свет и тепло, я по определению стал гораздо сильнее своих сородичей. Ведь одно дело — свечение Древ, созданных как совершенная, но замена, другое — Светильники, сосуды с чистым, первозданным светом.

Однако свет свету рознь. Если у тебя не хватит решимости, способностей и таланта его применить, он лишь станет ношей, который утянет тебя на дно. Яркий тому пример — Феанор, величайший из эльдар, который, несмотря на свою силу, бесславно погиб, так и не сумев выполнить свою клятву и обрекая свой народ на тысячелетия изгнания.

Я прекрасно понимал, что до того упомянутого эльфа мне как до Луны… кхм, она же ещё не существует. До Утумно на коленях, поэтому стремился получить хотя бы каплю возможного могущества, дабы защитить собственную жизнь. Для этого я планировал забраться на самую вершину Ормала и уже там впитать максимальное количество света.

«Да, не факт, что сработает, но попытка не пытка», — думал я, останавливаясь у подножия Светильника и замирая, пытаясь полностью его рассмотреть. Если Иллуин на севере казался мне холодным и пронзительным, то его собрат больше напоминал Солнце, каковым оно должно стать в будущем — ярким, живым и тёплым.

Его основание было шире любого города, который когда-либо построят смертные, а вершина — выше, чем могла взлететь любая птица. Это была не просто башня, коей её представляли многие фанаты или читатели, а застывший водопад расплавленного янтаря, уходящий в зенит, что на самом деле было логично. Ибо ни один обычный камень не выдержал бы подобного давления.

Мне приходилось постоянно задирать голову, дабы увидеть вершину, от чего шея начинала неметь, но я видел лишь бесконечную вертикаль, пронзающую слой за слоем облака, которые даже не могли к приблизиться Ормалу, превращаясь в сияющую дымку.

Светильник не просто сиял. Он натурально гудел, как закрытый крышкой котёл с кипящей водой. Этот низкий, вибрирующий звук болью отдавался в моих костях, напоминая о недавние муки, которые мне причинил смех одного жизнерадостного Валар. Не самое приятное чувство.

«Я не злопамятный, но при возможности Тулкасу это припомню», — подумал я, вспоминая то недавние дни, пока мне приходилось отъедаться фруктами и кореньями, ожидая, пока тело не заживёт, позволив мне отправиться в путь.

Кстати, немалую роль в исцелении сыграл свет Ормала, без помощи которого, я уверен, мои шансы отправиться на тот свет были гораздо выше. Его сила, густая, тягучая, как мёд, словно ложилась на моё тело, пропитывая кожу, волосы, мышцы, кости и внутренние органы, избавляя от боли и давая вздохнуть спокойно, не смотря на переломанные ребра.

«Главное, чтобы он и дальше был ко мне милостив», — хмыкнул я, положив ладонь на идеально гладкий камень столпа. Он оказался тёплым, почти пульсирующим. Словно внутри него билось огромное, превосходящее все мои представления, сердце. Это успокаивало. Дарило странный, но такой приятный покой на душе. Веру, что всё будет хорошо и у меня всё получится.

Но одновременно с этим пришла печаль.

Этот мир был богат на хорошие эмоции. Красивые виды, вкусная еда и теплый, греющий свет дарили покой, который я ни разу не чувствовал в своем прошлом мире. Да, кто-то может сказать, что без тьмы нет и света, что без плохого нельзя оценить хорошее, что подобное быстро надоедает и в таком мире, лишенном опасности, страха, той самой перчинки, очень скучно жить.

Авторитетно заявляю: нет. Ни в коем разе. Все это мысли людей, которые с рождения жили в мире, где тень была обязательной спутницей света, а всякие хвори, опасности и природные бедствия — жизненным фоном, без которого реальный мир даже представить сложно. Они просто не понимают, насколько тяжелой и давящей была их жизнь, научившись видеть плюсы даже там, где их нет.

В этом нет ничего плохого, даже наоборот — такая воля к жизни заслуживает уважения. Однако, если бы мне дали выбор, всю жизнь провести в эпоху Светильников или после их падения, я без раздумий выбрал первое. Да, кто-то скажет: "Скучно и трусливо". На что я отвечу, что он просто не жил в том мире идеальной Гармонии — мире настолько прекрасном и чистом, что все мои слова, сравнения и зарисовки не передадут и сотой доли того великолепия.

Оттого моя печаль и была так глубока.

Ведь я понимал: рано или поздно, но все это богатство исчезнет. Рухнет по злому замыслу Мелькора, слишком завистливого, чтобы признавать чужие труды, и слишком эгоистичного, чтобы становиться лучше, используя свои силы для созидания, а не разрушения. Это была первая причина, почему я заочно возненавидел Темного Властелина, даже не встретившись с ним лицом к лицу.

Вот только моя ненависть была бессмысленна. Уже сейчас, стоя у подножия Ормала, я чувствовал его. Тот странный, мерзкий запах, который изредка пробивался сквозь силу Ауле. Здесь он был особенно силен.

Это могло значить только одно: Мелькор уже начал готовиться к обрушению Светильников и ждет только подходящего момента, когда Валар расслабятся и вместе с Майяр запрутся в Алмарэне. Слава Эру, этого пока не произошло, ибо, пока я спешил сюда, то заметил нескольких младших духов, спешащих по своим делам.

«В любом случае, нужно поспешить», — подумал я, доставая из-за спины два небольших костяных топорика, выточенных мной из лопаточных костей одного местного вида лосей. Крепкие и легкие, своей остротой они, может, и уступали металлу, но это было лучше, чем лезть на отвесную скалу с голыми руками.

Вдох, выдох, напряжение мышц, готовность… и…

— А ты кто такой?

В моей голове прозвучал чирикающий, высокий голос, заставивший меня неловко запнуться (что в теле эльфа само по себе было нонсенсом) и пропахать лицом целую траншею. Настолько я оказался шокирован.

— Ты чего? Червячков ищешь? Их тут нет. Слишком жарко. Лучше иди дальше, за озеро. Там их много. — Опять прозвучал этот голос, заставив меня всерьёз засомневаться в собственной адекватности.

«Так, какого чёрта происходит?» — задался вопросом я, подняв голову и начав осматриваться по сторонам в поисках источника звука. Однако никого не было. На той поляне, на которой я замер, была лишь трава, маленький пляж от небольшого озерца, янтарная громада Светильника и крупный, трёхметровый (10 футов) в холке носорог, на носу которого умостился небольшой серый скворец.

— Ты кого-то ищешь? — Опять послышался голос, источником которого оказалась та самая птица. Она что-то чирикала, но одновременно с этим мне в голову словно вливался смысл, который она хотела донести. — Его здесь нет? А когда прибудет? Что вы будете делать? Ты такой странный? Что это за перья у тебя на голове?..

«Так, стоп», — мысленно ругнулся я, принудительно обрывая лепет странной птицы и попытавшись осознать, как это возможно. Я, конечно, знал, что попал в волшебный мир, но говорящих птиц я что-то не помнил.

Хотя... Стоп.

Точно.

Перед глазами словно сами собой пронеслись страницы Сильмариллиона, где чёрным по белому говорилось:

«В те дни эльфы ещё мало знали о других существах, обитавших в Арде, но они любили всё живое и называли зверей и птиц своими братьями. Они понимали голоса птиц и зверей, и те отвечали им; и эльфы давали им имена на своём языке, и учили их мудрости, которой владели сами».

Прибавим к этому тот факт, что в том же "Хоббите" часто упоминали, что в пении птиц есть частичка первоначальной Музыки, а сам Манве поделился с ними частью своего духа и понимания, и получим ответ.

Прямо сейчас передо мной была одна из тех немногих животных, обладающих разумом, что в Средиземье было не такой уж редкостью. Вороны Одинокой горы, дрозды Дейла, Меарас, королевские кони, великие пауки и даже варги, хотя двое последних были отродьями Врага.

Для меня же появление этого создания несло как плюсы, так и минусы. С одной стороны — это было первое живое существо, с которым я мог нормально поговорить, посоветоваться, поделиться эмоциями, просто излить душу, что было крайне необходимо. Ведь люди и эльфы не могут быть одни. Мы собираемся в стаи, вьём города. Нам требуется компания. Разговоры. Обмен знаниями, эмоциями, впечатлениями.

Я же уже неизвестно сколько времени пребывал один, не в силах даже слово кому-нибудь сказать. Это угнетало. Вносило ту самую неприятную горчинку в прекрасный букет Весны Арды.

Минусов же было два. Во-первых, любая птица — в первую очередь посол Манве. Они рассказывают ему об увиденном, служа его глазами и ушами в Средиземье. До этого мне везло, и я не попадался на глаза этим пернатым шпионам, но сегодня моя удача меня оставила.

Вторым минусом была речь. Ещё в начале, когда я только отправился в путешествие, то хотел по привычке начать разговор сам с собой, дабы хоть немного облегчить собственное одиночество. Уже вдохнул, напряг горло и хотел было родить первый звук, как тот болезненно застрял у меня в горле.

В тот момент казалось, что мне словно ком в глотку запихнули. Настолько болезненными и неприятными были те ощущения. Словно кто-то могущественный и не желающий попадаться на глаза запретил моему телу говорить.

Кто это был — вопрос даже не стоял. Только Эру обладал подобной властью, и он очень не хотел, дабы моя земная речь прозвучала в этом мире.

Причину подобного я понял гораздо позже, когда своими глазами увидел Альмарен, на собственной шкуре ощутил мощь голоса Тулкаса, а также вспомнил все книги, фильмы и статьи о трудах Профессора, пока исцелялся от ран.

В отличие от моего прошлого мира, где во главе угла стояла материя и изучающие её науки, такие как небесная механика, алхимия и свободные искусства, в Арде на первом месте стояло слово. К примеру, если взять слово "камень" и сам камень, первостепенным будет именно "камень", ведь именно оно отсылало к Айнулиндалэ, Музыке Айнур, к тому самому Первому слову, которое произнёс Эру на заре существования мира и от которого пошло всё остальное.

Именно на этом правиле основывалась большая часть эльфийской магии. Когда эльдарский целитель говорил "эсталиэ" (квенья — исцеление), водя руками с целительными растениями над раной, он не просто читал заговор, как какая-нибудь человеческая шаманка. От его слов начинала резонировать сама лечебная суть растений, напрямую передаваясь пациенту.

Слово определяет суть. Таков непреложный закон Арды.

И тут в это уравнение попадаю я. Эльф с воспоминаниями человека, чей язык лишь банальный инструмент, суть которого — обмен знаниями, угрозами, ложью и прочей гадостью, который в этот мир придёт только после воцарения Мелькора.

Не зря в одном из стихотворений моего любимого писателя были такие строчки:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изреченная есть ложь.

Начни я бездумно разбрасываться словами, то мог бы причинить миру едва ли не больше вреда, чем сам Архивраг.

Первое, что произошло бы, — это осквернение имен. В Арде всё имеет "истинное имя". Если бы я назвал древний, пропитанный светом маллорн просто "деревом" или, хуже того, использовал какой-нибудь научный термин из своего прошлого мира, вроде "растение семейства таких-то", то сразу бы совершил акт духовного насилия. Ведь мое слово не содержало бы в себе главного — любви Йаванны, которая бережно создавала его и оберегала от загребущих лап Мелькора. Оно было бы пустым, стирало бы любую индивидуальность, превращая живое чудо в мимолетный звук.

Второй проблемой стал яд понятий. Мой родной язык сам по себе нес концепции, которых Арда еще не знала или отвергла: цинизм, недоверие, серая мораль, предательство, интриги, ненависть, яд. Даже само понятие зла, которое этот мир еще не знал. Попытавшись привнести что-то свое, я бы ничем не отличался от книжного Саурона, пытавшегося исказить Арду через свое Черное Наречие.

Третьей причиной был вес слова, а точнее, его полное отсутствие. В моем мире каждый человек был хозяином своего слова: захотел — дал, захотел — забрал. В Арде же Клятва — это метафизическая цепь, способная сковывать даже богов, что не раз показывали Валар, и в том числе Мелькор.

Если бы я заговорил на своем родном языке, то почти сразу оказался бы в смертельной ловушке. Любое случайное утверждение, скажем, "я больше туда не полезу", могло обрести силу нерушимого обета, за нарушение которого меня бы так перекорежило, что Мелькор лишь уважительно покивал.

И причина всего этого проста: в эту эпоху воля Илуватара слишком близка к поверхности речи. Запрет на мой язык был не каким-то наказанием, а защитой от собственной неосторожности.

— Ты молчишь? Тихий. Скучный. Почему ты не заговоришь?

Но это не отменяло главного — мне нужно было срочно заговорить с этой птицей, и сейчас я видел только один вариант.

«Надеюсь, всё получится», — подумал я и, напрягая все силы души, произнес:

… Мне это трудно дается.

— О! Ты говоришь! — радостно воскликнул он, замахав крыльями.

На что я мог лишь улыбнуться, вытерев со лба выступивший пот. Тяжело, с перебоями, но у меня получилось. Как? — спросите вы, если Эру физически запретил мне даже слово произносить. Все просто.

Осанве, или телепатия, а если точнее — взаимообмен мыслями.

Эта удивительная способность, доступная любому существу, обладающему феа (душой), начиная самыми могущественными Валар, использующими её как основной способ общения, заканчивая людьми, у которых с применением этого таланта были определённые проблемы.

Да, у неё были некоторые ограничения и ряд особенностей, делавших её менее удобной, чем простая речь, но сейчас это был мой единственный способ общаться хоть с кем-то, не нарушая запрета Илуватора.

— Кто ты? Кто ты? — продолжал заваливать меня вопросами скворец, слетев с рога носорога и скача вокруг меня на своих маленьких лапках.

…Эльф, — с трудом ответил я, напрягая всю силу воли, дабы достучаться до разума птицы. Иного пути не было. Мы были разные видами, а опыта подобного общения у меня не было от слова совсем. Даже одно слово давалось мне тяжело, не говоря уже о полноценных предложениях. Приходилось напрягать все силы, дабы вести диалог.

— Эльф? Что? Птица? Зверь? Что-то ползающее? — склонив голову на бок, спросил птиц.

Ни то, ни другое, — ответил я, решив работать медленно и основательно, "выговаривая" каждое слово. — Я дитя Эру. Первый проснувшийся.

— Птенец Создателя? Правда? — радостно запрыгав на месте, чирикнул он, а затем приземлился на рог носорога. — Ты слышал? Слышал? Он птенец Создателя! Они наконец появились!

— Угоу… — промычал многотонный зверь, медленно покачав головой.

— Не обращай внимания. Он хороший, просто говорит медленно, — приняв немногословность товарища на свой счёт, ответил птиц, а затем предвкушающе блеснул глазами. — Нужно рассказать об этом королю! Побыстрее! Он будет рад!

И уже взмахнул крыльями, чтобы взлететь, как его остановил мой ментальный восклик.

Стой! Пожалуйста, — попросил я, напрягая все силы. — Не нужно. Он не должен знать.

По сути, это был акт отчаяния. Если бы он захотел, то мог в любой момент взлететь и умчаться в Альмарэн, а я бы не смог его остановить. Да, у меня была праща, которой я владел на весьма достойном уровне, но пока я достал бы её, зарядил и замахнулся, прошло бы слишком много времени…

Та просьба была моей единственной надеждой на выживание.

— Хорошо, — неожиданно кивнул скворец, дёрнув клювом, заставив меня безмолвно замереть.

Так просто? После всего одной фразы нарушил свою верность королю?

Почему послушал? — неверие было настолько сильно, что я не смог удержаться от вопроса.

— Ты же попросил. Этого достаточно, — ответил птиц, введя меня в ещё больший ступор.

Только потом, хорошенько пообщавшись с этой птахой, я понял причину. Осанвэ не было простым обменом мыслями, как это кажется со стороны. Вместе с мыслями каждый из говоривших посылал свои эмоции, глубинные чувства, истинные намерения. Это практически исключало возможность лгать или недоговаривать, позволяя полностью доверять собеседнику.

Лишь по трём фразам этот скворец узнал о гложущих меня чувствах, страхах, переживаниях и, будучи существом светлым, не запятнанным тьмой человеческих пороков, решил помочь, не сообщая ничего своему повелителю.

Это… было поразительно. Насколько чистым и непорочным был этот мир и его обитатели, в отличие от меня, везде ищущего подвох или предательство. Осознавая это, мне становилось стыдно, ужасно стыдно. В такие моменты самым злым и грязным существом в Арде мне казался не Мелькор, а я, несущий внутри себя столько тёмных знаний и эмоций, которых хватило бы, чтобы отравить целый народ.

Скворца и носорога звали Скрип и Топ. Первый оказался невероятно подвижной и разговорчивой птахой, чья жизнь заключалась в путешествиях с Топом, поедании всяких жучков, любящих прицепиться к шкуре его друга, и редких полётах во дворец к Манвэ, где он рассказывал о положении дел в этих землях.

— Но он не слушает меня! — возмущался он, подскакивая на траве поляны, где мы расположились. — Всяких сорок и галок слушает. Воронов и воробьёв слушает, а меня нет! У меня же столько историй! Как растёт трава, какие вкусные жучки, как я промок под дождём. Разве ему это не интересно?

Не знаю, — с улыбкой ответил я, поглаживая того по маленькой голове. — Мне интересно. Очень.

Что было правдой. Проведя столько времени в одиночестве, я уже соскучился по простым, бессмысленным разговорам. Скрип, у которого была в запасе тысяча и одна история, был для меня идеальным собеседником.

С Топом ситуация была несколько иная. Будучи зверем, одарённым силой и мощью самим Оромэ, он не имел такой сильной души и не мог нормально говорить, из-за чего при первом знакомстве показался тем ещё молчуном.

Это оказалось заблуждением.

Носорог оказался таким же болтуном, как его пернатый друг, через которого постоянно пересказывал мне свои истории. Только если Скрип напоминал мне инфантильного ребёнка, способного болтать обо всём на свете, то Топ — романтика с большой дороги, который бродил по этим землям в поисках любви. Такой же одинокой и сладострастной носорожихи, способной оценить его шикарную, чистую шкуру, мощный, острый рог и умные, бездонные глаза. Последнее, кстати, цитата, переданная через клюв Скрипа.

Раньше, в своей первой, человеческой жизни, я бы не стал их даже слушать, проигнорировав и пройдя дальше, посчитав пустозвонами. Но здесь, на себе оценив все прелести одиночества, их компания стала для меня настоящим глотком свежего воздуха.

Мы бродили по лугам, постоянно разговаривали, купались в озерах, смеялись, делились историями из жизни. Я даже дал пару советов бедному Топу, пообещав, что рано или поздно он найдет свою любовь, ибо такого обаятельного носорога как он не найти во всей Арде.

Я настолько увлекся, что потерял счет времени, забыв о своих планах на Ормал и решив сделать это потом. Время терпит. Однако долго наша идиллия не продлилась. В один момент, когда я, уже более-менее освоивший осанве и привыкший к взаимодействию с разумами Скрипа и Топа, рассказывал им очередную историю из своей поварской практики, то почувствовал, как под грудью что-то больно кольнуло.

— Ты в порядке, друг? — обратился ко мне Скрип, заметив, как перекосилось мое лицо.

Нет, — ответил я, с трудом вставая и оборачиваясь на юг, в сторону, откуда я пришел. Чувство, доселе мне неведомое, пронзило меня, заставив думать об одном: как побыстрее вернуться назад. — Мне нужно обратно. В место, откуда я пришел.

— Зачем? — спросил он, приземлившись на кончик моего копья.

Меня ждут, — дал ответ я, накидывая на плечо простейшую котомку, сделанную из лыка и высушенной соломы.

— Кто? — с интересом спросил скворец.

На что я лишь развернулся и, посмотрев ему в глаза, ответил:

Моя вторая половина.

«Узы брака у Эльдар нерасторжимы, и нет среди них такого понятия, как развод; ибо супруги соединены не только плотью, но и духом (феа), и связь эта длится до тех пор, пока существует Арда. Даже смерть не разрывает этих уз, ибо души их остаются верны друг другу в Чертогах Мандоса и за их пределами»

Эссе «Законы и обычаи Эльдар», Толкиен.

Разум и чувства.

Горячее сердце и холодная голова.

Логика и эмоции.

Две неразрывных черты, две грани одной монеты, два полюса, присущие всем разумным существам, обладающим душой: людям, эльфам, гномам и даже оркам, несмотря на их неполноценность и искренность, которую в них заложил их создатель.

За свою долгую жизнь, как на Земле, так и в Арде, я встречал много людей, имеющих свой, уникальный взгляд на эту двойственность. Кто-то считал это частью одного целого, разделенного на части глупой людской софистикой. Кто-то считал, что чувства — это лишь позывы тела, в то время как разум — это воля нашей бессмертной, возвышенной души. Кто-то — что чувства источник наших позывов, благодаря которым душа может творить, а разум — это лишь инструмент, с помощью которого эти порывы приобретают форму.

Сколько людей, столько и мнений, как говорили у меня на родине.

Как человек практичный, живущий в мире сухих цифр, перемен и постоянного выживания, я был сторонником именно второго утверждения, считая, что любые желания — лишь остатки животных порывов, доставшихся нам от предков. Да-да, Белетель в моем прошлом мире считали, что их род произошел от обезьяны, и у них даже были определенные доказательства, но для моего рассказа это роли не играет.

Будучи жестким прагматиком, привыкшим все измерять в категориях выгоды и убытков, для меня новый мир стал настоящим испытанием. Я не верил в его искренность, не верил, что подобный рай может взаправду существовать, что кто-то может давать и не просить ничего взамен, не ожидая помощи в будущем или зарабатывая расположение. Просто давать, искренне, от чистого сердца.

Поступок Скрипа, когда он отказался сообщать Манве о моем существовании, просто так, без задней мысли, что прекрасно чувствовалось благодаря осанве, стал последней каплей. Я впервые за много лет (может, с самого детства) начал жить, руководствуясь эмоциями.

Забыл про свет Ормала, забыл про грядущую катастрофу, забыл про поиск возможных союзников или убежища. Просто жил, получая искреннее удовольствие от общения с моими новыми друзьями.

Это помогло мне принять себя, морально подготовиться к грядущему потрясению. Тогда время казалось мимолетным, ничего не значащим, неуловимым из-за стабильности и гармоничности той эпохи, но сейчас, записывая эти строчки, я понимал: прежде чем мое сердце кольнуло от боли, я провел со Скрипом и Топом несколько солнечных лет, открыв им большую часть собственных тайн и секретов.

Именно эта невольная "подготовка" позволила мне не запаниковать от внезапно нахлынувших чувств, доселе мной невиданных, а сразу рвануть на юг, не разбирая дороги. Ибо всем своим феа я чувствовал: там, за тысячи миль, меня ждала она, моя вторая половина, одинокая и незаслуженно забытая.

Естественно, мои новые друзья меня не оставили.

— Мы с тобой! — воинственно чирикнул Скрип, выпятив грудку. — Я укажу короткий путь.

— М-м-м-м… — Топ, как всегда, оказался "молчалив", но одно его действие говорило лучше тысячи слов. Он наклонился передо мной и кивнул назад, на свою спину, предлагая мне его оседлать.

Ты точно уверен, Топ? Тебе точно не тяжело? — сразу спросил я у своего друга-носорога, чьи короткие, но крепкие ноги сразу понесли меня вперед, сквозь бесконечные горы, пустыни и леса.

— Н-н-н-н… — недовольно промычал здоровяк, еще сильнее ускорившись.

— Он говорит, не недооценивать его! — чирикнул летевший впереди Скрип, прокладывающий кратчайший путь через лес, в котором мы на тот момент гуляли. — Это он еще не разогнался! Дальше будет больше!

Птиц не обманул. Не знаю, на какой скорости могли бежать носороги в моем мире, но размявшийся и раздухарившийся Топ мог спокойно соревноваться по скорости с ветром, несясь так быстро, что даже лучшие кони на его фоне показались бы хромоногими осликами.

Зеленые леса, кажущимися бескрайними луга, горячие пустыни, прохладная тундра и дождливые джунгли… Все они, прекрасные и неповторимые в своем великолепии, пролетали мимо нас, почти не оставаясь в памяти. Раньше мы с ребятами обязательно бы остановились, понаблюдали, полюбовались видами, попробовали местные деликатесы, может, покупались в протекающих здесь реках или озерах, но сейчас у меня, Скрипа и Топа была иная цель.

Место, которого мы должны были достигнуть, несмотря ни на что.

Те дни запомнились мне натуральным кошмаром. Я не пил, не ел, не спал, только смотрел на юг и корил себя, что оставил ее одну. Что не дождался ее пробуждения и в одиночку отправился исследовать Арду.

Не буду лгать. Какая-то малая, совсем незначительная часть моей души спрашивала: "Откуда у тебя такая тяга? Почему ты так стремишься туда, к существу, которого ты даже в глаза не видел?". Я не мог дать ответа, поэтому она переходила в наступление. Твердила: "Эти чувства навязаны". Что это ловушка, устроенная неизвестно кем. Может, Валар, а может, самим Морготом. Что мне нужно развернуться и бежать. Так далеко, настолько это возможно, главное — подальше от этого странного, взявшегося из неоткуда чувства.

И будь я человеком, то обязательно дрогнул бы. Поддался бы собственному страху и недоверию, прихватив с собой Скрипа и Топа и сбежал, стараясь заглушить страдания собственного сердца. Однако я был, есть и навсегда останусь эльфом. Одним из первых детей Эру. Тем, кто способен видеть то, что перед остальными скрыто, и чувствовать оставшееся Эхо великой Музыки.

Я видел, как в Мире Духов от моей души в небо стремилась тонкая, подрагивающая струна, становившаяся день ото дня всё прочнее и прочнее. Само по себе это не было для меня достойным аргументом, но даже эха тех эмоций, которые я ощущал с той стороны…

Запомни, Белетэль: ни один язык, ни одна баллада, ни одна песня не сможет отразить даже толики той нежности, понимания и любви, которую я чувствовал тогда. А уж по прибытии…

То, что мы близко, я понял сразу. Тот самый лес, где я попробовал те прекрасные бананы, та самая чаща, где я сделал свое первое копье, и следующая за ней поляна.

— Друг, осторожней! Шагай медленнее! Ты устал! — кричал Скрип, едва удерживаясь у меня на плече.

— М-м-м… — Топ тоже говорил что-то подобное, шагая рядом, не давая мне разбить нос о случайное дерево, однако я их даже не слушал. Лишь бежал вперед, не смотря под ноги. Спотыкался, разбивал колени в кровь, царапал кожу, прикусывал щеку, но ничто из этого не могло сравниться с той тоской, которая разрывала мне сердце.

Пока наконец, в высокой траве, не увидел её.

Это трудно описать словами, но я попробую.

Она всё ещё спала, и в её прекрасном, безмятежном лице я увидел отражение той самой Музыки, эхо которой я слышал в Мире Духов. Её волосы, длинные и вьющиеся, были похожи на застывший поток чистейшего золота, разметавшийся по изумрудному ковру Арды. Каждый её локон, каждый её волосок словно ловил свет Иллимна и Ормала, превращаясь во что-то светлое, неземное, неприкасаемое, отчего я боялся даже коснуться ее, чтобы не разрушить это хрупкое видение.

«И это только волосы», — думал я, с трудом опуская взгляд ниже.

Открывшееся мне в тот момент лицо больше напоминало совершеннейший, белоснежный мрамор, впитавший сияние самих Светильников. В ту эпоху мир ещё не знал пыли и увядания, её кожа светилась изнутри мягким, молочным светом, словно вобрав в себя белизну облаков Манвэ, а изгиб её бровей — тонкий и точный, как почерк мастера на чистом пергаменте, — казался мне воплощением той самой гармонии, ради которой Эру создал мир из Пустоты. Её ресницы, длинные и тёмные, едва заметно подрагивали и бросали на скулы слабо заметные тени. Тени не пугавшие меня или наводящие мысли об одном древнем злом боге, а манившие своей мимолётностью, своей незримой тайной.

Особое внимание хотелось уделить её ушам — острым, изящным, чутко ловящим каждый звук, начиная шелестом далёкой листвы, заканчивая мощными, тяжёлыми шагами Топа.

«Словно лепестки, дрожащие на ветру», — подумал я, нежно проводя по ним пальцами и едва не тая от умиления, когда её брови наморщились, а на тонкой, лебединой шее выступили мурашки. Её ладони, до этого безвольно прижатые к груди, но теперь воинственно сжавшиеся в кулачки, казались почти прозрачными в этом первозданном свете, но я видел, как под бледной кожей бьётся жизнь — ритмичная, мощная и чистая, как истоки Великого Озера.

Но всё это было второстепенно. Простая обертка, скрывавшая внутренне совершенство.

Знаешь, Белетэль, в моём первом мире когда-то жил человек, создавший картину, в которой эльфы были изображены предельно достоверно: высокие, статные, волевые, полные внутренней, первозданной грации и возвышенной, духовной красоты. Именно такими я думал увидеть наш народ и в этом мире, не особо обращая внимания на собственную внешность.

Теперь же я понял, насколько сильно ошибался. Ни один человек, насколько бы чарующе и слаженно он ни выглядел, никогда не сможет отыграть настоящего эльфа. Дело даже не в нашей легендарной пластике или внешности, а в другом, более феноменальном аспекте, который я понял, только увидев свою вторую половину.

Мы, первые дети Иллуватара, сияем.

Не в прямом смысле этого слова, хотя в бою со злом мы и вправду можем выпускать свой внутренний свет наружу. Сияет сама наша душа, чья мощь пробивается даже сквозь телесную оболочку. Именно она пленила меня с первого взгляда, заставив замереть, подобно каменной статуе. Я даже дышать ненадолго забыл, опомнившись лишь в момент, когда загорелись лёгкие.

— Это она? Твоя вторая половина? — спросил приземлившийся на правое плечо Скрип, пока на левое оперлась задумчивая морда Топа.

Да, — ответил я, всего одним словом через осанве передавая все испытанные мной чувства, отчего двух моих друзей отчётливо передёрнуло. Не от омерзения, не дай Эру, а от той гаммы чувств, которые я им передал. Та ещё смесь из восторга, нежности и восхищения от увиденного, приправленная толикой страха перед неизвестностью и опасением за её жизнь. Рай раем, но я привык отвечать только за свою жизнь. Не за чужую.

— Она красивая, — сказал Скрип, наклонившись вперёд. — Я понимаю, зачем ты сюда так спешил.

— Угу, — поддакнул ему Топ, заставив меня слегка улыбнуться.

Ведь они не имели в виду именно внешность в классическом её понимании. Как птице и носорогу им было глубоко по барабану, как я или она выглядели. Главное — душа. Чистая. Горящая. И такая светлая, что от неё просто невозможно отвести взгляд.

Тем удивительней, что первые признаки пробуждения заметил Скрип, а не я.

— Она просыпается! Она просыпается! — радостно зачирикал он, когда ее пушистые ресницы дрогнули: медленно, почти неощутимо, словно крыло бабочки, коснувшееся глади стоячей воды. И когда ее веки наконец поднялись, все мои опасения, все догадки, расчеты и планы разом рухнули, обнажив мое истинное, голое нутро.

Я ожидал увидеть привычный зрачок, радужку и последующее за этим легкое удивление, после чего должно было произойти первое, неловкое знакомство. Но вместо этого я провалился в океан первозданного серебра.

В ее глазах не было вопросов, спешки, непонимания или личностного, второго дна, присущего всем, без исключения, людям, с которыми я когда-либо был знаком. Там была бездна, полная яркого, всепрощающего света, неуловимо напоминающего тот, который я видел при первом погружении в Мир Духов. Не замутненный, чистый, не запятнанный ни единой темной и серой эмоцией. Я, как и любой человек моего времени, которому с детства твердили никому не доверять и везде искать двойное дно или скрытый мотив, внезапно обнаружил себя абсолютно безоружным перед этой чистотой.

Я тонул в ней, но это не было привычным падением в пропасть. Наоборот, это было погружение в глубину, где давление света выжимало из меня остатки прежнего, человеческого "я". В тот момент мне казалось, что в ее взгляде отражалось все величие Арды, которое я еще не успел осознать, но даже оно казалось вторичным по сравнению с тем живым, острым разумом, который наблюдал за мной в ответ.

Какое значение имели те планы, которые я строил раньше? Какое значение имели все эти волнения, переживания, бессмысленное самоедство, когда я корил себя за отсутствие каких-либо результатов? Все мои знания о том, как устроен мир, как будут развиваться дальнейшие события, как извлечь из них наибольшую пользу, казалось, стоили меньше, чем этот серебристый отблеск.

Впервые в жизни мне не хотелось ничего делать, ни о чем думать, ничего не предпринимать. Гонка с жизнью, в которой участвовал любой человек, от мала до велика, наконец закончилась. Можно просто отдохнуть… Дать себе вздохнуть спокойно…

Так я и стоял, оглушённый этим взглядом, чувствуя, как внутри заживают шрамы, о существовании которых даже не подозревал. Мое сердце, годами работавшее как безотказный, холодный механизм ради быстрого результата, карьеры, уважения коллег и родителей, а затем надломанное их внезапной смертью, наконец пришло в порядок, забившись в ровном, спокойном ритме.

И все это благодаря ей. Ее прекрасным серебряным глазам.

В этот момент мои губы сами разомкнулись и произнесли первое мое слово в этом мире:

— Анариэль.

«Солнечный луч. Как же ей подходит...», — подумал я, на инстинктивном уровне понимая значение этого имени, параллельно помогая ей сесть и тоже опускаясь на колени.

— Жена моя, — прошептал я, встречаясь с ней взглядом.

Та ничего не ответила. Лишь улыбнулась и, погладив своей мягкой ладонью по щеке, осторожно постучалась в мой разум.

На мгновение я даже опешил.

Что? А так можно было?

Но затем вспомнил, что любой разум может уйти в аванир (квенья — нежелание), закрывшись от чужих мыслей. Я это делал неосознанно, боясь, что какой-нибудь Валар или Майар сможет вторгнуться в мой разум, разложив его по полочкам, как в книгах делал Мелькор, но сейчас это было бессмысленно. Ведь если не она, то кто сможет понять и принять творящееся на моей душе?

Аванир был снят, разум вернулся к латиэ (квенья — открытости), после чего в разум Анариэль хлынуло всё: все мои знания, переживания, мечты, эмоции. Всё, до чего она хотела дотянуться, я без сомнения открывал ей. Ибо каким-то шестым чувством верил… нет, знал — она сможет всё осознать и принять меня.

На то, чтобы вникнуть в воспоминания человека XXI века, у Анариэль ушло много времени и сил. Где-то она улыбалась и смеялась, завораживая подобно легендарным сиренам, где-то плакала и грустила, заставляя меня до хруста сжимать кулаки, а в некоторые моменты её лицо резко бледнело, а глаза тускнели.

К сожалению, я понимал, на каких моментах это происходило: жестокость, жадность, зависть, ложь, предательство, похоть… Полный набор человеческих пороков, где я не всегда выступал в роли жертвы. Однако её свет не просто не мерк или серел, приобретая тёмные, грязноватые оттенки, а наоборот — становился еще ярче и сильнее. Она не просто впитывала зло, а выжигала его на корню, подпитывая этим свою душу.

Это восхищало, подкупало и успокаивало. Ведь если сможет она, смогу и я? Верно?

Так мы и сидели, прислонив лоб ко лбу, пока она не узнала всё, что нужно, и не разорвала контакт.

Её серебряные глаза встретились с моими, после чего она с улыбкой произнесла:

— Эстандир. Муж мой.

Мужчина, обретший исцеляющий покой. Хорошее и простое имя, полностью описывающее мою суть.

Мне нравится, — с помощью осанве ответил я, заключая её в крепкие объятия.

Да, нам хватило одного взгляда, дабы понять, кто мы друг другу. Не просто муж и жена, если мерить это категориями, которые вкладывают простые люди, а буквально продолжения друг друга. Два тела, одна душа, одна цель, одна жизнь. Громкие слова, но они лучше всего отражают ту самую истину.

Отныне мы не могли жить друг без друга — ни разумом, ни телесно. Каждая минута вынужденной разлуки будет причинять невыносимую боль. Каждая рана на моём или её теле будет приносить страдания обоим, но зато та радость и счастье, которые мы испытаем вместе, тоже окажутся сильнее в несколько раз.

На мой взгляд, это равноценный обмен, за который я был искренне благодарен Эру.

Мне, лишившемуся всего, забытому и отчаявшемуся, он подарил настоящий Рай, где я встретил ее. Мой солнечный луч во тьме, мой маяк в ночи, давший мне силы жить и принять себя как есть. Да, может, это звучит слишком высокопарно, возвышенно и слащаво, но это лишь из-за ограниченности пера. Невозможно описать чувства, испытываемые мной на тот момент, не прибегая к подобным эпитетам, ибо фразы "влюбился с первого взгляда", "полностью ей доверился" и "получили друг от друга имена" не передают и толики тех ощущений, той магии, что стояла за происходящим.

Ничего удивительного, что в тот день я принял решение: не просто выжить, а защитить мою Анариэль от всего, что может ей угрожать. Мелькор, Саурон, Унголиант, Саруман, короли-чародеи смертных. Всех порву, вне зависимости от того, Валар это, Майар, монстр или какая-то неведомая сущность, которую боялись все вышеперечисленные.

Из мыслей о будущем кровопролитии меня выдернула ладонь. Женская ладонь, нежно огладившая мое лицо, а затем направившаяся к ее губам, намекая на один важный момент.

"Наши феа оказались сплетены, но теперь пришла очередь хроа" — говорила она одними глазами, на что я не стал возражать. Когда такое сокровище само падает тебе в руки, нужно быть полным дураком, дабы отказаться от подобного.

Небольшое примечание.

Уж извини, дорогая, но описывать то, что творилось дальше, я не буду. Да, ты девочка взрослая, уже сама излишне ретивых женихов мечом охаживаешь, но некоторые моменты я унесу с собой в могилу.

Скажу лишь, что в порыве радости и страсти, от обретения друг друга, мы с твоей прабабушкой слегка забыли про двух других наблюдателей, присутствовавших тогда на полянке. До сих пор помню их слова, которые ловил краем уха. "Спасибо" острому эльфийскому слуху.

— Какое бесстыдство! Какое бесстыдство! — возмущался Скрип, сидя в отделении на роге Топа.

— Брму-у-у-у… — ревел тот, качая головой.

— Не волнуйся! Придет твое время, и ты тоже найдешь свою любовь! — подбадривал он нашего товарища, яростно подпрыгивая на месте. — Клянусь тебе, мы найдем тебе лучшую носорожиху из возможных! Иначе меня звать не великолепный Скрип!

— Ну-у-у-у… — На что Топ лишь устало вздохнул, благодарно принимая слова своего товарища, а затем развернулся и пошел в лес, подальше от нас, за что ему огромное спасибо. Видимо, в отличие от Скрипа, у него было чувство такта.

«Они стали народом лесов и диких мест, и хотя они не видели Света Древ, их взор был остер под звездами, а руки искусны. Они черпали мудрость не из поучений Валар, но из самой земли, камня и древесной плоти, создавая вещи, в которых дикая мощь природы сплеталась с их бессмертной волей»

Книга Утраченных Сказаний.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мы успокоились и смогли оторваться друг от друга. Слишком сладостными были ощущения, и будь я человеком, то провалялся бы на той поляне до падения Светильников. Хорошо, что будучи эльфами, существами, для которых первостепенна душа, быстро пресытились телесными удовольствиями.

— Что дальше, дорогой? — спросила у меня Анариэль, как только мы обмылись в ближайшем озере и более-менее привели себя в порядок.

Не знаю. Ты же сама всё видела, — честно ответил я, используя осанвэ. Ведь, несмотря на недавно произнесенные слова, я всё еще не мог нормально разговаривать. Лишь повторять за своей новообретенной женой, пока она медленно, со всей искренностью и чистотой своей души, дарила первые имена этому миру. — Когда я почувствовал твое пробуждение, всё пошло на перекосяк. Я не успел ничего спланировать.

Точно... Я и забыла. — Она тоже перешла на мыслеречь, сев рядом и взяв меня за руку. — Твое решение не обращаться к Валар осталось неизменным?

Отчасти, — ответил я, на мгновение прикрыв глаза. — Может, потом, в будущем, когда Мелькор будет повержен и их новое королевство станет безопасным, мы встретимся с ними. Но сейчас… Это слишком опасно. Я не могу тобой рисковать.

Она ничего не ответила. Лишь устремила взгляд, полный печали и сожаления, на север, в сторону Альмарена.

Осуждаешь? — спросил я, по-своему истолковав этот взгляд.

— Нет, — сказала она, покачав головой, после чего вновь перешла на осанвэ. — Мне просто грустно. Грустно, что все так обернулось. Я понимаю твои мотивы, хоть и не принимаю их.

Ничего страшного, — кивнул я, слабо улыбнувшись. — Все мы разные. Твое мнение не обязано совпадать с моим.

Что было правдой. Хотя большую часть своих знаний Анариэль получила от меня, у неё не было к ним жесткой привязки. Она не стала женской версией меня. Наоборот, смотря на происходящее со стороны, она постоянно размышляла и делала собственные выводы, пропущенные через призму своей чистой природы. Это, в какой-то степени, делало ее даже мудрее и умнее меня.

Не в этом дело, Эстандир, — повернувшись ко мне лицом, сказала она. — Может, твое сердце и начало заживать, но разум отравлен лишним знанием. Согласись, когда ты знаешь о таких вещах, как "предательство", "зависть", "зло" или "ненависть" начинаешь невольно ждать их от окружающих.

Здесь я даже спорить не стал. Ведь её мысль в точности повторяла слова одного древнего философа с моей первой родины, которого звали Сократ.

"Никто не делает зла по своей воле" — так он говорил, когда размышлял о человеческой природе и самого зла и добра. Если прибавить к этому теорию "чистой доски" за авторством еще одного философа и воспитателя, то получим весьма простую гипотезу: если оградить человека от дурных примеров и знаний о пороках, его врожденная добродетель расцветет сама собой. Он просто не найдет в себе "схемы" для злого поступка, так как не видел её вовне.

Так в историях Профессора сначала произошло с эльфами-нолдор, которых долго и упорно обрабатывал Моргот, внушая им тщеславие и гордыню, а затем и с первыми людьми, павшими благодаря речам Темного Властелина.

Значит, ты не одобряешь мое недоверие к Валар? — спросил я, невольно приправив мыслеобраз собственной грустью.

Да, — не стала щадить мои чувства Анариэль, крепко обняв меня за плечи. — Ты же сам знаешь — они добрые. Не без недостатков, но искренне заботятся о своем детище и о нас, первых детях Илуватара.

На что я лишь криво ухмыльнулся, чувствуя, как начинают гореть уши.

— Однако это не значит, что нужно к ним сейчас идти, — огорошила меня своими словами эльфийка, заставив поднять голову и посмотреть ей прямо в глаза.

Мне даже осанвэ пользоваться не пришлось. На моем лице слишком отчетливо отразился вопрос: "Почему?".

Да, мне непонятны твои терзания и опасения касательно Валар, ведь меня не коснулась порча, но ты понимаешь мотивы Моргота. Все его действия, уловки и цели, — произнесла она, а в голове отчетливо высветилась картина, где я и Темный Властелин стоим на одной ступени. Даже обидно стало за подобное сравнение. — Скажи мне честно: пока он на свободе, мы будем в безопасности?\

— Нет, — ответил я после недолгих раздумий, покачав головой.

— Вот видишь, — улыбнувшись, ответила она, оставив невесомый поцелуй на моем лбу. — Поэтому я пока доверюсь тебе. Ведь ты мой муж, а я твоя жена. Мы должны быть опорой друг другу.

— … — В тот момент я не знал, что сказать. Лишь сидел и напрягал все силы, дабы передать всю ту любовь и благодарность, которую я к ней испытывал. И что самое важное — большая часть этих чувств пришла от остатков моей человеческой половины, давно мечтавшей о подобном.

Так мы и сидели, пока сзади не подошел один десятитонный носорог и не ткнулся мне в спину носом.

— М-м-мм… — промычал он, вызвав на лице Анариэль теплую улыбку.

— Топ спрашивает: вы закончили? — перевел на понятный язык Скрип, сев между нами. — Нам еще нужно идти, ему самку искать.

Обязательно, — ответил я, по-дружески потрепав одинокого здоровяка по морде. — Только нужно решить, куда идти. Нам ведь нужно еще укрытие найти.

— Укрытие? От кого? — склонив голову набок, спросил скворец, которого на руки взяла жена и начала осторожно поглаживать. — О-о-о-о… Да… Левее, пожалуйста. Там одно перо особенно жесткое.

Точно, вам же я не рассказывал, — хлопнул я себя по лбу, припомнив, что так и не поведал эту историю Скрипу и Топу. Слишком много других тем было, да и не хотелось мне расстраивать ребят. Они же искренне любят этот мир и не могут представить себе другого.

Говорить им, что рано или поздно все здесь сгорит в огне новой войны между Валар, было слишком тяжело. Но придется, иначе они не поймут наших поступков, да и иметь секреты от друзей, особенно таких, казалось мне бесчестным.

На то, чтобы передать через осанвэ все известные мне знания, пришлось потратить немало времени. Каждый раз, когда в рассказе фигурировало очередное злодеяние, совершенное Мелькором, — начиная с диссонанса, внесенного в Великую Музыку, и заканчивая грядущими планами по обрушению Светильников, — они вскакивали и начинали носиться туда-сюда, возмущаясь, ревя и планируя, что они сделают с этим нехорошим человеком.

Пришлось за ними бегать, одергивать и даже прибегать к помощи Анариэль, дабы успокоить этих неугомонных обормотов. Но своего я добился: к концу рассказа они уже были в курсе грядущего, знали о силах, которыми повелевает Мелькор, и не планировали рвануть на север к Манвэ, пересказывать услышанное, прекрасно понимая бесперспективность этой затеи.

— И что будем делать? — спросил Скрип, ходя на своих коротеньких ножках туда-сюда. — Когда светочи навернутся, дело будет плохо. На север бежать нельзя — там логово этого гадкого гада. На запад тоже — там будет этот… как там его…

— Аман, — подсказала ему моя женушка, дико умилявшаяся его серьезному виду.

— Да, да, Аман, — как ни в чем не бывало продолжил чирикать скворец, выпятив грудку и заведя крылья за спину. — Восток тоже. Там эти… бескрайние земли образуются.

Восточные земли, — поправил его я, припоминая картинки атласа, однажды виденного в какой-то фанатской работе. Там вся восточная часть мира сначала отделилась Восточным морем, образовав Земли Солнца, а потом, когда Арда стабилизировалась, те они разделились на Темные земли и Восточные земли, отделенные от остального мира высоченной горной грядой, названной Стенами Солнца.

— А я что сказал? — недовольно клекнул Скрип, тряхнув головой. — Выходит, остается только юг.

— Верно, — кивнул я, ощутимо поморщившись. — И то не факт. Если верить книгам, падение Светильников стало одной из величайших катастроф в истории Арды наравне с падением Нуменора и Первой войной. Я понятия не имею, где можно спрятаться от подобного бедствия, а спросить у кого-то — не вариант. Сразу Валар сдадут.

— М-м-м-м-м-м… — в ответ промычал молчавший до этого носорог.

— Спасибо за понимание, Топ, — ответил я, приняв сказанное за попытку меня утешить.

— Да нет, он говорит о другом! — удивил меня Скрип, встрепенувшись и сев на верхушку рога, заставив нас с Анариэль удивленно переглянуться. — А ну, повтори-ка еще раз. Кого ты знаешь, кто может нам помочь?

— М-м-м-м-м… — всё так же информативно протянул Топ, ненадолго прикрыв глаза.

— Старейший? Кто это? Ты мне о нем не рассказывал! — возмутился птиц, махнув крыльями.

— Бр-р-р-р…

— В смысле "не спрашивал"?! Откуда я мог знать?!! — взорвался Скрип, чей вскрик неприятно резанул по ушам.

Стоп, стоп, Скрип, о чем идет речь? — спросил я, схватив слишком эмоционального скворца обеими руками и повернув к себе.

— Топ сказал, что знает какого-то Старейшего. Он не Вала и не Майа, но может нам помочь, — ответил он, заставив меня глубоко задуматься.

Старейший? Кто это? Идей не было никаких.

Да, в историях Профессора часто фигурировали персонажи, выбивавшиеся из общей канвы и обладавшие уникальными способностями. Тот же каноничный Беорн из северян, обладавший огромным для своей расы ростом и способностью обращаться в медведя. Откуда он появился? Кто даровал ему эту способность? Существовали ли ему подобные? Куча вопросов и ни одного ответа.

Вот только сейчас была Весна Арды. Твари Моргота еще не успели размножиться, пополнив местные бестиарии, а питомцы Оромэ, от которых в будущем пойдут разумные кони, ездовые кролики, мумакилы и прочие удивительные существа, безвылазно сидят на Альмарэне, ибо охотиться пока не на кого.

Так кем был этот Старейший, способный нам помочь, но при этом не являющийся ни Вала, ни Майа?

Ты точно уверен в последнем? — спросил я у Топа, решив еще раз уточнить. — Он точно не Майа из свиты Йаванны или Намо? Вдруг ты что-то перепутал?

На что тот лишь покачал головой и бросил на меня взгляд, полный обиды, словно и вправду оскорбился из-за подобных сомнений. Актер недоделанный.

— Хорошо, хорошо, я тебе верю, — произнес я, с помощью осанвэ посылая всё свое раскаяние. — Ты точно уверен, что он сможет нам помочь? Сможешь к нему провести?

И если на первый вопрос Топ просто пожал плечами (удивительное зрелище в исполнении носорога), то на второй лишь кивнул и, повернувшись куда-то на юго-запад, качнул спиной, будто приглашая сесть.

Я не стал отказываться.

Миледи, — предложил я место Анариэль. Она хоть и мало чем уступала мне в физических возможностях, но была девушкой, о которой я как мужчина должен был заботиться.

— Спасибо, — та не стала отказываться, поудобнее устроившись на спине Топа.

Дождавшись, когда новая всадница займет место, он побежал вперед, с места взяв неплохую скорость. Пришлось мне напрячься и догонять его, на полную используя физические возможности моего тела.

Так началось наше очередное путешествие.

Присоединение Анариэль привнесло новую, сежую струю в мою жизнь. Раньше я просто шел вперед, любуясь видами молодой, еще не познавшей горя Арды, теперь же часть моего внимания переключилась на заботу о ней. Так, первой проблемой, которую я решил исправить, как только мы остановились на привал, была одежда.

Да, при нашем пробуждении мы не были абсолютно голыми, за что спасибо Эру. У меня были удобные холщовые штаны, спокойно перенесшие путешествие в тысячи миль до Альмарена и обратно, а у женушки — просторное платье с легким тканевым поясом. Очень крепкая и долговечная вещь, способная прослужить несколько поколений, однако этого было мало.

Да, эльфы не потеют, благодаря чему наша одежда не воняла и не прилипала к коже, но она всё равно маралась, и её приходилось стирать, на долгое время оставаясь в чем мать родила. Серьезная проблема, учитывая, что делать это приходилось часто, а продолжать путь нагишом было удовольствием ниже среднего. Чтобы там не думали некоторые, изначально одежду придумали не из излишней скромности, дабы срам прикрыть, а ради защиты особо чувствительных и уязвимых частей тела, к которым относятся гениталии и женская грудь.

Решение нашлось достаточно быстро. Когда мы проходили через очередную область, напоминающую предгорья Эред Луина, мне удалось выследить на каменистых склонах стадо диких баранов. Они полностью соответствовали своей эпохе — высокие длинноногие звери с мощными витыми рогами, крепкими шеями и умными глазами, чья шерсть не свисала неопрятными клочьями, а лежала плотными пружинистыми завитками. Небо и земля по сравнению с тем ужасом, который обитает у вас на пастбищах Харондора.

Мне даже не пришлось ловить их. В мире, еще не знавшем страха, я просто дождался полуденного затишья, когда стадо легло на отдых в тени прибрежных скал, и, взяв заранее заготовленный костяной нож, остриг их. Не до кожи, естественно, ведь это был не домашний скот, а дикий зверь, нуждающийся в защите, а лишь слегка, дабы убрать слишком длинный мех.

Осторожно, слой за слоем, на полную используя собственный контроль над телом, я срезал лишь верхние, самые длинные пряди руна, пахнущие ланолином, сухим чабрецом и пылью. Стоит похвалить себя, ибо у меня это получалось настолько филигранно, что звери продолжали лениво пережевывать травку, даже не чувствуя, как с их боков уходит лишняя тяжесть.

Дальше за дело принялась Анариэль. У неё не было прялки или специальной расчески, позволявшей распутывать пряди, поэтому она использовала гладкий костяной крючок, сделанный из первой найденной косточки, раньше бывшей чьи-то клыком. Её задача была проста — вытянуть тонкую нить из принесенного руна, скрутить её ладонью на колене и намотать на тяжелую деревянную спицу, заранее выточенную из ветки ближайшего дерева.

Да, работа получалась долгой и трудоемкой, но достаток свободного времени (она делала это, сидя на спине Топа) и наша природная аккуратность позволяли сильно упростить процесс.

Сама нить выходила хорошей: серовато-белой, пахучей и невероятно крепкой. Мне оставалось лишь поймать крупную речную рыбу (мясо которой было просто восхитительным даже в сыром виде) и выточить из её костей длинные тонкие иглы с широким ушком. Даже описывать не хочу, сколько на это ушло сил, но результат был налицо. У Анариэль появились все необходимые инструменты, дабы начать из этой пряжи вязать одежду.

С самого нача было понятно, что это будет кропотливая и тяжелая работа, где придется день за днем, петля за петлей, стежком за стежок связывать тонкие нити, тратя на это кучу времени.

Видя это, я захотел как-то поддержать и порадовать её, поэтому принялся изготавливать то, что знал лучше всего.

Кухонные инструменты.

Первым, чем я решил заняться, были котелок и сковородка. К сожалению, металла у меня не было, поэтому пришлось искать ему замену, которой стала глина. Скажу честно — я никогда не интересовался гончарным мастерством, и все мои знания были ужасно поверхностны. Но понимание, что рано или поздно нам всё равно придется обзавестись нормальной посудой, ибо Весна Арды с её теплом и изобилием скоро закончится, пересилило любые опасения.

«Лучше всё сделать сейчас, пока вокруг безопасно и полно еды», — подумал я, на очередном привале отправившись к реке в поисках глины. Мне повезло — я нашел её достаточно быстро на обрыве. Плотную, серую, идеально подходящую для гончарного дела. Ну, или мне так казалось.

Сначала я долго перетирал её в воде, выкидывая каждый мелкий камушек и корешок, прекрасно помня: любая лишняя примесь снижает прочность в разы. Хоть в строительстве, хоть в металлургии, хоть в стекольном деле.

«Кстати о стекле», — подумал я, решив ради интереса добавить в глину пару горстей мелкого речного песка. Вдруг получится и она станет крепче?

Гончарного круга не было, поэтому я лепил "колбасками". Сначала раскатал плоское дно толщиной в палец, а потом начал наращивать стенки, укладывая глиняные жгуты по спирали. Каждый слой я тщательно притирал к предыдущему мокрыми пальцами, пока форма не стала ровной. По бокам прилепил две мощные петли-ушки, дабы вешать будущий котелок над огнем.

«Вот он. Мой шедевр», — думал я, с гордостью глядя на результат. Ровный, симметричный, за что в очередной раз нужно сказать спасибо моему зрению и точности. Без них я бы всё запорол даже после десятой попытки.

Сушить его было решено в открытую, прямо на свету Ормала. Все равно сияние Светильника проникает в любой уголок мира, отдавая одинаковое количество тепла любому его обитателю.

Затем, когда горшок стал твердым и серым, настала очередь последнего этапа. Обжиг. Да, мой собственный запрет на разведение огня все еще действовал, но я нашел лазейку. Из своего опыта работы в коптильне я помнил, что осина почти не давала дыма, поэтому было решено заготовить дрова из наиболее похожего дерева. Сил это отняло просто море, учитывая полное отсутствие инструментов, но клянусь — результат стоил потраченных усилий.

Дальше было дело техники: вырыть яму, обложить будущую кастрюлю сухими дровами и засыпать сверху золой. По ощущениям обжигал целый день, если переводить время на солнечные сутки. Сначала развел небольшой огонь, дабы выгнать остатки влаги, а потом завалил яму дровами доверху.

Результат превзошел все мои ожидания — темно-бурый, звонкий, абсолютно целый котелок задорно сиял в свете Светильника. Настоящее произведение искусства… лопнувшее в костре, когда я захотел вскипятить воду.

Честно? Хотелось ругаться. Грязно и долго. С упоминанием всех создателей этого безобразия, начиная с какого-нибудь неизвестного Майа, ответственного конкретно за эту глину, заканчивая самим Эру, который допустил подобное. Но я сдержался, выдохнул, посмотрел на Анариэль, которая все пальцы уже исколола и уже два раза начинала вязать всё заново, и понял, что ничего страшного.

"Первый блин всегда комом", как говорили у меня на родине, да и ты, Белетэль, сама это прекрасно знаешь, раз пыталась научиться готовить.

Второй раз я был осторожнее. Тщательнее перетирал глину, по крупице выбирая сор. Вылепил форму, выждал лишний день в специально созданной тени. Но на обжиге не уследил за ветром: пламя раздуло слишком сильно, и одна сторона горшка перекалилась. Когда я достал его, то по стенке змеилась тонкая, как волосок, трещина. Вода из него уходила за считанные минуты.

Лишь понимание, что гнев — эмоция недостойна эльфа, остановила меня от скидывания этого провал со скалы.

На третий раз я подошел со всей возможной основательностью. Я выкопал яму глубже, а глину перепроверил раз восемь. Жгуты укладывал плотно, вминая один в другой до боли в суставах, пока стенки не стали идеально гладкими. Сушил раза в три дольше, под сухими листьями, а обжиг проводил только после того, как осина полностью высохла, уменьшившись в размере почти в полтора раза.

Результат налицо. Простой глиняный котелок, способный спокойно стоять над огнем и не трескаться.

Как же я был рад, ведь это открывало такой простор для готовки! Первое, что я сделал — нашел дикую крупную полбу, хорошенько ее просушил, надоил молока у найденной неподалеку буйволицы (тоже отдельная история, чуть не закончившаяся ударом копыта в голову), нашел несколько сот горного меда, насушил фруктов с орехами и приготовил невероятно вкусную и сытную кашу.

М-м-м-м, Белетэль, это была одна из самых лучших трапез в моей жизни. До сих пор помню те эмоции. Первым впечатлением было обжигающее тепло и сливочная нежность молока. Затем пришла сладость фруктов и орехов, идеально сочетавшихся с разваренной пшеницей, напоминавшей о вкусе свежего белого хлеба, а на послевкусии играла долгая, мягкая сладость меда, оседавшая на нёбе и заставлявшая каждую клеточку тела вибрировать от прилива чистой энергии.

Ничего удивительного, что после подобного твоя прабабушка начала поглядывать на меня взглядом побитого щеночка, желая еще раз попробовать такую вкуснятину, а я никогда ей в этом не отказывал. Вскоре к нашей кастрюле прибавилась сковородка, на который была обжарена кукуруза. За ней — ложки, лопатка и половник, вырезанные из цельного дерева.

Я уже задумывался о создании нормальных тарелок и вилок, когда Топ во время очередного привала в глубине леса сказал, что Старейший близко, обрадовав нас обоих. Но затем прилетел взволнованный Скрип, принеся всего одну новость:

— Майа! Сюда идет Майа!

— Кто ты, хозяин? — спросил Фродо.

― А? Что? ― встрепенулся он, выпрямляясь. Глаза его в полутьме заблестели. Разве ты еще не слышал моего имени? Вот тебе и весь ответ! И другого нету! Ты молод, а я стар. Я ― Старейший. Запомните, друзья мои: я был здесь прежде, чем потекла вода и выросли деревья. Он помнит первую каплю дождя и первый желудь. Он протоптал в этом лесу первую тропу задолго до того, как пришел Большой Народ, и он видел, как перебрались сюда первые поселенцы Народа Маленького. Он был здесь до Королей и до их усыпальниц, раньше Навий. Он был здесь, когда эльфы потянулись один за другим на запад, он помнит время, когда еще не закруглились море и небо. Он знал Звёздную Первотьму, еще не омраченную страхом, он помнит время, когда еще не явился в мир из Внешней Тьмы Черный Властелин.

Властелин Колец. Братство Кольца.

— Майа! Сюда идет майа! — громко чирикал Скрип, стрелой вынырнув из подлеска и уткнувшись мне в грудь. — Надо прятаться, Эстандир!

Так, спокойней, друг, — обратился я к нему, привычно используя осанвэ, схватив его обеими руками. Да, благодаря Анариэль доступный мне запас слов с каждым днем становился всё больше, но зачем использовать заменитель, если есть оригинал? Да, телепатия отнимала достаточно много сил, и долгие философские дискуссии с помощью неё не провести, но на повседневное общение сил у меня вполне хватало. — Кто идет? Как скоро будет здесь?

— Помощница… Главная помощница жены Господина… — тяжело, словно после долгого полета, ответил Скрип. — Она близко. Она идет прямо сюда. Она что-то почувствовала!

«Зараза», — ругнулся я, осознав, что дело пахнет жаренным, после чего обратился к жене, внимательно слушавшей весь разговор:

Прячь вещи. Я замету следы.

Она не стала ничего говорить или спрашивать. Лишь кивнула и закинула котелок (слава Эру, еще не поставленный на огонь) в корзину, сплетенную на досуге ее руками из ивовых прутьев. Я же начал быстро убирать следы нашего пребывания: заровнял землю, присыпал остатки золы и спрятал другие вещи, способные нас выдать.

Следует уточнить: это не первый раз, когда наша маленькая компания натыкалась на майяр. Младшие божественные духи были везде. Они бродили по Арде, облагораживая леса, озера и горы, исправляли мелкие неточности, которые в своей занятости могли допустить Валар, отдыхали, что-то строили или просто присматривали за миром, построенным их господами.

Нас от обнаружения спасали две вещи. Во-первых, со временем они начали встречатся всё реже, постепенно возвращаясь на Альмарэн и больше его не покидая. С одной стороны, это сильно облегчало наше путешествие, убирая необходимость постоянно петлять и прятаться по всяким пещерам и оврагам, а с другой — служило неприятным звоночком о том, что события, описанные Профессором, всё ближе и нам нужно поспешить.

Второй причиной, почему нас еще не нашли и не передали под белы рученьки Манвэ, был Скрип. Эта птаха не только обладала почти неиссякаемой энергией, постоянно улетая на разведку и заранее предупреждая о приближении майя, но и имела хорошо подвешенный язык, умудряясь убалтывать всех встречаемых разумных повелителей неба.

Не знаю, как у него это получалось, но все птицы — глаза и уши Манвэ Сулимо в Арде — не только соглашались сохранить в секрете наше существование, но и предупреждали нас о приближении других майяр, часто появлявшихся в их землях. Тем удивительней было услышать, что кто-то из младших божественных духов всё-таки сумел подобраться к нам настолько близко.

Но стоит сказать спасибо моей паранойе. Понимая, что вешать всю работу по нашему сокрытию на хрупкие крылья Скрипа не просто глупо, но и опасно, я озаботился запасным сценарием на случай нашего обнаружения. Первым этапом стало быстрое заметание следов, в чем очень сильно помог Топ, своими мощными ногами уничтожаю любые намеки на наше пребывание здесь. Теперь даже Ороме бы не понял, что здесь происходило.

Вторым пунктом была телесная маскировка. Каждый свой привал мы устраивали только в тех местах, где в шаговой доступности было какое-нибудь укрытие, способное спрятать двух взрослых эльфов вместе с поклажей. В этот раз им стало крупное полое дерево: попасть внутрь можно было через небольшое дупло, которое своей тушей сразу заткнул Топ.

Последняя часть была самой сложной. Нам нужно было спрятать не только тела, но и собственные души, сиявшие в Мире Духов подобно маякам, на многие мили вокруг. Обычно мы и так их подавляли, дабы выглядеть со стороны как сильные божественные животные наподобие Скрипа и Топа, но сейчас требовалось полное сокрытие. Нужно было стать "пустым пятном", которым не заинтересуется даже самые внимательные майар.

— Готова? — спросил я у Анариэль и, получив утвердительный кивок, взял её за руки, приготовившись использовать Ункалиму — "непроницаемость", как назвала эту технику жена, первой её и освоившая.

Всё началось с резкого, ледяного вдоха, сопряженного с мощным волевым посылом. Я не гасил огонь своей души — это просто невозможно и одна такая попытка чуть не отправила меня на тот свет. Нет, мы делали немного иначе: вместо того чтобы гасить пламя, мы начали его сворачивать.

Сначала я сосредоточился на оболочке собственного духа, представлявшей собой едва заметные отблески света, обычно окутывающего любого эльфа невидимым ореолом. Ощутив их, я резко потянул их внутрь, к самому ядру, словно протягивая плотное, шершавое полотно через игольное ушко. Это требовало невероятных усилий, наверно сравнимых только с попыткой удержать бушующий шторм внутри хрупкого хрустального сосуда.

То же самое ощущала и Анариэль. Её лицо побледнело, на лбу выступил пот, а под кожей забурлило сияние. Наши фэа и хроа натурально стонали под напором собственной мощи, стремящейся вырваться наружу.

Но это был не конец. Вслед за сокрытием света я начал менять его мелодию. Как я уже говорил, каждый предмет в этом мире — лишь эхо Музыки Айнур. А это значит, что если хорошенько постараться и перестроить собственное звучание, то можно сойти хоть за камень, хоть за дерево, хоть за другое живое существо: от простого червя до полноценного майа, если такая ситуация вообще может возникнуть.

Нам подобное не требовалось, поэтому жена и я начали медленно сливаться с музыкой, звучавшей внутри сокрывшего нас ствола. Она отдавала зеленью, покоем, тишиной и вечностью — мелодией Йаванны, вдохнувшей жизнь в этого полого гиганта.

«Надеюсь, этого хватит», — подумал я, до скрипа сцепив зубы и обняв любимую, которой приходилось едва ли не хуже, чем мне. Но результат того стоил. В одно мгновение мы перестали быть огненными столпами, сияющими на весь Мир Духов. Теперь здесь были лишь новые растения, живущие своей неподвижной жизнью и не представлявшие особого интереса.

Вот только каждая секунда такого состояния ощущалась как натуральная пытка. Наш дух, созданный мощным и непокорным, рвался наружу, желая сиять. Это была его суть, его природа, а мы душили его, заставляя казаться серой посредственностью, что отражалось не только на разуме, испытывающем невероятные муки, но и на теле, начавшем в прямо смысле этого слова тлеть.

Скрип, где она? — сквозь зубы спросил я, крепко прижимая к себе Анариэль, желая хоть как-то облегчить её мучения. — Мы долго не выдержим.

— Она почти здесь, — тихо прощебетал он, просунув клюв в маленькую дырочку. — Потерпите еще немного. Она быстро пройдет и исчезнет.

«Хотелось бы в это верить», — подумал я, краем глаза наблюдая за происходящим снаружи. То, что упомянутая майа явилась, было видно заранее, еще до того как её нога ступила на ту маленькую поляну, где мы прятались, а вот увиденное дальше, заставило пробежать по спине целый табун мурашек.

Впервые за время своих скитаний по Арде я увидел духа, принявшего облик не величественного животного или растения (да, были и такие), а эльфа. Точно такого же эльфа, коим был я сам. Высокая, выше меня на две головы, она казалась лишней на этом празднике жизни. На ней было надето длинное светлое платье, которое в лесных сумерках казалось почти прозрачным. Словно оно было соткано не из привычных нитей, а из чистейшего света, каким-то чудом обретшего форму.

Её длинные волосы, постоянно переливающиеся от темного к светлому, словно жили своей жизнью, улавливая малейшее движение воздуха. Полная противоположность холодному лицу, лишённому какой-либо мягкости. Застывшее, словно вырезанное из белого камня, его смело можно было называть красивым, вот только всё портили полное отсутствие эмоций и взгляд, направленный не на окружающие деревья, а сквозь них. Завершал картину тонкий, искусно вырезанный венец с острыми зубцами, напоминавшие крылья.

Именно они стали последней деталью, дополнившей образ.

Благодаря рассказам Скрипа я понял, кто пришел по наши души.

Ильмарэ.

Наперсница Варды и одна из самых могущественных майяр, претендующих на лидерство среди младших духов, наравне с Эонвэ, глашатаем Манвэ, и Майроном, главным подмастерьем Аулэ.

Что я знал о ней из оригинала? На самом деле ничего. Она лишь упоминалась пару раз в "Сильмариллионе" как доверенная помощница Варды, но никакой роли в сюжете практически не сыграла.

Это значило, что из имеющихся у меня знаний у меня были только рассказы Скрипа, что… было так себе. Не пойми неправильно, Белетэль, я люблю и уважаю своего первого друга и буду благодарен ему до конца своих дней, но его умение находить общий язык с по-настоящему занятыми и серьезными разумными… оставляло желать лучшего.

Для понимания: он саму Варду, Королеву Звезд, в лицо называл "сияющей, скучной ледышкой", а Намо, владыку подземного мира — "вечно занятым ворчуном". Я когда это в первый раз услышал, то сразу посмотрел на небо. Боялся, что по нам молнией шарахнет за подобное богохульство.

Поэтому к его рассказам об Ильмарэ как о "сияющем листке, вечно следующем за своей госпожой", я относился с большим скептицизмом. Да, предположим, на счет сияния он оказался прав — стоило майя выйти на поляну, как вокруг стало на пару порядков светлее, несмотря на достаточно близкое расположение Светильника. А "листком" он её наверняка назвал из-за ушей, в точности повторявших эльфийские (что тоже порождало немало вопросов).

Но вот её госпожа… Что-то я не чувствую здесь сущности, равной по силе Тулкасу или Нэссе. А это значит, что либо Ильмарэ по какой-то причине оказалась здесь одна, либо неподалеку бродит Варда, скрыв свою силу.

«Надеюсь на первое», — подумал я, прекрасно понимая наши шансы скрыться от одной из Валиэр.

Слава Эру, ждать ответа долго не пришлось. Быстро осмотрев полянку, майа начала ходить от одного дерева к другому, всё внимательно изучая, пока не подошла к нашему убежищу, вход в которое перекрывал Топ с сидящим у него на роге Скрипом.

— … — Судя по чуть нахмуренным бровям, она обратилась к нему с помощью осанвэ, из-за чего сути разговора мы так и не услышали.

— М-м-м-м… — что-то ответил ей наш носорог, помотав головой.

— … — И это что-то ей не понравилось, судя по нахмуренным бровям и изменившейся атмосфере.

— Мы не знаем, о чем вы, холодная госпожа, — вступил в разговор Скрип. — Лес как лес. Зелень как зелень. Только червяки немного другие. Не соленые, как у светоча, а более кислые и мясистые. Не знаю, хорошо ли это, но после пятого червячка начинает пощипывать клюв. Это приятно, но слишком быстро надоедает…

«Красавчик», — подумал я, с улыбкой наблюдая, как наш маленький скворец чайной ложечкой выедал мозги бедной наперснице Варды. Но стоило отдать ей должное: в отличие от других известных мне существ, обладающих огромной силой, она не разозлилась, не начала сыпать угрозами и не применила силу ради запугивания, а лишь продолжала терпеливо слушать длинный монолог Скрипа о вкусах земляных червей Арды, в конце доброжелательно (!) улыбнувшись и попросив возможность осмотреть дерево.

В тот момент наши сердца ушли в пятки. Я почувствовал: еще мгновение — и наша маскировка была бы раскрыта, души представлены на суд Валар, а шансы умереть собственной смертью резко станут отрицательными. Но тут со стороны леса донесся звук, который я вообще не ожидал услышать в этой эпохе.

Тихий, едва слышимый звон колокольчика…

«Какого...» — подумал я, пытаясь понять, явь это или видение, а затем в мой разум, игнорируя воздвигнутую защиту, ворвалась песня. Задорная, веселая песня.

— Гей-дол! Прыг да скок! Лес ещё зелёный,

Свет ложится на траву, золотит нам кроны!

Каждый куст и каждый лист радостью умыты,

Древних тайн и старых троп тайники открыты!

«Неужели...» — Мои глаза широко раскрылись. Я узнал эти стихи.

— Гей-дол! Гей-ге-ро! Свет рекой струится,

В каждом крохотном листке золото искрится.

Греет старую кору, шепчет: «Просыпайся!»,

В ласке солнечных лучей, мир мой, искупайся!

Только один персонаж из вселенной, описанной Профессором, мог так слагать слова и петь их с таким задором, с такой беззаботностью.

— Гей-ро! Кто же здесь? Светлая, как иней!

Платье блещет серебром в дымке бледно-синей.

«Что ты ищешь у коры? — Том смеется звонко. —

Слушаешь, как сок бежит по ветвям ребенка?»

Ильмарэ замерла на полпути, неверующе смотря вперед, будто услышала то, что не могло существовать. Медленно, словно со скрипом, она повернула голову вбок и посмотрела на тропинку на противоположной стороне поляны.

Там, улыбаясь во все тридцать два зуба, скрытых в густой бороде, стоял он. Одно из самых необъяснимых и таинственных существ Арды. Тот, кто появился здесь еще до начала времен, прежде чем первый желудь упал на эту землю, а дождь оросил ее, даровав жизнь. Тот, чья природа загадка, ибо он не относится ни к Валар, ни к Майар, но его сила удивительно глубока. Тот, чью волю не смогло поколебать даже величайшее искушение.

«Так вот ты какой, Том Бомбадил», — подумал я, глядя на одного из моих самых любимых персонажей. Он выглядел как маленький, в два раза меньше меня, человек с крупным красным носом, широкими плечами и густыми бровями, одетый в простенькую синюю куртку, жёлтые сапоги и шляпу с воткнутым в неё голубым пером. — «Теперь то ясно, кого Топ называл Старейшим...»

Тем временем затянувшееся молчание, видимо, надоело Бомбадилу, и тот, пританцовывая, двинулся вперед, задорно напевая следующую песню:

— Гей-ро! Что молчишь? Словно тень лесная,

Слов не тратишь в тишине, тайну соблюдая?

«Где твой голос, ясный свет? — Том поет и пляшет. —

Или ты глядишь туда, где нам вечность машет?

Тут Ильмарэ отмерла и, совершив идеальный поклон, начала ему отвечать. Судя по постоянно меняющейся мимике и активному жестикулированию, часто направленному в сторону нашего дерева и стоявших рядом Топа и Скрипа, беседа была оживленной. В тот момент я очень пожалел, что осанвэ — точечная техника, и, не обладая невероятным мастерством или подавляющей силой, подслушать её почти невозможно получится, не выдав себя в процессе. Пробовали — знаем.

— Гей-ро! Слышит Том, как в душе поётся,

Мысль твоя без голоса в сердце отзовётся!

«Ищешь ты неладное, тени да изъяны?

Варда шлёт доверенных в дальние поляны!»

Славная работа! Глаз востёр и смел,

Верно служишь госпоже среди важных дел!

Том поёт о радости, ты хранишь покой,

Пусть твой свет сияет нам над лесной тропой! — радостно ответил Бомбадил, заставив меня напрячься.

«Он нас почувствовал?» — подумал я, еще крепче сжимая в объятиях Анариэль.

Но тут его брови нахмурились, а руки уперлись в бока.

— Гей-дол! Мерри-дол! Брови — как две кочки!

Том здесь был до первых трав, до первой почки!

Варда шлёт тебя сюда? Добрая забота!

Только Том — хозяин здесь, это не работа!

Сам найду неладное, вправлю искривленье,

Вижу каждый стебелёк, каждое движенье!

Ты — прилежная душа, делай дело в срок,

Но у леса есть хозяин, крепкий, как порог!

Он не кричал, не угрожал. Просто шутливо напевал свои песенки, однако у меня по спине отчетливо пробежал холодок, а фигура Ильмарэ закаменела, выдавая состояние хозяйки.

Бомбадил, видимо, тоже это заметил, оставшись довольным произведенным эффектом, а затем, мягко улыбнувшись, взял её за ладонь и пропел:

— Гей-дол! Погляди! Брови — как коряги,

Том здесь был до первой тропки и оврага!

Не страшись хозяина, сердце успокой,

Всё подвластно песне здесь, под моей рукой!

Ну а ты торопишься — праздник настаёт,

Свадьба на Альмарэне, пляшет весь народ!

Тулкас кличет Нэссу, ждут они гостей,

Убегай на остров к вороху вестей!

Наперсница Варды не стала спорить. Лишь нахмурилась, бросиал в нашу сторону недовольный взгляд, а затем совершила еще один глубокий поклон и, обратившись в сияющую точку, умчалась ввысь, исчезнув за горизонтом.

«Слава Эру. Одной проблемой меньше», — подумал я, позволив себе тихий, едва слышимый вздох. Ведь с момента появления Ильмарэ мы даже не дышали, боясь себя выдать. Только не стоило забывать, что рядом было еще одно существо, силы которого выходили за рамки моего понимания.

— Гей-ро! Прыг да скок! Что за чудеса?

Спрятались в дуплище — светлые глаза!

Том насквозь всё видит, каждый ваш испуг,

Выходи на волю, мой ушастый друг!

Сбросьте морок тени, хватит уж дрожать,

Тому не пристало малых обижать.

Ну-ка, покажитесь, дайте мне ответ:

Кто залез под корку, заслонив нам свет?

Что будем делать? — спросила меня Анариэль, не сдержавшись и немного приоткрыв ауру. Всё равно нас уже нашли.

Выбора нет. Будем выходить, — ответил я ей, встав и похлопав ладонью по шкуре Топа, дабы тот выпустил нас, одновременно с этим перестав сдерживаться. Внутренний свет, выплеснувшийся наружу, принес такое облегчение, что мне захотелось застонать, но я сдержался. Ибо хотел запомниться Бомбадилу как достойный и элегантный эльф, а не тот, кто ноет при первом знакомстве.

Правда, Тома наша внешность не особо впечатлила. Вместо этого он широкими глазами смотрел куда-то сквозь нас, в самую глубь нашей души.

— Гей-ро! Прыг да скок! Том открыл глаза,

Тянет изумленно: «О-о... Ну и дела!»

Не видал я прежде, сколько ни бродил,

Чтобы в ком-то в мире столько было сил!

— Души ваши светят ярче, чем костёр,

Том затылок чешет, разум свой протёр!

Ваш народ в легендах спит ещё пока,

Ждёт, когда проснется звездная река.

Как же вы очнулись в этот ранний час?

Звезды не позвали, свет ещё не погас!

Кто нарушил сроки, кто сорвал печать?

Тому любопытно — ну-ка, не молчать!

Мы и сами этого не знаем, господин, — ответил я, поклонившись точно так, как это недавно сделала Ильмарэ. — Я очнулся внезапно посреди чистого луга, а затем, через некоторое время, со мной проснулась моя жена.

— Это правда, — подтвердила мои слова Анариэль, скрестив руки на животе. — Мы правда не знаем, что произошло. Нам лишь даровали некоторые знания, дабы выжить, поведали кое-какое будущее и всё.

В этот раз она использовала только устную речь. Не осанвэ — ведь понимала, что если начнет рассказывать о нашем положении с помощью мыслей, то обязательно упомянет мои "странности", которые до определенного времени мы хотели бы держать в секрете.

Услышав наши слова, Бомбадил сначала удивился, а затем глубоко задумался, почесывая густую черную бороду. Мы не стали его отвлекать, вместо этого занявшись осмотром собственных ранений. Повторюсь, Ункалима — опасная техника. Она насильно запирает наш внутренний жизненный огонь, заставляя его не просто гореть, а медленно плавить свой сосуд, то есть — наши тела. Будь мы с женой немного слабее, это бы не приносило столько проблем, но реальность оказалась непреклонна. Наши хроа не могут выдержать мощь наших фэа.

С одной стороны, это плохо, ибо делало невозможной долгую маскировку, а с другой — все эльфы с такими симптомами обязательно становились великими. Яркий пример — Феанор, чье имя буквально переводится как "Пламенный дух". Своему кузнечному таланту, мастерству в лингвистике и боевым навыкам он обязан именно этому огню, даровавшему ему при рождении.

«Правда, он же стал причиной его гибели», — подумал я, невольно поежившись и вспомнив судьбу величайшего из эльфов. — «Зачастую выживают не сильнейшие, а те, кто умеет хорошо прятаться и вовремя убегать».

Закончить эту мысль мне не дали. Том дернулся, высоко подпрыгнул, стукнул в воздухе ногами и ткнул в нашу сторону пальцем, задорно рассмеявшись:

— Гей-ро! Прыг да скок! Вижу я теперь:

Сам Эру Единый приоткрыл нам дверь!

Это не случайность и не чей-то вздор —

Вышит небом вечным судеб ваш узор!

Раз судьба-хозяйка привела сюда,

Где в лесной запруде чистая вода,

Значит, на пороге время вам гостить,

С Томом Бомбадилом песни вслух учить!

Честно? От такой логики я слегка опешил. Эру? Судьба? Песни? О чем он? Однако неутомимый мужичок не собирался давать нам времени: в один прыжок он подскочил к нам и, схватив за руки, настойчиво потащил за собой с неожиданной для такого тельца силой, при этом он приговаривая:

— Гей-ро! Прыг да скок! Ждёт у речки дом,

Сливки да лепёшки с золотым медом!

Отдыхайте вволю, сбросьте груз пути,

Тому в радость гостя к очагу вести!

Так мы и попали в гости к самому странному и радушному хозяину, которого когда-либо знало Средиземье, — к неподражаемому и неунывающему Тому Бомбадилу.

«Нет, по своей воле он не возьмет его. А если бы все свободные народы мира стали умолять его об этом, он бы не понял, зачем это нужно. И если бы ему все-таки дали Кольцо, он бы скоро забыл про него или, скорее всего, просто выбросил бы. Такие вещи не задерживаются в его мыслях. Он был бы самым ненадежным хранителем — и одного этого ответа достаточно»

Гендальф Серый, Совет Элронда, Братство Кольца.

Сам путь до дома Тома Бомбадила я запомнил смутно. Всё мое внимание и то малое мастерство в чтении мира, коим я на тот момент обладал, было сосредоточено на одном — попытке понять, кем был ведущий меня вперед разумный.

Вариант с эльфом или человеком сразу отметался, ибо оба этих народа еще не пробудились от своего сна и не ступили на земли Средиземья. Меня и Анариэль я не учитывал, ибо мы были аномалиями, удивившими даже такую непрошибаемую личность, как Том.

Он точно не был майа или вала. Их свет я уже видел и хорошенько запомнил, поэтому смог узнать, если бы они намеренно не пытались скрыть его от меня, изменив собственную природу, как это сделали мы недавно. К тому же в оригинале Профессора он единственный не поддался силе Единого кольца, умудрившегося поколебать даже Гэндальфа и Курумо, одних из сильнейших майяр.

Конечно, еще оставался вариант с Валар, вот только я сомневаюсь, что божественный дух стал бы тысячелетия жить в одном теле, один, не обустраивая Арду и не противостоя Мелькору. Да и силы, как таковой, от Тома не чувствуется, в отличии от того же Тулкаса и Нессы.

«Значит, этот вариант отпадает», — подумал я, продолжая шагать по узкой лесной тропинке, краем глаза поглядывая за женой, дабы она не запнулась и не упала. Да, мы эльфы — оживший синоним слова "грация" и "самоконтроль", а наши ноги были в два раза длиннее, чем у нашего проводника, однако Том всё равно умудрялся бежать впереди и постоянно подгонять нас, насвистывая веселые частушки.

— Гей-ро! Свет велик! Ярче двух лучей!

Нет еще ни облаков, ни темных ночей!

Иллуин и Хэлкар — два златых столпа,

К ним ведет по первоцвету Тома стопа!

Они одновременно и отвлекали, и заставляли задаваться вопросом. Например, о темных ночах. Откуда он знает о будущем состоянии Арды, если даже Валар еще не задумывались о создании Древ, а затем о превращении их плодов в Солнце и Луну? Еще один вопрос, рисковавший так и остаться без ответа.

«Может, он гном? Или первый хоббит?» — подумал я, в очередной раз обратив внимание на рост нашего нового знакомого. Очень маленький, едва достающий мне до пояса, вынуждая во время разговора постоянно смотреть вниз. Еще по книгам я помнил, что он едва превышал в росте хоббитов, которые редко вырастали выше одного метра (примерно 3 фута). — «А что? Может, он первый прототип Аулэ, в который тот вложил слишком много сил? Или тайный эксперимент Эру. Его первое дитя, выпущенное в этот мир, от которого в будущем пойдут веселые полурослики с большими ногами и любовью к хорошему табаку?»

— Зеленеет юный лес, не боясь теней,

Мир застыл в сиянии бесконечных дней!

Прыг да скок по берегам, где поет вода, —

Пусть горит в полнеба вечная звезда!

«Нет, глупость какая-то», — весело ухмыльнулся я, на мгновение погрузившись в мир духов и посмотрев на любителя задорных песенок. Картина там открывалась поразительная.

Если я и Анариэль выглядели как огромные костры, сияющие на многие мили вдаль, звери и животные — как туман разной формы и плотности, а Валар и Майар были настоящими звездами, затмевающими всё сущее, то Том был… деревом.

Маленьким, еще молодым деревом, чьи многочисленные и толстые корни уходили в глубь земли, к самому сердцу мира, если такое вообще существовало. С одной стороны, это настораживало, ибо передо мной было существо, природы которого я не осознаю и не понимаю, а с другой — пробуждало истинный интерес.

Одна из причин, почему мир, описанный Профессором, был настолько интригующим и захватывающим, — это вот такие слепые пятна. К примеру — природа "безымянных тварей", которых в одной из книг встретил один везучий серый маг. По его словам, они тысячелетиями "грызут мир" и древнее самого Саурона. Или призрачный народ, сохранивший свое сознание даже после смерти и ради высшей цели послуживший своему королю.

Вопросов, а также рождающихся из них споров, догадок и теорий было море, отчего этот мир оставался интересным, ярким, по-настоящему живым.

«И мне подвернулся шанс всё это узнать», — подумал я, не сумев сдержать радостную улыбку. Ведь кто откажется от разгадок тайн, открытия новых земель и сопутствующих им приключений, а, Белетэль? (Да, да, это мой укол на твои вечные попытки сбежать из дому).

Так что мы просто шли вперед, с нетерпением ожидая того самого гостеприимства, которым так славился Том Бомбадил.

То, что мы прибыли, стало понятно сразу. Стоило деревьям расступиться, как перед нами предстала… хоббичья нора. Да, да, та самая хоббичья нора, построенная внутри полого холма, с небольшими круглыми окнами и массивной дверцей, в своем удобстве превосходящая большую часть жилищ людей.

Честно? Я еле сдержался от вопроса — а вы точно не хоббит? А что? Подобные совпадения (думал о хоббитах и оказался перед домом хоббита) трудно по-другому интерпретировать, но, взяв себя в руки, успокоился и продолжил шагать вперед, держа за руку Анариэль. Она тоже смотрела на увиденный домик с горящими глазами. Ведь она видела мои воспоминания, в том числе и о картинах, созданных по произведениям Профессора, и понимала, что предстало перед нашими глазами.

— Гей-ро! Прыг да скок! Прямо к очагу!

Я за стол вас усажу на этом берегу!

Двое эльфов, в дом входите, здесь приют для вас,

С Бомбадилом проведите этот светлый час! — воскликнул Том, прежде чем отпереть незапертую дверь и рыбкой нырнуть внутрь.

Кто мы такие, чтобы отказывать вам? — с помощью осанвэ спросил я, делая шаг вперед… и пригибаясь в три погибели. Да… Забыл уточнить: дом был построен строго под размеры своего хозяина, поэтому нам, гигантам этаким, приходилось вставать на четвереньки, дабы попасть внутрь.

Слава Эру, ни я, ни Анариэль не страдали излишней гордыней и еще не были связаны кучей правил и приличий, поэтому спокойно проползли внутрь, начав беззастенчиво рассматривать чужое жилище, сумевшее поразить нас до самой глубины души.

Ведь стоило переступить порог, как мир снаружи — с его бескрайним сиянием Светильников и шепотом первозданных лесов — вдруг сжался до размеров этой золотистой комнаты. Как сейчас помню: там пахло высушенными травами, парным молоком и старым деревом, которое, казалось, было еще живым и продолжало пускать свои корни глубоко в землю.

Стены дома Бомбадила не были каменными или деревянными. Нет, они словно были вылеплены из самого теплого и веселого (если о нем так можно сказать) света, застывшего в виде мягкой глины. Казалось, что сияние, проникающее сквозь маленькие застекленные окошки, не просто освещало предметы — оно каким-то образом наполняло их жизнью, коей у обычной мебели по определению быть не должно. К примеру, массивный дубовый стол, стоявший в центре комнаты и стремительно заполнявшийся разной снедью, начиная с кувшинами с молоком и мисками с медом, заканчивая свежим, только вытащенным из печи хлебом и мясом, в мире духов сиял как цветущее, полное жизненных сил растение.

И когда я говорю "сиял", то ни капли не преувеличивал. Энергии в нем было даже больше, чем в самых больших меллорнах, которых я видел на своем пути.

«Чудеса, да и только», — подумал я, переводя взгляд вправо, где потрескивал дровами массивный каменный очаг. Его зев был сложен из валунов столь древних, что на их боках я отчетливо заметил следы древних окаменелостей и прожилок пород, подобным которым я не встречал ни до, ни после. Словно Том просто вырвал их для себя, в тот момент, когда горы Арды только поднимались из первых океанов.

И так там было со всем: вазами, шкафами, глиняными черепками, украшениями, свечками, рисунками, стульями. Со стороны они казались простыми предметами быта, коими сейчас обладает любой зажиточный крестьянин, однако стоило взглянуть поглубже, узреть суть той музыки, которая заключалась внутри этих "безделушек", как меня пробирала оторопь. Настолько велика была содержащаяся в них музыка.

Особенно от тяжелого медного чана, скворчащего в углу камина, из которого доносился запах крепкого бульона, пряных специй и молодого сыра.

Это вызывало еще больше вопросов. Откуда у Бомбадила стекло для окон? Откуда медь для таза? Откуда воск и фитили для свечей? Откуда инструменты для строительства подобного дома? И откуда, черт возьми, он знает обо всех этих вещах, если их создатели — люди, эльфы и гномы — еще даже ото сна не очнулись? На пару с Ауле придумывал?

Вопросов было море, и на все я хотел получить немедленные ответы, однако у хозяина дома на нас были другие планы.

— Гей-ро! Прыг да скок! Хватит прятаться в лесах!

Позабудьте о погоне, о тревогах и врагах.

Усаживайтесь за стол, силы нужно подкрепить,

Будем хлеб ломать душистый, медовуху будем пить!

А когда утихнет голод и согреетесь в тепле,

Расскажу я всё, что знаю о деревьях и земле.

Не спешите с разговором, время в доме замерло —

На вопросы Том ответит, пока в небе так светло!

Возражать никто не стал. Недавние прятки от Ильмарэ и применение Ункалимы сильно подточили наши силы, поэтому стоило вначале восстановить их, прежде чем приступать к интересующему меня разговору.

Не хочу хвастаться, Белетэль, но в прошлой жизни, до того как впал в отчаяние, я был одним из лучших кашеваров в своих краях. Я и по сей день знаю толк в огне, мясе, рыбе, специях, сочных овощах и том, как заставить эти продукты натурально петь, отдавая весь свой вкус. Но то, что поставил перед нами Том, заставило меня почувствовать себя недоучкой. Там не было сложной, возвышенной кухни, которую готовят тебе повара, насилуя бедных каплунов, запихивая в них кедровые орехи, или часами томя молодую свинину в пяти сортах вина. Нет, только простые продукты, которые, кажется, еще минуту назад дышали и росли под светом Светильников

Как я уже говорил, первым на столе появился хлеб. Большая, еще дышащая жаром буханка с такой тонкой и хрустящей корочкой, что при каждом разломе она рассыпалась золотистыми искрами. Белоснежный мякиш был пористым, теплым и пах не просто мукой, а чем-то неуловимо цветочным, будто зерно мололи вместе с лепестками солнца. Слегка уязвленный, я даже подумал: "Ага, это мука первого помола. Значит, Том ради нас выбросил половину зерна". Но стоило ощутить вкус, как подобные мысли мгновенно исчезли, сменившись чистым блаженством.

Он был идеален. Без лишней соли, с легкой кислинкой закваски, которая только подчеркивала сладость зерна, отдавшего всё во вкус — и жмых, и внутреннюю, самую вкусную часть семени.

Но на этом наш праздник живота не закончился.

Следующим Том притащил шкворчащее блюдо с мясом, запах которого был просто одуряюще силен. Как повар, я сразу оценил прожарку: корочка была темной, карамелизированной с помощью тонкого слоя меда, а внутри мясо оставалось нежно-розовым, истекая вкуснейшими прозрачными соками. Оно натурально таяло на языке, не требуя усилий, отдавая вкус дикого леса и каких-то терпких ягод, в которых его, должно быть, томили.

Рядом лежали овощи — свежие, сочные, будто их только что вынули из чернозема и сразу подали на стод, перед этим слегка припустив на конопляном масле. Гарнир в виде жаренной моркови был настолько сладок, что превосходил чистый сахар, а зелень сохранила ту хрусткость, которой мы, эльфы, так дорожим.

И ведь вкус был не самой важной частью. Сила, заключенная в каждом ингредиенте, медленно подпитывала наши тела, убирая боль и залечивая раны, оставшиеся после сокрытия. Это было еще одним доказательством мастерства Бомбадила, ведь, как я сам заметил, продукты, давно сорванные и приготовленные, теряли какую-то часть своего света. Но его блюда, наоборот, словно обретали новую жизнь и ставились сильнее.

Как? Сам не знаю, ибо за всю жизнь так и не смог раскрыть эту тайну.

На десерт Том просто вывалил перед нами гору фруктов, среди которых были привычные тебе клубника, яблоки и груши, так и совсем экзотика, которую в наше время днем с огнем не сыщешь: мангостин, черимойя, салак, кивано… Перечислять можно долго, но я не буду. Не хочу будить в тебе излишний аппетит и зависть.

Рядом же с ними Бомбадил поставил огромную миску с сотами мёда, с помощью которого ранее карамелизировал мясо. Он был тяжелым, темно-янтарным, почти не стекал с ложки, а лениво наматывался на нее. На вкус мёд оказался концентрированным летом — терпким, немного дерущим горло, с послевкусием пыльцы и смолы. Фрукты же послушно лопались на зубах, заливая рот холодным, освежающим соком, в котором не было и капли приторности — только легкость и тепло, расходящееся от живота по всему телу.

Настоящее блаженство, завернутое в обертку из кожуры и семечек.

Напитками Том нас тоже не обделил. Моей Анариэль он налил крынку молока. Оно было густым, напоминающим сливки, с пышной пенкой, и пахло утренним туманом и сочными травами. Самое то для девушки, вот только истинный смысл его поступка я понял гораздо позже.

Мы же с ним на пару дружно чокнулись домашней медовухой. Поверь мне, это не была тяжелая хмельная хмарь, которой обожают заливаться подданные Орофера. Наоборот, с каждым глотком в голове становилось яснее, а приятная прохлада тонко покалывала язык и оставляла на губах тонкий цветочный налет.

Я ел и понимал: как повару мне до Тома — как Мелькору до мирового господства. Ведь в отличие от меня, относившегося к ингредиентам как к сырью, часть которых можно выбросить, а другую — выгодно продать, он их искренне уважал и любил. Это чувствовалось в том, что выходило из-под его рук. Никаких тяжелых специй, никаких сложных соусов, скрывающих суть, — только первозданный вкус всего, что давал этот юный мир.

Бомбадил прекрасно знал главный секрет любого повара, который даже настоящие мастера своего дела рано или поздно забывали:

Не мешай продукту быть собой.

«Даже стыдно стало», — подумал я, почувствовав, как задергались кончики пальцев. Хотелось схватить инструменты, броситься к плите и сотворить что-то новое, невероятное, доселе невиданное… Это было то самое вдохновение, желание творить, которое я давно потерял, став "профессионалом". Человеком, для которого прибыль, время и цена стояли выше вкуса. Выше собственного желания угодить клиенту… Это было… — «Жалко. Насколько же я был жалок…»

Однако грядущему самокопанию не суждено было сбыться. На плечо мне легла теплая ладошка, а через осанвэ пришло столько поддержки, нежности и доброго смеха, что я мгновенно забыл об этом. Анариэль одним жестом вернула меня обратно, напомнив, что у меня вновь есть та, ради кого стоит стараться и творить.

Ведь она этого по-настоящему заслуживает.

— Кхе-кхе! Гей-ро! Наелись? Пуст теперь медный чан!

Сытый гость не посмотрит в пустой и глубокий карман!

Трапеза славная вышла, крошки смахнем со стола,

Время серьезных бесед и ответов минута пришла!

Прыг да скок! Не стесняйтесь, раз весел и полон живот,

Том Бомбадил ваших первых вопросов и возгласов ждет!

Высветлим тени, что в ваших сердцах затаились с утра,

Спрашивайте же смелее — настала для правды пора!

Еще раз благодарим за вашу помощь и эту трапезу, господин Бомбадил, — сказал я через осанвэ, вместе с женой одновременно склонив головы. — Вы нас очень выручили. Но хотелось бы полюбопытствовать: кто вы такой? Вы ни Вала, ни Майа. Какова ваша природа?

Тот на мгновение задумался, а затем задорно рассмеялся, хлопнув ладонью по столу:

— Гей-ро! Прыг да скок! Глубже смотри, мой друг!

Я не гость в этом мире, я сам его сердце и круг!

Раньше, чем первая искра упала в полночную тьму,

Том уже пел, и неведом был страх ему!

Когда Илуватар промолвил заветное «Да!»,

И в пустоте загорелась живая звезда,

Я пробудился как отзвук великой и чистой мечты —

Раньше, чем реки пролились и встали хребты!

Я — это шепот листвы и теченье стремительных вод,

Я — это Эа, что в каждом мгновенье живет!

Воплощена во мне воля и радость седой старины,

В Томе сливаются вместе все земли и сны!

Был я, когда не дышали еще облака,

Буду я здесь, когда время иссохнет в века!

Сам себе мастер и сам себе вечный причал,

Я — это жизнь, что Эру в начале начал!

Так что не мучай свой разум, пытаясь измерить меня,

Я — это плоть из небесного, вечного в мире огня!

Слушай, как сердце поет под сиянием древних светил —

Всё это в мире и есть ваш старик Бомбадил!

Честно? Я в тот момент даже не удивился. Я уже слышал подобную теорию от нескольких своих друзей, которые раньше увлекались вселенной Профессора, вот только услышать, осознать и принять это — очень совершенно разные вещи.

Одно дело — знать, что сидящий перед тобой веселый мужичок в забавной шляпе является сильным и таинственным сверхъестественным существом, живущим со времен сотворения Арды. Другое — понимать, что перед тобой её аватар, её воля, облекшаяся в плоть и разговаривающая смешными задорными стишками.

Да, это отвечало на многие вопросы. Например — его бессмертие, как он спокойно пережил все катаклизмы, сокрушавшие Арду, почему Единое кольцо на него не подействовало и откуда взялась эта его беззаботность, добродушие и самодостаточность. Когда ты один являешься целым миром, то тебе становятся безразличны все эти войны, интриги и прочие глупости, творимые смертными существами. Ибо что бы они ни творили, они не смогут тебе навредить, как бы ни старались.

Ничего удивительного, что Мелькор, даже будучи на пике своих сил, не лез к Бомбадилу. Может, он и был сильнейшим Вала, но думаю, даже они не смогли бы справиться с мощью целого мира. Поэтому Тома не трогали, сделав его наблюдателем, с чем тот был полностью согласен.

— То есть этот дом, все эти вещи создали вы? — задала вопрос Анариэль, пока я пребывал в собственных думах.

— Гей-ро! Слушай ритм! Слышишь в шепоте стен

Отголоски Мелодии, не знающей плен?

Я был там, когда Айнур сплетали узор,

И в Мысли Единого впился мой взор!

Я эхо, я отзвук, я — росчерк в строке,

Я видел весь мир в Его мощной руке!

И если я слышу, что Эру хотел,

То песня моя — выше слов или дел!

Я выстроил дом, где огонь и покой,

Послушной Мелодии верной рукой.

Хотя Светильники в небе горят,

Я видел в грядущем домашний наряд!

Еще не рожден был строитель и зодчий,

Мир не смыкал свои ясные очи,

А Том из симфонии выкрал секрет,

Чтоб дать вам приют, где не меркнет ваш свет!

Я понял Намеренье — быть здесь теплу,

Стоять здесь камину и крепкому столу!

Так Музыка Эру сквозь пальцы прошла,

Чтоб крыша над вами сегодня была!

«Логично», — подумал я, завороженно слушая рассказ Тома. — «Если он сам часть Великой Музыки, то может видеть её отдельные фрагменты и воплощать их в явь. Вот откуда у него металл для посуды, который я, кроме как на Альмарэне, нигде не видел, и оконное стекло, несмотря на отсутствие подходящей печи».

Я хотел задать еще один вопрос, но теперь пришла наша очередь давать ответы Бомбадилу.

— Гей-ро! Прыг да скок! Расскажите-ка мне,

Что вы за искры в живой тишине?

Альмарен ещё светит, мир юн и велик,

Почему ж я не видел вас в самый тот миг?

Отчего же вы бродите, скрыв свои лики,

Пока на воде пляшут солнечные блики?

Кто вы, Перворожденные в блеске Светил,

Чьих имен Бомбадил до сих пор не учил?

В ответ мы переглянулись, обменялись парой мыслеобразов и решили ничего не скрывать. Во-первых, это было бесполезно перед сущностью подобного масштаба, а во-вторых, была надежда, что, выслушав нас, он сможет предложить помощь, как преодолеть грядущий кризис и не сгореть в пламени обрушившихся Светильников.

Я рассказал всё. О том, откуда я, как жил, как умер, как очнулся посреди бескрайней равнины под светом Ормала, как понял, куда я попал, как своими глазами увидел Альмарен, встретил Скрипа и Топа (которые, кстати, всё это время торчали снаружи, пируя той горой фруктов и овощей, вытащенных для них Томом), почувствовал пробуждение Анариэль, а затем отправился сюда, последовав совету одного носорога.

Однако ответ Бомбадила чуть не заставил меня удариться головой о стену:

— Гей-ро! Прыг да скок! Вижу искру в глазах!

Ты знаешь о судьбах и знаешь о днях,

Что в будущем дальнем еще не пришли,

Но тенью ложатся на травы земли!

Я слышал в Мелодии странный мотив,

Узор твоего бытия ощутив.

Ты странник из времени, где всё не так,

Где свет поугас и сгущается мрак!

Не диво для Тома, что смертный один,

Средь книжных полок и древних руин,

Узнал эту быль и в тетрадь записал,

Как я у Светильников в чаще плясал!

Наверно, Профессор услышал мой зов

Сквозь тысячи зим и десятки веков!

Ведь я собирался однажды, в тиши,

Открыть эти тайны для чьей-то души.

Чтоб память о свете и первых цветах

Не сгинула в пепле, не стёрлась в летах,

Я думал поведать достойному всё —

Пусть слово его эту правду спасёт!

Так значит, мы свидимся, друг мой, опять,

Когда ты начнешь эти строки читать?

Пей мед, не грусти! Раз Профессор узнал —

Том зря ничего никому не шептал!

Знаешь, Белетэль, в тот момент у меня даже сил не осталось удивляться. Я просто кивнул, хлебнув еще один глоток холодного меда, и отложил полученное откровение на полку, пообещав себе, что в будущем всё хорошенько обдумаю и осмыслю. Даже если это выкрутит мне мозг.

И что теперь? — спросил я у Тома, отложив кружку в сторону. — Мы шли сюда, надеясь на помощь. Грядущий катаклизм полностью перекроит карту Средиземья, и нам в нем не выжить.

На что этот неунывающий и беззаботный коротышка лишь привычно улыбнулся и завел новый заразительный мотив:

— Гей-ро! Прыг да скок! Путь лежит впереди,

Раз тяжесть судьбы затаилась в груди.

Поможет вам Том — не мечом и щитом,

А верным указом в краю обжитом!

Возьмите мой компас — он ловит мотив,

Сквозь горы и реки, сквозь бурный разлив.

Он выведет к дому, что ждет вас века,

Где будет земля под защитой крепка!

Я Музыку мира чуть-чуть подгоню,

Добавлю мажора к грядущему дню!

Чтоб легче дышалось, чтоб спорилось всё,

Пока вас теченье событий несёт!

Хоть время готовит вам холод и сталь,

И пробовать будет на прочность печаль,

Но Том подсобил — и аккорд зазвучал,

Чтоб каждый из вас испытанье венчал!

И бухнул на стол толстый, кажущийся в его руках несуразно огромным компас. Тяжелый, вырезанный из цельного куска дерева, он постоянно крутился и подрагивал, словно ему не терпелось рвануть вдаль, за горизонт, открывать новые края и земли. Настолько, что мне на мгновение показалось, словно от него натурально идет дым, отчего брать его в руки не сильно хотелось.

— Спасибо вам! — Слава Эру, моя жена не обладала подобной подозрительностью, поэтому сразу приняла сей дар и крепко прижала к груди, одарив Тома радостной, сияющей улыбкой. И судя по довольно блеснувшим глазам и радостному смеху, ему подобное пришлось по душе, раз в следующем стихе он даже забыл свое фирменное "гей-ро":

— Ступайте же с миром! Пусть Песня сияет в пути,

Поможет вам светлую долю сквозь бури найти!

Верю я: эхо имен ваших Том еще встретит в лесах,

Когда отзвук славных деяний застынет в веках!

«Звери и птицы плодились и множились, и были они не пугливы и не хищны, ибо еще не пала на них тень страха, и кровь не оскверняла траву под светом Иллуина и Хэлкара».

Глава 1. О начале дней. Сильмариллион.

Прощание с Бомбадилом далось нам, на удивление, легче, чем я думал. Не было ни слез, ни грусти, ни печали, лишь едва заметное сожаление, что пришлось так быстро расстаться с таким хорошим собеседником. Причина такому "равнодушию" была достаточно проста. Том, несмотря на свой заразительный оптимизм, веселость и легкость в общении, всегда умудрялся оставаться в стороне, в отдалении от разговора, словно одинокий и недосягаемый мыс, посреди бушующего океана. Нет, он не делал этого специально, создавая между собой и нами стену отчуждения. Это просто чувствовалось на каком-то глубинном, подсознательном уровне.

Что стоящий перед тобой разумный и вправду рад видеть тебя, готов с удовольствием вести интересные беседы и весело распивать мед, но если для тебя это может стать одним из самых запомнившихся воспоминаний в жизни, то для него это будет просто мгновением, равноценным тому, в котором он просто сидел у реки и наблюдал за водяной гладью.

Нам, существам, живущим настоящим, прошлым и будущим, просто не понять мысли того, кто существует только здесь и сейчас, кто не задумывается о грядущем и не размышляет о прошедшем.

И это ни хорошо и ни плохо, ведь мы — это мы, а Том Бомбадил — это Том Бомбадил.

«В будущем это точно изменится», — подумал я, вспоминая про спутницу, сопровождающую его во времена событий Третьей эпохи. — «Но до этого нужно дожить и обязательно погулять на грядущих празднествах. Я не против еще раз отведать готовки Тома».

Пришло время прощаться, — произнес я с помощью осанвэ, стоя неподалеку от его дома и держа на спине свое копье, к которому в нескольких тканевых мешочках были привязаны остатки с обеденного стола, любезно переданные нам радушным хозяином. — Благодарю вас за гостеприимство и помощь, господин Бомбадил. Надеюсь, в будущем мы сможем отплатить вам сторицей.

— Гей-ро! Прыг да скок! Ни к чему платежи,

Пусть ветер развеет пустых обещаний миражи!

Не копите долгов, не считайте за помощь монеты,

Пусть просто в пути вас встречают благие рассветы!

Растите и крепните, радуясь жизни земной,

Храните заветы, что Эру вплетал в лад живой!

Живите во благо, творя свой узор без оков —

Вот лучшая плата за хлеб и за дружеский кров!

— Обязательно, господин, — склонившись, произнесла Анариэль, скрестив ладони на животе. Я тоже повторил этот жест, чувствуя, как сквозь ткань штанов натурально тлеет подаренный им компас. Хоть Том и говорил, что между нами нет никаких долгов, но фактически всего за один день он стал нашим самым величайшим благодетелем.

Накормил, напоил, выслушал, помог хорошим советом, спас от обнаружения и, самое главное, направил в место, где мы можем пережить грядущий катаклизм. Этого много стоило, и в обычных обстоятельствах я бы сделал всё, дабы вернуть долг, но не в случае Тома. Ведь чем можно порадовать или удивить существо, которое не только является овеществленной волей мира, но и слышало Изначальную Музыку, своими глазами узрев часть задумки Эру и то, чем должна была закончиться эта симфония?

Вот-вот, и я о том же…

— Гей-ро! В добрый путь! Но потише шагайте теперь,

За каждым кустом притаиться горазд хитрый зверь!

Будь бережен, странник, к той, что идет за тобой, —

Ей новый мотив предназначен самою судьбой!

Пусть ноша её будет легкой, как пух в облаках,

А радость сокрытая сил придает в именах!

Сюда, мой скворец! Приземляйся на старый жилет,

Шепну тебе тайну, пока не растаял их след! — радостно пропел Том, в конце бросив взгляд на Скрипа. Тот сначала повертел головой, словно не понимая, к нему обращались или нет, а затем послушно приземлился на плечо старого… хотя нет, учитывая эту эпоху, еще молодого чудака.

Тот долго что-то "нашептывал" (не стоит забывать, что единственной, кто пользовалась речью, была Анариэль, а мы с Томом обходились исключительно осанвэ) нашему другу, а тот на это постоянно кивал и иногда поглядывал на северо-восток, в сторону Ормала. В иной ситуации меня это бы насторожило, в какие неприятности хотят затащить моего друга, но не в случае Бомбадила. Желай он навредить нам или конкретно Скрипу, то сделал бы это еще при первой встрече, ибо время и обстоятельства позволяли, но сейчас он, наверняка, дает ему какой-то совет или задание, что вскоре подтвердилось.

— Мне уйти надо. Далеко. Надолго, — подлетев к нам, прочирикал он, переводя взгляд с меня на Топа и обратно. — Родню навестить. О помощи попросить.

— Помощи? — с интересом спросила жена, склонив голову к плечу. — Ты хочешь что-то сделать?

— Задание Старейшего. Только для меня, — гордо выпятив грудь, ответил Скрип. — Не волнуйтесь, всё хорошо. Я быстро вернусь. Одно крыло здесь, второе там.

— Бу-у-у-у… — разочарованно, с нескрываемой грустью пробурчал Топ, посмотрев на старого друга черными, полными печали глазами. По-моему, даже Тома пробрало.

— Не печалься, здоровяк. Всё будет хорошо, — сев ему на рог, сказал скворец. — Я быстро. Обещаю. Ты даже моргнуть не успеешь.

— Морг… — На что наш толстокожий друг просто прикрыл и открыл глаза, чуть не заставив меня подавиться от смеха.

— Я же иносказательно, однорогая ты башка! — возмутился Скрип, всплеснув крыльями. — Хватит смотреть на меня своими грустными глазками. Я просто слетаю домой и вернусь. Может, даже приведу тебе одинокую носорожиху.

Последние слова сработали идеально. Печаль на лице Топа исчезла, сменившись таким предвкушением его грядущих амурных подвигов, что у меня даже уши слегка покраснели. Про Анариэль даже говорить не стоит.

А Бомбадил… а что Бомбадил?

— Ха-ха-ха-ха-ха!!! — Он лишь истошно смеялся, шлепая ладонями по коленям, хлюпая своим красным носом и едва ли не катаясь по поляне от устроенного представления.

Одним словом — прощание вышло запоминающимся.

Дальнейшее наше путешествие мало отличалось от того, когда мы шли в поисках Старейшего. Долгие переходы через природные зоны, совмещенные с любованием окружающими видами и сбором интересных трав и семян, крепкий сон под густыми кронами самых древних деревьев (да, к тому моменту я научился игнорировать вездесущий свет Светильников) и "короткие" привалы, на которых мы занимались изготовлением различной утвари и других безделушек, улучшавших нам жизнь.

Так, через некоторое время после ухода из дома Бомбадила, Анариэль смогла предоставить мне первые полноценные штаны, созданные полностью ее руками и почти ничем не уступающие изначальным. Спасибо за это нужно было сказать тем отрезкам, в которые Том завернул нам еду в дорогу. Получив на руки реальный образец, который можно было рассмотреть, пощупать и даже раскроить, дабы понять принцип вязки и шитья, моя рукодельница смогла быстро перенять эти техники и начать вязать нормальную одежду.

Это был настоящий прорыв, который сильно улучшил наш быт, ведь вместе с заменой наших изначальных поносившихся штанов и платьев у нас вскоре появились первые рубашки, башмаки, подвязки на ноги и куча других мелочей, где нужна была нормальная ткань.

Я тоже не стоял на месте. Так наш скудный посудный набор вскоре дополнился полноценными ложками и вилками, вырезанными из цельного дерева. Однако чего мне это стоило… Эх…

Знаешь, Белетэль, еще будучи человеком, я никогда не задумывался о том, насколько на самом деле тяжело сделать самую обычную ложку. В той, прошлой жизни, я просто покупал их в специальной лавке, кидая на прилавок пару монет, но сейчас, оказавшись наедине с дикой первозданной природой, так поступить не получится. Пришлось брать себя в руки и самостоятельно осваивать мастерство столяра, чему не помогала ни эльфийская точность, ни длинные и ловкие пальцы, почти не знавшие усталости, ведь из рабочих инструментов у меня под рукой был лишь тупой костяной нож.

С самого начала дело шло туго. Это в песнях твоих любимых бардов у главных героев всё получается с первого взмаха, но на деле кость — это не сталь. Она не режет дерево, с точностью стамески, а скорее вгрызается в него, оставляя рваные края и щепу. Из-за этого пришлось сильно повозиться с выбором подходящей древесины. После долгих размышлений и неудачных попыток (даже вспоминать о них не хочу) мой взор пал на березу, о мягкости которой я слышал еще в прошлой жизни, но даже так итоговая заготовка сопротивлялась каждому движению. Приходилось наваливаться всем весом, чтобы снять хоть тонкую стружку, а нож то и дело соскальзывал, норовя располосовать мне пальцы.

Но терпение и труд всё перетрут (буквально), поэтому после сто двенадцатой неудачной попытки у меня в руках покоились четыре неплохие заготовки, которые осталось лишь обработать. Звучит просто, не так ли, внучка?

Конечно, балрог там плавал. Для создания нормального углубления в ложке мне приходилось буквально по щепочке выскребать древесину с помощью найденных на берегу ракушек, оказавшихся гораздо лучше моего самодельного ножа, а затем тереть всё это речным песком, дабы с первым же приемом пищи не получить кучу заноз в язык. Про вилку даже вспоминать не хочется — вырезать два кривых зубца, используя затупившуюся кость, было настоящим мучением. Под конец даже мои эльфийские руки, способные сделать десять тысяч выпадов копьем и не устать, сводило судорогой, а Анариэль стала настоящим мастером по извлечению из заноз из моей нежной плоти.

Но результат того стоил. Да, как создания, не подверженные никаким болезням, мы могли продолжать есть руками или вкушать напрямую из котелка, однако некоторые блюда все равно нуждались в столовых приборах. Например, разнообразные супы и зажарки, которые после посещения дома Тома я стал готовить с достаточно часто.

Вторым моим "успехом" стала первая полноценная охота, оставившая после себя... не самые лучшие впечатления, но зато позволившая приобрести нового, неожиданного друга.

Дело в том, что до этого мы с женой умудрялись обходиться только дарами природы: диким зерном, овощами, фруктами, молоком, медом и яйцами некоторых птиц. Это, в купе со светом Ормала, давало нам достаточно сил и энергии для жизни и роста, а местные продукты были настолько вкусны, что я долгое время даже не вспоминал о мясе.

Все изменил тот небольшой пир, устроенный нам Бомбадилом. То мясо… Пряное, нежное, прямо истекающее теми горячими, вкуснейшими соками, надолго отложилось в нашей с Анариэль памяти, поэтому, когда представилась возможность порадовать жену новыми кулинарными изысками, я решил раздобыть немного дичи, наконец пустив в дело копье и пращу, которые раньше использовал только для тренировок.

Да, не самая лучшая и возвышенная причина, но она работала. Желание вкусно поесть и сладко поспать присуще даже эльфом, иначе мы бы не строили себе такие помпезные дворцы, а жили в лесах, используя в качестве крыши небо, а в качестве стен — деревья.

К тому же стоило помнить, что, несмотря на царивший вокруг парадайз, по лесам, полям, пустыням и горам всё равно бегали хищники, охотившиеся на травоядных и строго контролировавшие их поголовье. Меня, не являвшегося их природной добычей, они не трогали, но хорошо напоминали о грядущих опасностях, в лице монстров Мелькора, которые скоро должны появится в этих землях.

Так, наблюдая за ними и их способами добычи пропитания, был и составлен мой "идеальный" план грядущей охоты, где я постарался учесть все возможные моменты и тонкости, прекрасно понимая, что любая ошибка может привести к плачевным последствиям. Истории о том, как какого-нибудь смелого, но неосторожного мужа на охоте задрал вепрь или насадил на рога олень, были общими для обоих миров.

Первым делом было выбрано идеальное место у водопоя, где тропа сужалась между двух древних валунов, густо поросших мхом. Через них даже крупный медведь сразу бы не перелез, что уж говорить про более мелких созданий.

Направление ветра тоже было учтено — едва ощутимый бриз дул мне прямо в лицо, а значит, мой запах не должен был всполошить добычу. Я заранее проверил все пути отхода, нашел удобное дерево, на которое можно было запрыгнуть в случае провала, и замер, сжимая в руках свое любимое копье, с костяным наконечником.

Хотя кого я обманывал? Я на личном опыте убедился, что звери в эту эпоху еще не знали, что запах двуногого существа означает смерть. Это было очередное проявление моей паранойи, продолжавшей видеть подвох там, где его по определению не должно было быть.

«Ничего страшного», — думал я, прячась в заранее заготовленном подлеске. — «Подобные привычки мне очень сильно помогут, когда здешний рай сменится адом, а вместо добрых созданий Йаванны здесь будут бродить монстры Мелькора».

Ждать мою первую добычу пришлось недолго.

С отчетливым хрустом и хрюком из подлеска медленно выбрался кабан. Мощный, крупный, с густой щетиной, переливающейся в золотистом свете Ормала, он уверенно шел вперед, не таясь, шумно сопя и ковыряя пятачком мягкую влажную землю.

В тот момент я затаил дыхание, чувствуя, как начало бешено колотиться мое сердце. Да, я сотни раз прогонял в уме этот сценарий, но, когда дошло до дела, мой самоконтроль почти сразу испарился. Пришлось брать себя в руки и восстанавливать дыхание, молясь всем Валар и Майар, дабы он меня не услышал.

Повезло. Не услышал. Ну, или я так думал.

«Давай», — выдав себе мысленную затрещину, подумал я, медленно поднявшись и направившись к своей добыче, нацелив костяное острие точно под лопатку зверя. Туда, где судя по изученным скелетам, должно было находится сердце.

Шаг, второй, принять стойку для укола.

Идеальная позиция. Идеальное время. Всего один удар — и его сердце будет проткнуто, а у моих ног окажется гора свежего горячего мяса.

Честно? В тот момент я очень нервничал. Ожидал, что секач вскинется, учует угрозу, рванет в кусты или пойдет на таран, вынудив меня сделать рывок в сторону и начинать охоту заново.

Но кабан даже не поднял головы. Он лишь продолжал мирно пожевывать какой-то корень, довольно похрюкивая, пока всего в паре шагов от него замерла его будущая смерть.

Оставался всего один рывок. Один шаг — и всё бы закончилось, как…

Хруст...

Слишком сосредоточившись на добыче, я даже не заметил, как случайно наступил на сухую ветку, хруст которой прозвучал как гром посреди ясного неба. Вот только зверь не испугался. Даже не дернулся. Он лишь лениво повел ухом и поднял на меня свой взгляд в тот самый момент, когда моё тело готовилось к финальному рывку.

И в этот момент я замер, ибо то, что предстало передо мной, заставило руки отчетливо дрогнуть. На меня смотрели глаза, в которых не было ни капли того животного ужаса или ярости, которые я привык видеть на кухне или в заготовочном цеху, когда приходилось своими руками умерщвлять некоторых животных. Это были абсолютно чистые, прозрачные глаза, полные разума и понимания, кои я каждый день видел у Скрипа и Топа. В них не было опаски или предупреждения, лишь какое-то детское, почти пугающее доверие и любопытство.

Он словно спрашивал: "Кто ты, неизвестный?", "Что ты здесь делаешь?" или "Хочешь поиграть?", вообще не видя во мне хищника.

В мире этого кабана не существовало понятия "убийца" — того, кто может убить его просто так, по одному желанию. Поэтому и смотрел он на меня так, словно я был каким-то странным деревом или неизведанной зверушкой, лишь недавно появившейся в этом лесу.

«Не могу… Я просто не могу…» — думал я, чувствуя, как начинают медленно трястись руки. И тут кабан решил меня добить. Не обращая внимания на мои внутренние терзания, он сделал шаг вперед, но не для того, чтобы напасть, а словно приглашая познакомиться: сначала обнюхав кончик моего копья, коснувшись влажным пятачком отполированной кости, а затем потершись шершавой гривой о ногу, словно напрашиваясь на ласку.

Это было невыносимо.

В тот момент я чувствовал себя не охотником, добывающим пропитание для своей женщины, а последним мерзавцем, решившим зарезать доверчивого ребенка. Одно дело — безмозглое зверье, стремящееся всеми силами вырваться или укусить, другое — живое существо, в глазах которого отчетливо виделся разум. Да, не такой совершенный, как у меня или остальных людей и эльфов, но всё равно. Одно дело — убивать ради пропитания тех, кто живет только своими инстинктами и не способен осмыслить собственные действия, другое — существо, обладающее полноценным разумом и способностью к саморефлексии.

Первое делало тебя охотником, второе — превращало в убийцу.

— Да пошло оно всё... — прошептал я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Копье было воткнуто в землю, а кабан подвергся тщательному почёсыванию и поглаживанию, вызвавшему у клыкастого настоящий восторг. Настолько, что на следующий день он сам пришел к нам в лагерь, приведя с собой небольшое пополнение в лице своей самки и пяти крупных поросят, которые уже ощетинились и задорно носились по всей поляне, прислушиваясь лишь к предупреждающему хрюку матери.

Так наша небольшая компания еще сильнее расширилась, а мной было принято решение продолжать тренироваться в охоте и владении оружием, но без убийства птиц и зверей, ибо убивать разумных существ ради еды я был не готов.

Правда, на этом история с семейкой кабанов не закончилась. Когда на следующем привале Анариэль позвала их к себе, назвав Тимоной и Пумбой, я чуть со смеху не помер под недоумевающие взгляды жены и Топа. Пришлось кое-как успокаиваться, вытирать выступившие слезы и показывать с помощью осанвэ, где она ошиблась.

Имена, кстати, так и остались, став еще одним поводом для очередной улыбки.

Но вернемся к готовке. Мой отказ от полноценной охоты отнюдь не значил, что я оставил свою женушку без вкусностей. Неожиданно на помощь в пополнении рациона пришла рыбалка. Ведь большая часть рыбы, в отличие от остальных зверей, не обладала полноценной душой, что было отчетливо видно в Мире Духов, поэтому совесть при их ловле и готовке меня не мучила.

Изначально я хотел сделать простенькую удочку, но, хорошенько подумав, решил отойти от этой идеи и сплести рыболовную сеть. Да, вязать оказалось тяжело и нудно, даже с помощью жены, уже успевшей хорошенько набить на этом руку, но всё это перекрывалось тем фактом, что сеть всегда можно забрать с собой, в отличие от примитивных верш или силков, а также её результативностью.

До сих пор помню, как в первый раз полез с ней в воду. В отличие от моего прошлого мира, где рыбакам пришлось бы много часов простоять, пытаясь поймать хоть одну рыбку, местные обитатели морей и рек оказались на удивление наглыми и глупыми. Они не просто не уплывали, когда их товарки исчезали на берегу, а, наоборот, подплывали поближе, пытаясь посмотреть, что же там происходит. Мне оставалось только вовремя подсекать улов и не перегружать сеть, не давая ту случайно порвать.

С приготовлением тоже не возникло проблем. Сначала я раскалил на углях свою глиняную сковороду — она получилась тяжёлой и прогревалась медленно, зато держала жар не хуже чугуна. Капнул на неё пару капель масла, выжатого из найденной по пути конопли, после чего быстро обжарил филешечку, дабы рыба снаружи была покрыта хрустящей корочкой, а внутри оставалась сочной.

«Жаль, соли нет», — думал я тогда, сильно жалея об отсутствии такой важной приправы.

Пока она доходила, я занялся котелком. Накидал туда рыбьи головы, хребты, хвосты, чеснока, лука, трав и дикой картошки, набранной по пути. Уха получилась наваристой, с золотистыми каплями жира на поверхности, а запах был такой, что пришлось убеждать Топа и Пумбу, что им подобное есть нельзя, несмотря на их чистые, полные мольбы взгляды. Вместе с жареным филе и грубыми лепешками это получилось настолько вкусно, что после этого мы старались почаще останавливаться у рек и озёр, дабы побаловать себя свежей рыбой или другими морепродуктами, такими как раки или мидии.

Так и проходило наше путешествие, пока мы медленно отдалялись на юго-восток, в сторону будущего Восточного моря и опоясывающих его Стен Солнца. Света Ормала здесь становилось меньше, леса — реже, растения — ниже, а животные — всё менее уникальными, становясь всё больше похожими на нынешних обитателей Средиземья.

Единственным исключением были горы. Да, в остальной Арде мы часто встречали горные районы с многочисленными долинами, водопадами, расщелинами и пещерами, но все они едва превышали высотой одну милю. Среди них не было гигантов наподобие Миндоллуина или Карадраса, лишь зеленые "карлики", зачастую похожие между собой как две капли воды.

Но по мере отдаления на восток они становились всё выше и опаснее.

Многочисленные обрывы, узкие пещеры, скользкие камни… Всё это могло бы стать для нас непроходимым препятствием, если бы не племя разумных горных козлов, с вожаком которого Топ умудрился найти общий язык и завязать некое подобие дружбы. Эти упрямые, но добрые животные добровольно стали нашими проводниками, страхуя на самых опасных участках пути, иногда даже подвозя на себе, как это было с Анариэль, когда она слишком сильно устала, а проваливаться в сон не получалось, ибо тогда нужна была вся её сила и концентрация для преодоления очередного сложного участка пути.

Слава Эру, рано или поздно, но любая дорога заканчивается. В один момент, когда мы вошли в достаточно крупную долину, перед нашими глазами предстало озеро. Прозрачное, светлое озеро, по дну которого плавали рыбы, а часть его была скрыта в просторной пещере, мрак которой не мог разогнать даже вездесущий свет Ормала.

«Значит, мы на месте», — подумал я, глядя, как стрелка подаренного нам компаса начала безумно вращаться, прежде чем он натурально задымил, а затем вспыхнул, обратившись в горку пепла прямо в моих руках.

Дар Тома Бомбадила выполнил свою роль, а значит, мне оставалось выполнить свою. Не просто выжить, а защитить и уберечь своих родных от всех опасностей, которые им уготовил этот удивительный, во всех смыслах, мир.

И да, ты не ослышалась. Именно родных. Только к концу путешествия мне стала понятна та слабость, которая одолевала Анариэльна протяжении последнего времени, и те слова, сказанные одним обладателем забавной синей шляпы.

Будь бережен, странник, к той, что идет за тобой, —

Ей новый мотив предназначен самою судьбой!

Пусть ноша её будет легкой, как пух в облаках,

А радость сокрытая сил придает в именах!

Всё верно. Моя жена была беременна. Скоро в этом мире должен был появиться третий эльф, кому повезло узреть изначальный, неосквернённый Свет.

«Там, над зажатым тучами хребтом, вдруг выплыла над краем темной тучи белая звездочка. Сердце Сэма дрогнуло от ее красоты, и в нем вновь зажглась надежда. Как молния, пронзила его мысль: Тень — лишь мимолетная гостья, она бессильна и в конце концов исчезнет, а Свет и Красота останутся навсегда, и они выше любой Тени».Сэму Гэмджи, Властелин Колец: Возвращение Короля.

Как и для любого отца и мужа, вне зависимости от времени, эпохи или мира, новость о беременности Анариэль стала для меня поводом для огромной радости и такой же глубокой задумчивости.

Да, я знал, к чему приведут все те прекрасные моменты, которые мы провели под кронами древ, на берегах рек, на склонах гор и озер, но видеть "результат" собственными глазами… С одной стороны, это была радость. Чистейшая радость человека… кхм, теперь уже эльфа и мужа, который узнал, что в этом мире скоро появится его продолжение. Дитя, которому он сможет передать всю свою любовь, нежность, заботу, знания… одним словом — всё, получив взамен нечто большее.

То, чего нельзя оценить ни в каком серебре, золоте, драгоценных камнях и даже Сильмарилях, как бы иъ не восхваляли на протяжении многих книг. Взамен он услышит простое и емкое, но такое неоценимое — "папа"… Я знал это на собственном опыте, ведь, несмотря на отсутствие детей там, в прошлой жизни, у меня было два крестника (аналог Принятых в хоббитском обществе), за которыми я часто присматривал, пока их родители трудились на своих работах.

Представляешь, это происходило настолько часто, что один из них даже какое-то время называл меня папой, к смеху его матери и злости его родного отца. Но те чувства, которые я ощущал в тот момент… были одними из лучших в той, первой жизни.

С другой же стороны, вместе с счастьем от будущего отцовства на меня взваливается и немалая ответственность. Не зря считается, что наш народ приносит детей только в эпоху счастья и мира. Это не какое-то телесное ограничение, требующее определенного числа деревьев вокруг, сладкой росы, трелей птиц и прочих глупостей, которые сочиняют необразованные крестьяне, пытаясь как-то возвысить или преподнести наше племя.

Всё проще, ибо мы никогда не забывали, что наши дети — это создания, чья судьба с самого их рождения будет вплетена в ткань этого мироздания. Они навсегда останутся в Арде, в отличие от людей и гномов, чья судьба — быть вечными странниками по просторам Эа, поэтому и мы не желали давать жизнь в месте, где им суждено было расти в тени или страхе.

Сейчас на дворе стояла Весна Арды — самое благословенное и прекрасное время из когда-либо существовавших, однако вслед за ним должно было последовать не теплое лето или плодородная осень, а долгая и беспросветная тьма, выжить в которой было тем еще испытанием.

Поэтому мне нужно было стать сильнее. Развить собственное тело, создать основу для боевого искусства, которое поможет мне в грядущих сражениях, и самое главное — научиться управлять собственным светом или, как бы это назвали простые люди, с нуля обучиться эльфийской магии.

С первым проблем не было. Благодаря книгам и… другим источникам знаний мне были известны множество способов совершенствовать собственное тело. Разминка, растяжка, силовые тренировки мышц, связок, реакции, работа с выносливостью… Всё это давалось мне легко благодаря моей фэа. Власть разума и души над хроа (телом) позволяла с легкостью прочувствовать каждую клеточку, каждое сокращение мышц, работы каждого сухожилия и даже легкое отклонение центра тяжести.

Благодаря этому, собственным знаниям и неиссякаемой фантазии я умудрялся доводить до себя предела даже под согревающим светом Ормала, так то быстро восстанавливающим потерянные силы, вызывая здравые опасения у Анариэль.

— Эстандир, хватит. Ты должен поберечь себя, — говорила она, когда я, обессиленный, лежал на берегу озера, остывая в его холодных волнах. — Изводя себя, ты ничего не добьешься. Только навредишь себе.

— Я всё понимаю, дорогая. Правда, — ответил я, делая глубокий выдох и вставая из воды. Осанвэ мы не использовали, ибо за прошедшее время из уст Анариэль вышло достаточно слов для нормального общения, а мои душевные силы наравне с телесными в тот момент были истощены. — Вот только времени у нас всё меньше. Ты сама слышала слова Тома: свадьба Тулкаса и Нэссы почти готова. Я не знаю, сколько еще займет сбор всех остальных Валар и Майар, а также само празднество, но рано или поздно Мелькор себя покажет. Ты должна не хуже меня помнить тот забавный закон, созданный тем человеком, Мерфи.

— Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так, — сказала жена, невольно поморщившись и скрестив ладони на уже начавшем округляться животе.

— Да. Поэтому я так себя изматываю. — Кивнул я, подходя к ней и крепко, но осторожно, дабы не навредить плоду, обнимая. — Не волнуйся, я хорошо чувствую собственные пределы и никогда их не перейду. А насчет тяжести тренировок… мы ведь не люди, Анариэль. Мы эльфы. Наш предел гораздо выше.

На этом мы и разошлись. Она отправилась отдыхать в компании Тимоны, а я — продумывать основы своих будущих боевых искусств. Как тот, кто в детстве обучался основам рукопашного боя и пытался применить его в реальной драке, я знал — насколько бы ты не был силен и быстр, простейшая дубина может с легкость перечеркнуть это преимущество.

Из-за этого второй вопрос, занимавший достаточно большую часть моих размышлений, — было оружие и умение им пользоваться. Одно дело — быстро обстругать крупную ветку и махать ей как попало, другое — использовать определенный комплекс движений, позволявший при прочих равных с легкостью побеждать равного или превосходящего тебя врага.

Первое оружие, которое пришло мне в голову, естественно, было мечом — неумирающей классикой, не зря называемой королем любого оружия, однако, немного посидев и поразмыслив, я осознанно от него отказался.

В прошлой жизни я ни разу не брал в руки настоящий меч, ибо жил в довольно мирное время, когда холодное оружие давно ушло в прошлое, став простым увлечением для некоторых особо рьяных любителей истории. Однако это не значит, что я ничего в этом не понимал, поскольку, будучи поваром, отстоявшим на кухне больше 20 лет, моим главным инструментом был нож — самый первый прообраз меча.

Я знал, насколько важна работа кистями, предплечьями и мышцами спины, правильность хвата, балансировка центра тяжести, даже движения ногами, если мне хотелось дожить до заката с нормальной, не ноющей спиной. Так что с созданием какой-никакой техники я бы справился, дай мне достаточно времени и немного знаний, которые можно было почерпнуть из моей прошлой жизни, однако всё перечеркивалось одним простым НО.

Сложностью технологий, требуемых для создания хотя бы одного плохонького клинка. Нужно было добыть металл и уголь, создать подходящую для плавки печь и инструменты, научиться ковать оружейную сталь, точно её балансируя, поднатореть в заточке и шлифовке заготовок и, наконец, создать правильную гарду — едва ли не самую важную часть любого меча, без которой тебе в любой момент могут пальцы отрезать.

Говорю на собственном опыте, как один из двух дураков, решивших в училище "пофехтовать" на длинных ножах, получив в результате страшный шрам на пол-ладони. Хорошо хоть не исключили…

По этой причине после недолгих размышлений мной в качестве оружия были выбраны копье и топор.

Первое было создано мной давно, еще в момент пробуждения, как главный инструмент на будущей охоте и первая линия защиты, если нужно будет встретиться с тварями Врага. Его было легко создать, легко использовать, легко чинить, а самое главное — оно обладало глубоким проникающим уроном, что позволяло наносить раны даже огромным троллям или ограм, описание которых я помнил еще по книгам Профессора.

Вот только первоначальный вариант моего копья — палку с клыком — пришлось немного доработать, добавив к нему пары "крыльев". Это две небольшие перекладины сделанные из обработанного рога, закрепленные под углом, были необходимы для того, чтобы сам наконечник не слишком глубоко уходил в плоть, позволяя мне контролировать дистанцию. Как рогатина, коей пользовались охотники на медведей.

Сама техника владения этим «рогатым» копьём была проста: непрерывный контроль расстояния и использование всей длины двух с половиной метрового (восьмифутового) древка. Ведь в отличие от большинства людских воинов, привыкших сражаться в строю, я не мог просто тыкать им вперед, а сам стоять на месте.

Нет, мне приходилось постоянно маневрировать, шагать, удерживать дистанцию, при этом совершая как можно меньше лишних движений. Настоящее искусство, за которое нужно сказать спасибо моей матушке, отдавшей меня в детстве на обучение старым танцам, чьи шаги и ритмика очень помогли на первых этапах.

Рук это тоже касалось. В отличие от большинства копейщиков, они должны были постоянно скользить по обработанной древесине, ускоряя или удлиняя выпады, давая мне новые возможности в бою. Например, резко перехватить древко и огреть недруга пяткой копья в ногу или ступню, сильно того замедлив.

К сожалению, одним копьем всю армию Моргота не перебьешь. Нужно было что-то еще, способное наносить страшные раны и атаковать на ближней дистанции. Этим оружием после недолгих размышлений стал топор. Простой, надежный, мощный, способный наносить как рубящие, так и дробящие раны, и что самое главное — легко изготавливаемый даже в моем положении. Идеальный выбор.

Конечно, я понимал, что выбранное мной оружие обладало рядом недостатков. Например, в лесу или среди узких скал, где мы жили, широкий замах всей рукой для совершения мощного удара был смертным приговором самому себе.

Поэтому, когда моя первая "секиру", собранная из толстого древка, зазубренной бедренной кости, пары козьих жил (спасибо паре местных волков, согласившихся поделиться добычей) и топленой смолы, была готова, я сосредоточил свои тренировки на коротких ударах и технических уловках. К примеру, одной из них было использование "бороды" топора как крюка для захвата конечностей или вырывания щитов из лап будущих орков.

Понимая, что доступа к металлу у меня не будет еще долго, я старался, дабы оружие в моих руках работало не как колун, а долото: резкие удары обухом в висок, зацепы за шею и сокрушительные тычки рукоятью в солнечное сплетение. Да, я знаю, что мы, эльфы, в первую очередь славимся своей невероятной ловкостью и точностью, поэтому мне больше подошел бы меч как более маневренное и управляемое оружие, однако выбора не было. Если я хотел выжить и защитить свою семью, то нужно было становиться сильнее здесь и сейчас, а не ждать, пока в глубине гор проснутся дети Аулэ, которым тот передал все свои знания об обработке и выплавке металлов, и не принесут мне меч на блюдечке с голубой каёмочкой.

Из-за этого, как только были заложены основы боя на копьях и топорах — обдуманные, перепроверенные и даже обсуждавшиеся с Анариэль, предложившей несколько интересных решений, — я сразу вплел их в собственные тренировки, начав изменять своё тело под новое оружие, дабы использовать их с наивысшим результатом.

Ведь зачастую в бою побеждает не тот, кто знает, как сражаться, а тот, чьё тело выполнит атаку чище и быстрее его врага.

Третьей темой моих размышлений стал свет, а точнее — его роль в будущих сражениях и возможность его применения. Еще по книгам я помнил, что привычной магии, как её понимали люди моего времени, здесь не существовало. Эльфы не могли кидаться огненными шарами или творить сложнейшие ритуалы, а маги, несмотря на своё могущество, чаще прибегали к ударам собственных посохов, чем к сложным чарам.

Причина тому была проста: если в большинстве придуманных миров магия считалась сложной и недоступной большинству смертных наукой, основанной на точных расчетах, взаимодействии элементов, множественности измерений и прочих аспектах, не имеющих сейчас никакого значения, то в нашем мире у любого волшебства всего три основы:

Слово, свет и фэа.

Первое стояло в основе всего Эа, ибо именно Музыка Айнур создала наш мир, поэтому звук и песня по определению были самыми мощными проводниками силы. Яркий тому пример — Финрод, старший сын Финарфина, который с помощью своей лютни на равных сражался с самим Сауроном, или уже знакомый нам весельчак Том Бомбадил, которому достаточно просто спеть и мир сам подчиняется его ритму.

У меня же с этим были большие проблемы.

Напомню: до недавнего времени я вообще не обладал правом голоса. Все слова, которые я принес из прошлой жизни, всё еще находятся под строгим запретом, и стоит мне даже попытаться произнести их, как горло скручивает сильнейшими спазмами.

Оттого единственной, кто могла придумывать и создавать новые песни и смыслы, была Анариэль. Ведь, будучи перерожденной эльфийкой и душой, и разумом, она искренне любила этот мир и в каждое слово вкладывала истинное, не искаженное звучание, заставлявшее саму реальность отзываться ей. Для понимания — стоило мне закончить с копьем, как она подошла к нему и, нежно проведя по древку пальцами, произнесла:

— Rassë-ehtë.

"Рогатое копье". Мне даже спрашивать не пришлось, дабы понять название. Это стало ясно сразу после произнесения. Настолько эти слова отпечатались в самой сути мира, что даже я, эльф лишь по фэа, но не по разуму, это почувствовал.

Что касается самого оружия, то оно не изменилось, как некоторые могли бы подумать. Не стало острее или легче, однако стоило мне начать привычную, ничем не отличавшуюся от остальных тренировку, как стали заметны огрехи, существования которых я до этого не замечал, а уколы и удары словно стали плавнее, утратив какую-либо резкость или неловкость.

Словно у меня в руках наконец оказалось полноценное, законченное оружие, а не просто палка, клык, пара рогов и жилы, скреплявшие их.

Такова оказалась сила слова, к которой я после этого медленно, но настойчиво начал приобщаться.

Со светом было гораздо легче.

Профессор не раз упоминал, как именно эта сила влияет на тьму. Изгоняя и уничтожая с такой мощью, что тот же Финголфин умудрился своим сиянием настолько напугать Мелькора, что тот даже колебался, выходить ему к воротам Ангбанда или нет. Сильнейший из Валар. Тот, кто веками кошмарил Средиземье. Начал колебаться. Учитывая, что я уже видел Тулкаса и прекрасно представляю мощь старших божественных духов, мне даже страшно представить, какой силой обладал младший брат Феанора.

Но это не отменяло главного — именно свет был основным оружием против главного врага всего этого мира, и именно его у меня было в достатке. Это стало понятно давно, еще при той злополучной встрече с Ильмарэ. Скрываясь и прислушиваясь, я внимательно изучил отражение наперсницы Варды в мире духов, и буду честен — она впечатляла. Ровное, пронизывающее насквозь сияние, отдававшее далеким, еще не существующим отблеском далеких звезд, однако ее сила не превосходила мою. Наоборот, казалось, стоит мне выдохнуть, перестать сдерживаться и показать всему миру мой собственный свет, как я смогу затмить даже сильнейших из Майяр. Пьянящее ощущение, если бы не знание о существовании таких монстров, как Финголфин и Феанор.

Однако, как и любая сила, свет нуждался в точном контроле и правильной тренировке. Для этого мной при поддержке Анариэль была создана техника, обратная Ункалиме, — Miricálë. Мирикалэ, или "внутренний свет". Суть была проста — пропитать своим внутренним светом оружие и одежду, а затем удерживать его внутри, не позволяя рассеяться в окружающем мире.

Звучит здорово, правда?

Только результат был почти нулевым. Рубашка со штанами не становились крепче, а копье — острее. Наоборот, они начинали тлеть и стремительно разрушаться, не выдерживая потока моей силы. Вкупе с высокой сложностью (нужно было постоянным волевым усилием сдерживать силу внутри), забиравшей немало сил, Мирикалэ казалась лишь бесполезной забавой, неспособной принести никакой пользы.

Однако я всё равно продолжал её отрабатывать, стараясь уменьшить затраты света, поскольку был уверен: да, против добрых созданий, таких как эльфы, гномы или люди, эта способность будет бесполезна, но в момент, когда передо мной окажется отродье врага, все потраченные усилия вернутся сторицей.

И наконец, третья, последняя основа всей магии Средиземья.

Фэа, или душа.

То, что есть у любого живого существа, начиная с самой мелкой и тщедушной рыбешки, плавающей по дну нашего грота, и заканчивая величайшими из Валар и Майар. Именно она, если верить книгам, позволяла творить вещи за гранью человеческого понимания, такие как Сильмарили — камни, захватившие свет Древ, Палантиры — очи, позволявшие смотреть за горизонт, или Единое кольцо, дающее власть над всеми его младшими собратьями.

Именно с помощью силы своей души, через песни и артефакты, наш народ мог творить поистине невероятные вещи, такие как пробуждение рек, исцеление ран или создание преград, способных отпугивать зло одним своим существованием.

Но конкретно к этому знанию я стремился меньше всего, в тот момент у меня перед глазами был живой пример того, что происходит, когда сила фэа истончается.

Анариэль угасала.

Постепенно, с каждым днем, пламя её души, ранее не уступавшее, а то и превосходящее моё, понемногу становилось меньше, что сказывалось даже на её теле. С каждым днем она становилась всё бледнее, её прекрасное лицо худело, а сон был всё чаще и крепче, сколько бы она по моей просьбе ни ела, ни гуляла или ни отдыхала.

Скажу честно — еще никогда я так не боялся за чужую жизнь и лишь ее неизменная жизнерадостность и мягкая улыбка не давали мне сойти с ума, рванув куда-нибь в сторону Альмарена, просить валар о помощи.

Да, сравни посторонний её пламя до и после, то вряд ли бы заметил разницу — настолько велико оно было, но я, как отец, муж и тот, кто видел с самого момента её пробуждения, прекрасно это чувствовал. И боялся. Сначала за неё, а затем за себя.

Боялся, что, начав играться с собственной фэа, бездарно его растрачу и стремительно угасну, став первым призраком, бродящим по бескрайним просторам Арды. Глупость несусветная, но я и не пытаюсь себя оправдывать. Поэтому, вместо того чтобы полноценно приступить к обучению, я старался медленно и осторожно понять собственные пределы, помогая расти недавно посаженным цветочкам или вкладывая чуточку силы в создаваемые мной вещицы. Получалось через раз. Так, копье и праща так и остались пустыми орудиями, без капли магии, а вот лопатки, сковородки и котелки, сделанные на замену старым, обзавелись отпечатком моей души. Готовить после этого стало гораздо проще, а еда обрела новые, доселе не чувствовавшиеся грани.

Подводя итоги: моя подготовка к будущим сражениям проходила хуже, чем я ожидал, но лучше, чем я опасался. Тело медленно обрастало новыми мышцами, копье становилось быстрее, топор — стремительнее, а магия медленно, но верно открывала передо мной свои двери.

Печалило меня лишь одно — все сложности, с которыми мы с женой столкнулись (вроде налаживания быта, строительства дома, шитья одежды, изготовления посуды, воинских тренировок и прочего), мои будущие сородичи преодолеют мгновенно благодаря помощи и советам Валар. Не зря в книгах нолдор, прибывшие в Средиземье, поголовно выглядели как аристократы в полной броне на фоне диких охотников, часть которых до сих пор пользовалась каменными наконечниками.

Однако я не отчаивался, ведь на моей стороне была вещь, способная решить любую проблему вне зависимости от её сложности.

На нашей стороне было само Время.