Сказание о Неоскверненном (гет)

Моя дорогая Белетэль,

Моя любимая и лелеемая правнучка.

Когда ты откроешь эту книгу, мой голос для тебя будет лишь шелестом бумаги, гуляющим по бескрайним равнинам Эриадора. Ты позабудешь о тех долгих днях, проведенных среди залов Эйтхел-Хурина, позабудешь о теплом хлебе, выпекаемого на кухнях Архосто Миндона, о нежных руках своей бабушки, вышивавшей тебе первую хафу, и даже о собственном смехе, эхом раздававшегося под сенью Айвиэрота. Все это растворится, оставшись лишь песнями ветров и птиц, которых никто из ныне живущих не услышит и не поймет.

Но сегодня позволь мне побыть эгоистом и вспомнить те времена, которые не застали даже старейшие из моих вечно молодых собратьев. Я прожил долгую жизнь, Белетэль. Слишком долгую, чтобы помнить её всю, и слишком сложную, чтобы рассказать о ней за чашечкой чая. Ведь мое время, казавшееся бесконечным, начало медленно подходить к концу.

Да-да, не удивляйся так, родная. Чтобы тебе не говорили родные или писали древние сказители, век нашего народа не бесконечен. Хроа (тело) изнашивается и стареет, а феа (душа) угасает, не в силах вырваться из цепкой хватки Мандоса. Так почему же среди эльфов только я щеголял шикарной бородой и выглядел ровесником Олорина?

Ответ прост, дорогая.

Не нашлось ни одного эльдара, нолдора, синдара, авари или айвиэлинди, сумевшего прожить весь срок, отведенный ему Эру. Исключения — я и, может, Кирдан, решивший до последнего оставаться на берегах этого чудного края.

Здесь, в небольшой стопке, неспособной занять даже одну полочку твоего книжного шкафа, собраны все мои дни: от той поры, когда мир казался огромной игральной доской, где подобно малым детям веселились валар и маяр, до сегодняшних сумерек, когда век чудес прошел и наступила эра людей. Я совершил достаточно ошибок, чтобы ты могла на них учиться, и пережил достаточно чудес, чтобы ты в них не поверила.

Не суди меня строго за неровный почерк или юношескую глупость, прослеживаемую с первых страниц — это путь, который сделал меня тем, кого ты знала и, надеюсь, любила. Я оставляю тебе не просто слова, а карту своей души. Карту, на которой тебе будут встречаться все: начиная с величайших врагов и чудовищ, которых видел мир, и заканчивая теплыми, семейными воспоминаниями, значение которых ныне забыто или сильно преуменьшено.

Иди по моим следам, Белетэль, дабы легче было прокладывать свои. Теперь эти сказания, в которые я вложил все сердце и душу, принадлежат тебе.

Посвящается моей любимой жене и дочерям.

Моему свету и моим звездам.

Пусть Эру хранит их души.

Был Эру, Единый, что в Арде зовется Илуватар;и первыми создал он Айнур, Святых, что были плодом его дум;и они были с ним прежде, чем было создано что-либо иное.Первые слова от Айнулиндалэ, музыки Айнур.Как бы избито и заезженно это ни звучало, но моя история началась давно. Ещё до того, как на небе Арды взошло молодое Солнце, и до того, как свет Сильпиона, первого Великого Древа, освятил просторы Средиземья и Амана.

Нет, всё происходило гораздо раньше, когда изначальный план Эру ещё не был окончательно нарушен, а Архивраг заканчивал свои приготовления в бескрайней Авакуме (Пустоте). Тогда, под небом молодого мира, проснулся я, первый эльф, первое дитя Создателя, увидевшее этот мир.

Открою вам небольшой секрет — я с самого начала был необычным.

Мало того, что я проснулся гораздо раньше, чем мои собратья, так ещё и обладал знаниями, недоступными никому из смертных и бессмертных, за исключением самого Илуватара. Эти знания были обрывочными и разрозненными, с трудом собираясь в цельную, упорядоченную картину, но их было достаточно, дабы судить о моей прошлой ипостаси.

В прошлой жизни я был мужчиной. Простым человеческим мужчиной (да-да, не нужно так удивляться) средних лет, зарабатывающим на жизнь приготовлением пищи и жившим в совсем другом времени и, возможно, мире. Конечно, это может звучать странно, отчасти безумно, но, приняв мои слова, станет понятен источник всех загадок и странностей, связанных с моей персоной.

Эльфийское феа (душа) удивительна, Белетэль. Даже по прошествии тысячелетий старые воспоминания с лёгкостью выныривают из глубин моей памяти, давая сравнить, кем я был и кем я стал.

В том мире я был поваром. Поваром-технологом на одной из многих мануфактур, коих тысячи были разбросаны по всему земному шару. Для понимания сути моей работы нужно понять одно: в Гондоре и большинстве земель Средиземья пищу готовят по наитию, больше надеясь на опыт и личное мастерство кашевара. Я же занимался упрощением и унификацией готовки, организовывая все так, дабы даже полный невежда, благодаря наличию определенных правил и заранее выданных указаний, мог соревноваться с признанным мастером.

Звучит странно и необычно, но я не виню тебя за это. Людям ещё предстоит пройти этот этап, дабы полностью раскрыть все свои таланты и преимущества, дарованные вам Эру. Но вернёмся ко мне. Я был поваром, следящим за порядком на кухне, создающим точные рецепты и следившим, дабы самые нерасторопные работники не испортили изначальное творение величайших из нас.

Труд этот хорошо оплачивался, давая мне надежду в будущем построить достойный дом, найти верную суженую и обеспечить старость родителей, воздав им за всю ту любовь, которую они мне подарили. Но в отличие от эльфов или твоих соплеменников-нуменорцев, простые люди того мира были не просто смертны. Они оказались внезапно смертны. Отвратительная болезнь, которую у нас был способен вылечить любой начинающий лекарь, за считанные недели пожрала тела моих родителей, одномоментно оставив меня сиротой. Одиноким, оставленным "всеми", сиротой.

Человеческая душа — очень хрупкая штука, Белетэль. Её очень легко сломать и почти невозможно починить. Тот, кто видел смерть только на сценах театров или читал в приключенческих книгах, никогда не поймёт, какого это, в один момент потерять двух самых близких для него людей.

Тот "я" сломался, не сумев пережить случившееся.

Начал заливать своё горе крепкими винами, отвергая любую помощь со стороны. Сначала от меня отвернулись товарищи по работе. Они просто отказались терпеть моё хамство и ушли, не став подыгрывать моему самобичеванию.

После них меня покинули все оставшиеся родственники, которых я тоже оттолкнул, не желая терпеть их сочувствие, жалость и сострадание, казавшиеся насквозь фальшивым и вымученным. В тот момент моё собственное горе казалось самым важным, самым правильным, из-за чего я отказывался признавать, что им тоже могло быть больно.

Последними меня покинули друзья. Люди, прошедшие со мной все невзгоды и тяготы юношеских лет. Те, кто, несмотря на все мои поступки и слова, были со мной до самого конца. Не буду описывать все те мерзости, которые я им наговорил или совершил, ибо не хочу очернять твою светлейшую душу, Белетэль, но у меня к тебе будет просьба.

Мне, как эльфу, не суждено покинуть Арду. В отличие от вас, людей, наделённых Истинной Свободой, я не смогу познать, что находится там, за пределами Эа (материального мира). Поэтому обращаюсь к тебе: если когда-нибудь ты встретишься с моими друзьями и они всё ещё будут помнить обо мне, то передай им мои искренние извинения.

Али — за издевательства над его верой.

Мише — за сломанный нос и сомнения в его преданности.

Лизе — за оскорбления в сторону матери.

Марии — за обвинения, обесценившие её чувства.

Так я и угас, уничтожив собственное тело винным ядом, но вместо того, чтобы очнуться в Аду (злобном аналоге чертогов Мандоса), мои глаза открылись здесь, на бескрайних просторах молодой Арды.

Первым, что я почувствовал, когда пришёл в сознание, был жар. Тёплый, проникающий прямо под кожу, жар, словно я лежал под самым мягким июльским* солнцем, а спину слегка холодила свежая трава, чей мощный запах бил прямо в нос.

* Не обращай внимания на подобные слова. Они происходят из моего прошлого мира и нужны, дабы ты поняла, в каком раздрае находился мой разум. Что касается самого слова, то это тамошнее название месяца Червет.

«Где я? Какого чёрта (балрога) происходит?» — задавался я вопросом, пытаясь прикрыть глаза от слишком яркого Солнца. Настолько сильно пытаясь, что через несколько мгновений на всю равнину прозвучал смачный шлепок от встречи моего лица с собственной ладонью.

Честно? Еще немного, и первые слова, прозвучавшие в Арде, были бы грязные иноземные ругательства, которыми побрезговал бы последний пропойца в Минас-Тирите.

Но затем до моего истерзанного алкоголем сознания дошло: что-то здесь не так.

Во-первых, как я оказался в траве, если точно помнил, как засыпал дома, на своей старой, потертой кровати? Во-вторых, какое еще летнее солнце? Буквально вчера я своими глазами видел огромные сугробы за окном, а местные предсказатели погоды говорили о сильнейших морозах за последние несколько лет. И наконец — почему я голый? Это смутило меня больше всего. Сама понимаешь: для простого человека оказаться на улице, нагишом, неизвестно где, могло быть смерти подобно.

Поэтому, вскочив и убедившись, что мне ничего не угрожает, я начал строить всевозможные теории, дабы хоть как-то осознать происходящее. Первой моей мыслью было, что это сон или внезапное наваждение, навеянное агонизирующим сознанием, а значит, нужно ущипнуть себя, дабы проснуться.

Как ты уже догадалась — не помогло. Я и руку щипал, и внутреннюю сторону щеки прикусывал почти до крови, и даже выдавал самому себе пощечину, но это не помогало. Наоборот — тело, ощутившее боль, начало работать лучше, окончательно изгоняя любые намеки на сонливость.

Второй идеей, пришедшей в паникующую голову, было предположение, словно все это галлюцинации. Что, все — это конец. Горький и печальный, но при этом ожидаемый. Я окончательно спился и теперь мне представлялись настолько сюрреалистичные, хоть и безумно красивые, картины, пока само тело валялось где-то на полу моего маленького жилища или в психиатрической лечебнице (что-то вроде домов убогих в Гондоре).

Ненадолго, но я даже смог себя в этом убедить. Словно все вокруг нереально и стоит лишь закрыть глаза, как все это пропадет, либо растворившись в небытие, сменившись на другой, не менее реалистичный мираж.

Но нет. Спину все так же холодила молодая зеленая трава, до ушей доносилась тонкая трель птиц, а в нос била удивительная смесь запахов теплой земли и луговых цветов. Разумом я сразу понял — ни один винный угар такой феерии не создаст, сколько бы напитков или странных веществ человек ни употребил. Это просто физически невозможно, ибо подобных ощущений я даже трезвым никогда не испытывал. Прибавить к этому резвость мыслей и удивительно хорошее самочувствие, то получим простой вывод: я в своем уме и это реальность.

А значит что? Я оказался в новом мире.

«Ага, щас», — как любил выражаться один мой старый друг и начальник, которого мы в мануфактуре ласково называли "обломщиком", за его талант мастерски рушить любые надежды и идеи.

Вместо этого я подумал, что попал в постановку. Огромное театральное представление, где в качестве декораций использовали использовали необитаемую, дикую местность в какой-нибудь южной, неизвестной мне стране.

«Как это возможно?» — наверняка ты задавалась подобным вопросом, ибо на подобное способны только валар или сам Эру. Однако в моем старом мире существовала одна история: о человеке, который родился и вырос в фальшивом мире, в фальшивом городе и даже в фальшивой семье, где все люди вокруг него были подставными актерами, а за его жизнью с помощью особых устройств и магии наблюдали тысячи глаз.

Зачем же все это было сделано? Ради злата, моя дорогая Белетэль. Тот мир давно забыл своего бога, подменив его новым, более удобным и понятным.

Деньгами.

Ради этих мелких кругляшек они были готовы на всё: обманывать, лгать, убивать, предавать и даже ломать жизнь невинному ребенку, превратив весь его быт в огромное, хорошо поставленное представление. К сожалению, внучка, такое рано или поздно ждет и Гондор, и Рохан, и остальные народы людей, ибо такова ваша природа, когда хроа (тело) довлеет над феа (душой). Конечно, бывают такие личности, как Эльдарион и Элессар, но они скорее исключения, доказывающие, а не опровергающие правило.

Но вернемся ко мне и обуревавшим меня тогда эмоциям. Мне хватило всего нескольких минут, дабы убедить себя в правильности собственных размышлений. Я уже было поднялся, встряхнулся, чтобы осмотрелся вокруг, отметив красоту окружающей меня природы, и приготовился двинуться вперед, как меня настигло ПОНИМАНИЕ.

Это тело было не моим.

Удивительно, но осознание этого пришло не через зрение, резко улучшавшееся и ставшее острым, словно у орла, а через пугающую, стерильную тишину внутри. Ведь раньше моё старое, человеческое тело пребывало в отвратном состоянии: вечная одышка, появившаяся благодаря не самому подвижному образу жизни, тяжелый свист в легких после каждой лестницы, и как вишенка на пироге — постоянная ноющая боль в пояснице и коленях, которые годами держали на себе центнер лишнего веса.

В этом не было ничего удивительного. С самого детства я любил хорошенько покушать, а больное сердце не позволяло держать себя в форме, от чего лишний пуд жира надолго стал моим постоянным спутником. В юности стало легче: я вытянулся, оброс мышцами и сильно похудел, за что нужно сказать спасибо матери и нашему переезду на юг, к теплому морю, в котором я постоянно плавал.

Однако с годами (и начавшимися обильными возлияниями) проблема вернулась. Уже к 30 годам, на момент своей гибели (да-да, знаю, по меркам нуменорцев даже из юности не вышел), я представлял собой неповоротливый мешок с костями, обтянутый кожей и салом, пропахший жженым маслом и специями, чьи пальцы полностью огрубели от ожогов и вечного контакта с ножом.

В тот момент я почувствовал себя не бочкой с жиром, а натянутой струной. Исчезла привычная тяжесть в животе, постоянно тянувшая меня вниз и заставлявшая ходить вразвалочку. Вместо нее появилась непривычная пустота и легкость, словно меня вырезали из тонкого, почти невесомого фарфора.

Не буду врать — я сразу начал осматривать собственный торс, желая понять, в чем же дело. Там, где раньше складками лежало мое профессиональное "наследие", теперь перекатывались тугие, перекрученные пласты мышц. Кожа стала гладкой и прохладной, лишенной пор, родинок, черных пятен или многочисленных шрамов и ожогов, оставленных раскаленным маслом и шеф-ножам.

Мои руки — инструмент, который я тренировал, а затем регулярно использовал годами — стали чужими. Вместо толстых и коротких сарделек — длинные, неестественно тонкие пальцы музыканта, лишенные привычных мозолей. При этом в них чувствовалась такая пугающая сила и точность, что мне становилось страшно даже пошевелить ими. Настолько хрупкими и тонкими они казались. Мне чудилось словно, раз — и они сломаются, без шанса на дальнейшее восстановление, как и все остальное тело.

Слишком изящным и невесомым оно мне казалось.

Слишком неестественным.

Слишком нечеловеческими.

Но страшнее всего оказались чувства. До этого, пока я лежал на траве, разбираясь с собственными мыслями, это было не так заметно, но сейчас…

Поляна, на которой я оказался, ошеломляла своей запредельной, почти агрессивной четкостью. Еще недавно, пару часов назад, когда я только напивался в собственном доме, весь мир казался мне тусклым, грязным маревом, словно подернутым серой дымкой, на которую уже давно не обращаешь внимания.

Но теперь…

Новый мир ворвался в сознание с пугающей, ошеломляющей точностью. Каждая травинка под ногами была не просто зеленой — она имела свой уникальный узор из прожилок, по которым, казалось, можно было проследить каждое движение растительного сока. Трава, молодая, сочная, ощущалась кожей как прохладный шелк, упруго выталкивающий стопы при каждом движении или шаге.

Редкие цветы, росшие здесь, вызывали не меньший восторг. Их лепестки, тонкие и полупрозрачные, как застывшее дыхание, переливались всевозможными оттенками, для описания которых у человеческого глаза просто не хватало названий: густой фиолетовый, переходящий в электрический ультрамарин, и благородное золото, светящееся у самой сердцевины. Даже их пыльца казалась мне настоящим сокровищем, на фоне которого алмазы, изумруды, сапфиры и другие драгоценные камни, которыми так гордились правители моего старого мира, казались бесцветными блестяшками, недостойными упоминания.

Старые деревья, росшие по краям поляны, виделись мне живыми колоннами из резного серебра, замершего в самых разных и необычных положениях. Мох на их корнях был настолько густым и мягким, что в нём хотелось утонуть, а его цвет менялся от глубокого изумрудного до неонового бирюзового при малейшем дуновении ветра. Это пьянило не хуже самого крепкого вина, вот только новый для меня мир не желал давать передышку.

Ведь следом пришли запахи, обрушившиеся на меня настоящей, нескончаемой лавиной. Это была не просто смесь ароматов, намешанная неумелым парфюмером на скорую руку из желания впечатлить мастера, а идеально проработанным слоистым пирогом из ощущений: терпкая горечь древесной коры, медовая сладость раскрывшихся бутонов, терпкая нотка молодых шишек и ледяная, колючая свежесть воды, протекающей в ближайшем ручье.

Я чувствовал всё. Отчётливо, без искажений. Даже если источник находился далеко, за пределами человеческого обоняния. Так, аромат влажной земли, находившейся в сотне метров от меня, чувствовался так отчётливо, словно кто-то держал горсть чернозёма прямо у меня под носом, а одинокий цветок, проросший в тени многовековых исполинов, давал настолько отчётливую и узнаваемую ноту, что я помнил о нём и по сей день.

Даже царившая там тишина, способная простому человеку показаться абсолютной, была наполнена гулом жизни. Я слышал, как шелестят крылья насекомых, похожих на осколки витража, как трещит раскрывающаяся почка на одном из кустов, как рядом со мной ползёт земляной червь, медленно сокращая и разжимая собственное тело.

Невероятное ощущение, которое в нынешние времена уже невозможно испытать.

Хотелось кричать и смеяться. Хотелось плакать и вопить.

Настолько сложными и противоречивыми были мои эмоции.

Ведь с одной стороны, я был рад. Новое тело в новом мире говорило об одном — я стал одним из тех немногих счастливчиков, которым волею богов и судьбы повезло начать свой путь заново. Увидеть новые, невиданные никем миры. Познакомиться с новыми людьми и народами. Одолеть жутких злодеев и стать настоящим героем, навсегда вписав своё имя в историю.

В этом не было ничего странного или глупого. Наоборот, каждый из нас, вне зависимости от расы, пола или возраста, явно или скрытно мечтал стать главным героем своей собственной истории. Смело идти вперёд, совершать подвиги, найти свою настоящую любовь…

Но с другой стороны, в тот момент меня обуревал сильнейший страх.

Страх неизвестности.

Где я оказался?

Почему я здесь оказался?

за этим стоит?

И что ему от меня нужно?

Они практически сразу начали пожирать меня изнутри, быстро подтачивая самообладание и заставляя трусливо озираться в поисках возможной опасности, в один миг забывая всё совершенство и красоту окружающего мира.

Страх убивает, Белетель.

Эту мысль я пронесу сквозь все свои дневники и докажу, насколько опасным может быть это низменное, животное чувство.

Но тогда именно оно позволило мне заметить мумакил в посудной лавке.

Подняв взгляд наверх, на бескрайнее безоблачное небо, я увидел то, что заставило меня остолбенеть. Там, вдалеке, в тысячах миль на север, почти сливаясь друг с другом, находились ОНИ, два огромных Светильника, чей свет я изначально принял за солнечный.

Как бы их описать, дабы ты поняла, Белетель… Представь две огромные, невероятно высокие башни, своими вершинами практически подпирающие небосвод. Там, на их верхушках покоились широкие чаши, настолько необъятные, что удерживающие их шпили практически терялись на общем фоне.

Хоть я и обозвал их таким простым, практически бытовым словом, но внутри них не горел огонь в обычном понимании этого слова. Это был свет. Чистый свет, настолько плотный и концентрированный, что казался жидким. Он просто переливался через край чаш и бесшумно стекал вниз, «медленно» пронизывая воздух на сотни тысяч миль вокруг.

Первый светильник, находившийся ближе ко мне, заливал всё вокруг густым, тёплым золотом. Этот свет ощущался кожей как мягкое прикосновение солнца в полдень, делая каждый листик на поляне янтарным. Второй же излучал холодное, чистое серебро, похожее на свет очень яркой луны, от которого всё вокруг становилось призрачным и чётким, как в морозную ночь.

Это стало последней каплей.

Дикий, первозданный мир. Идеальное тело, больше полубогу, чем человеку. И под конец — два огромных источника света, горящих далеко на горизонте.

В то мгновение я понял.

Я попал.

Попал далеко и надолго. В мир, который любил и уважал. В мир, давно ставший эталоном героического фэнтези (это такой жанр в литературе). Вот только со временем мне не повезло, ибо это была эпоха за десятки тысяч лет до основных событий, когда до пробуждения эльфов должны были пройти тысячелетия, а до восхода Солнца и того больше.

«Валар водрузили светильники на высочайшие столпы, много выше любых гор. Один назвали Иллуин, другой — Ормал. И свет их излился над землей, так что всё было освещено, словно в неизменном дне. Тогда посеянные зерна дружно взошли и проросли, и явилось великое множество сущностей живых».

О начале Дней, Сильмариллион.

В начале я даже не мог поверить в увиденное. Как же так: новое тело, два огромных солнца, сияющих на горизонте, опирающиеся на тонкие каменные колонный, и, как вишенка на твоем любимом кексе, идеальное совпадение с моей любимой книжной вселенной, полная коллекция которой, как в оригинале, так и на родном языке, стояла на книжной полке.

В такое тяжело поверить, Белетэль. Вне зависимости от тела, времени или состояния. Особенно мне тогдашнему. Человеку, пришедшему из мира, полного лжи и недоверия, где все пытались измерить происходящее голой логикой и земными законами, а про богов и духов благополучно забыли, начав считать себя новыми хозяевами мира.

Тот еще сюр, учитывая, сколько судеб из года в год ломали "простые" и "привычные" природные бедствия, "изученные" катаклизмы и "побежденные" болезни…

Извини за это маленькое отступление, просто вспоминая те времена, я не перестаю поражаться, насколько велико может быть человеческое эго, несмотря на мнимое смирение и принятие собственной слабости.

Но вернемся в момент моего полного осознания происходящего.

Первое, что я сделал, как только увидел Светильники, — ощупал собственное тело и уши. Зачем? Дабы удостовериться, что я и вправду попал во вселенную Профессора. Ибо только у него, из всей известной мне тогда и ныне литературы, было такое сочетание.

Два огромных светила на столбах и изящные, худощавые эльфы со слегка заостренными ушами и полным отсутствием растительности на лице. Да, не удивляйся так: в "том", первоначальном мире были и другие образы моего народа.

К примеру, представь, словно твой дедушка резко стал ниже ростом, сравнявшись с простым человеком (даже не нуменорцем), а его тело обрело хрупкую, почти змеиную грацию. Уши заострились, став не изящными "листьями", а длинными, острыми клинками, чутко ловящими каждый шорох леса. Его срок жизни сократился, став едва превышать некоторых долгожителей из народа Дурина, а сам его племя резко разделился на изолированных лесных охотников и высокомерных высших чародеев. И самое ужасное: часть из них предала свет и ушла во тьму, став верно служить Архиврагу, став его самыми верными последователями.

Удивительно, правда? Не очень, учитывая сравнение с другой… вариацией.

Ты можешь представить уши, из-за длины которых пришлось бы делать разрезы в капюшоне? Одежду, настолько вызывающую и открытую, что даже самые бесстыжие блудницы среди людей отказывались бы такое носить? Про мускулистые и рослые тела, которым позавидовали бы даже самые рослые орки, я вообще молчу.

* Хотя, знаешь, учитывая, что по легендам той вселенной эльфы произошли от троллей (не наших, местных, там вообще запутанная история и мифология), нет ничего удивительного в ТАКИХ особенностях.

В общем эльфы, коих ты знаешь, по меркам той Земли были уникальны и сильно отличались от других, представленных в прочих легендах и сказаниях. Но что-то я опять отвлекся.

Ощупав себя и поняв, что всё, голубчик, ты попал, я начал активно думать. В голову лезли два фундаментальных вопроса: кто виноват и что делать? И если с первым вопросом всё было очевидно, ведь единственным известным мне существом, кто мог так свободно играть с пространством, временем и причинно-следственной связями, был Эру, то и вывод напрашивался соответствующий.

В том, что я, простой человек из другого времени, мира или даже реальности, очутился здесь, в светлой и прекрасной Арде (в чём я в тот момент до сих пор был не уверен), была воля самого Илуватара.

Зачем? Без понятия, ибо он, в моём понимании, всегда был настоящим, полноценным Богом, чьи мысли и помыслы были недоступны пониманию простого смертного. Да, звучит слишком претенциозно и пафосно, но это так. Подобно тому, как муравей не может осознать, зачем играющий ребёнок раздавил его, ибо его примитивному разуму банально недоступны такие вещи, как "веселье" и "любопытство", так я не пытался понять, почему Эру закинул меня в эту реальность.

Ведь это было не только глупо, но ещё и вредно. Пытаясь осмыслить подобную сущность, я бы начал его очеловечивать, упрощать, загонять в собственные рамки, рано или поздно заменив его собой. К чему бы это привело?

К подмене собственных желаний на божественный замысел. Объявил бы себя героем, которому суждено одолеть зло, полез бы куда не нужно, наломал бы дров и под конец либо погиб, либо сам стал злодеем, считающим себя абсолютно правым и непогрешимым.

Откуда такая уверенность? Всё просто, Белетэль, — и сейчас, и в своём первом мире я очень любил историю, не забывая на ней учиться, прекрасно осознавая собственное несовершенство и человеческую глупость.

Второй вопрос — что делать? — был гораздо интересней. Ведь если я был прав и это взаправду оказался мир Профессора, то будущее, вырисовывающееся передо мной, представало безрадостным. Не такое, как в паре знакомых мне мрачных, тёмных вселенных, но где-то близко.

А, точно, ты же наверняка гадаешь, что это за Профессор такой и откуда я узнал о будущем мира, в котором только что оказался.

Начнем с основного: Профессор, или Джон Рональд Руэл Толкин, был писателем, очень знаменитым и уважаемым мной и многими моими соплеменниками. Из-под его руки вышли такие шедевры, как "Хоббит, или Туда и обратно", "Властелин колец" в трех томах, "Приключения Тома Бомбадила", "Сильмариллион", "Дети Хурина", "Падение Гондолина", "Берен и Лутиэн" и "Падение Нуменора".

Даже не видя твоего лица, я уже представляю, как расширяются твои глаза, а из губ вылетает достаточно закономерный вопрос: "Как?". Как простой сказитель из другого времени и мира смог предсказать события, растянувшиеся на целые эпохи?

Не знаю, но факт остается фактом: человек, который жил за девять десятилетий до моего попадания в Арду, каким-то образом узнал об этом мире и подробно его описал в своих заметках, стихах и романах. При этом сделал он это так, что я натурально захлебывался, много раз перечитывая и внимательно вникая в эти книги.

Ведь для меня, человека весьма приземистого и мелочного, это было путешествие в совсем другой мир. Мир, где все было на своих местах: добро было добром, зло — злом, герои — героями, а злодеи — злодеями. Никакой гнилой серой морали, коей в мое время оправдывали все подряд (даже не буду пояснять, что это такое, дабы не отравлять твой разум), никаких извращенных и навязываемых идей, кои многие авторы пихали куда ни попадя. Простые истории, без аллегорий и полунамеков, с очевидными добрыми ценностями, коих мне сильно не хватало в современных книгах. Хотя добрыми сказками со счастливым концом творчество Профессора назвать было сложно.

Начиналось оно с Музыки Айнур — таинства, которое не описано ни в одной людской, гномьей и даже эльфийской сагах, насколько бы древними и подробными они не были. О нем знают лишь Эру, валар и майар, участвовавшие в нем, я и теперь ты, как единственная, кому я решил доверить свою историю.

Изначально не было ничего, лишь пустота, в которой не было ни времени, ни материи, ни пространства — лишь безбрежное Ничто, холодное и немое. Однажды, усилиями Всеотца и его первых творений — Айнур — в этой тишине раздался первый звук, ставший началом первой мелодии.

Это не была музыка в нашем, привычном понимании; это был рокот зарождающихся звезд и шелест первых миров, облаченных в первую, искомую гармонию. Наш создатель, Эру Илуватар, подобно опытному дирижеру, открыл для Айнур свой великий замысел, и они, как его верные слуги, начали ткать его из звука, рождая новое бытие.

Сначала это был стройный хор, где каждый голос равномерно дополнял другой: не слишком громкий, не слишком тихий, не слишком унылый, не слишком пронзительный. Ровно такой, каким его задумывал Илуватар, воплощая свое творение. Постепенно мелодия росла, подобно молодому древу: звуки становились все сложнее, ноты — выше, октавы менялись, а темп ускорялся, беря все новые и новые высоты. Если верить моим воспоминаниям и оговоркам одного немногословного охотника, то уже тогда в той симфонии жили очертания будущих великих гор, блеск бушующих морей и шелест бескрайних лесов, которых еще не коснулся взор смертных и бессмертных. Это было созидание через резонанс, где слово и нота были едины.

Но в самый разгар мелодии, когда гармония находилась на самом важном, переходном этапе, в нее вплелся диссонанс. Диссонанс Мелькора.

Этот Айнур не хотел дополнять — он жаждал подчинять. Его музыка была яростной, грохочущей и пустой, как удары молота по остывшей наковальне в темной, сырой пещере.

Бесполезная, безжалостная, безжизненная.

Она словно пыталась заглушить весь тот свет, всю ту гармонию и порядок, созданный Эру, заменив их первозданным хаосом, холодом и тенью. Всем, чем казалось Мелькору правильным. Идеальным. Казалось, что симфония вот-вот распадается, что все труды и старания Айнур сгинут, превращаясь в бушующий океан какофонии и фальши.

Вот только я не зря назвал Эру настоящим богом, в отличие от Валар и Майар. Уверен, он предвидел подобный поворот событий, поэтому в один момент музыка изменилась, обретя новую, доселе неслышимую четкость и глубину.

Его новая симфония была тихой и глубокой, Белетэль, как сама печаль, которую он испытывал по восставшему против него сыну. Однако в ней таилась такая неодолимая мощь, что нам с тобой, простым смертным, даже не снилась.

Она не уничтожила диссонанс. Нет.

Вместо этого она поглотила его, сделав частью еще более величественного целого. Так в музыку вошли печаль и страдание, а вместе с ним — высшая красота всепрощения и понимания. Ибо когда последний аккорд затих, Айнур увидели мир, ставший эхом их песни, застывшим в пространстве.

Тот гул и поныне гуляет среди скал, крон, полей и небес, являясь лишь отзвуком той древней гармонии, которую мы называем Жизнью. Прошу тебя, Белетэль, хоть иногда, но прислушивайся к ней, ибо стремясь воплотить свой короткий век, вы, люди, забываете, в каком прекрасном мире живете.

Про "прекрасный мир" я не шутил, ибо Арда, больше известная как Средиземье, в которой я и ты живем, — оказалась самой яркая жемчужиной в короне Творца, о чем не раз говорили и сами Валар, и даже сам Мелькор, как бы тяжело ему это ни давалось.

Ведь после Музыки Айнур, или, как её называли мои особо просвещённые собратья, Айнулиндалэ, тот вторгся в эти земли и начал войну с остальными Валар за право властвовать над ними. Та сеча вошла в историю как Первая Война между Валар и Майар, закончившаяся поражением Архиврага и его позорным изгнанием из Арды.

О самой войне и творящихся в те времена разрушениях я расскажу тебе немного попозже, ведь для моего нынешнего рассказа важно другое. Сразу после окончания той эпопеи, на фоне которой любые войны людей и эльфов покажутся детскими играми, оставшиеся Валар, при активной поддержке Майар, начали обустраивать мир, строя из него своё королевство.

Идеальное, соответствующее замыслу Эру, освещаемое двумя Светильниками и безмятежно дожидающееся, когда старый враг вернётся и разрушит всё к чертям.

Вот в такой атмосфере я и принимал решение, что мне делать дальше.

На первый взгляд казалось, словно ответ очевиден — сориентироваться по указателям, висящим в небе, и взять курс на север, где, по словам Профессора, находился Алмарен — первое королевство Валар в Арде, созданное ими после завершения работ по обустройству мироздания на большом острове посреди Великого Озера, в том месте, где должны были сходиться свет обоих Светильников. Там мне следовало встретиться с Манве, младшим братом Мелькора и лидером Аратар — восьми сильнейших существ этого мира, поведать ему об известном мне будущем, а затем надёжно спрятаться под его крылышком, из первого ряда наблюдая, как несостоявшемуся Архиврагу обламывают рога.

План был хороший, надёжный, как гондолинские часы, если бы не одно большое НО.

Я знал историю. Знал, как в будущем будут развиваться отношения у этих псевдобожеств. Знал, что Валар, даже после двух кровопролитных войн, все равно простят своего собрата, дав тому шанс на исправление. Нет, не из глупости, как ты могла подумать, а из наивности, ведь, несмотря на свои силы и прожитые миллениумы, жизненный опыт старших детей Эру был прискорбно мал, и их мог обмануть любой языкастый мерзавец из числа людей.

Мне было ясно: если на дворе и вправду была эпоха Светильников, то Валар только предстоит набить первые шишки, получив люлей сначала от самого Мелькора, а затем от его самых верных и могущественных прихлебателей.

Однако мне было от этого не легче. Я был уверен: сильнейшему из Аратар не составит труда узнать, по чьей вине его заковали в кандалы и бросили в темницу, нарушив все его планы. Как и что он после этого со мной сделает даже гадать не хотелось.

Да, я мог попытаться сопротивляться: нарастить собственную силу, создать могущественные оружие и броню, поучиться чудесам у самих Валар... Однако, помня, чем в оригинале подобное закончилось для Феанора — величайшего из когда-либо живуших эльфов, я решил не рисковать. В тот момент, Белетэль, я прекрасно осознавал разницу между нами.

Одно дело — воин с горящей душой, готовый ради клятвы пойти хоть на край света.

И я — бесхарактерный трус, больше всего на свете ценивший собственную шкуру, не готовый терпеть "воспитательные" удары судьбы.

Поэтому идея пойти и наябедничать на плохого дядю Мелькора, выдав себя с потрохами, была мной мгновенно отброшена, как и ещё пара смежных вариантов.

«Сложно-то как…» — думал я тогда, усаживаясь на траву и предаваясь тяжёлым, безрадостным думам. Ведь, отбрасывая в сторону вариант собственного раскрытия перед Аратар, я оставлял для себя лишь один путь — вечного затворника. Того, кто тысячи лет будет вынужден скрываться от взора богов и духов, дабы те ни словом, ни действием не выдали меня Мелькору. А уж когда Архивраг падёт, можно будет выйти в люди, зажив счастливо, под боком Валар.

Тоже неплохой план, но была одна проблема.

Не знаю когда, но однажды Мелькор вернётся в Арду, дабы отвоевать её назад, в своё безраздельное пользование. И первое, что он сделает — обрушит на земь Светильники, дабы лишить мир Средиземья света и обречь его на вечную тьму. Крушение таких гигантских сооружений не пройдёт для мира бесследно. Это будет величайшая катастрофа, по сравнению с которой затопление Белерианда или уничтожение Нуменора покажется детским лепетом.

Весь мир окажется расколот. Появятся новые моря, континенты, горы, острова, ущелья… Как в подобном хаосе выжить простому эльфу, который может быть (чисто теоретически) сильнее большей части людей, но никакими сверхъестественными силами не обладает…

Да… До сих пор помню, как раскалывалась моя голова, пытаясь решить эту дилемму. Самое забавное, я даже не могу сказать, сколько времени там провёл, ибо в эпоху Светильников не было чёткого разделения на день и ночь.

Я просто сидел и думал.

С одной стороны было обращение к Валар.

Плюсы: безопасность, сытый досуг, хоть какая-то, но компания, и самое главное — гарантированное выживание в грядущей катастрофе, ибо в том, что Мелькор обрушит Светильники, я не сомневался. Слишком уязвимы они были, особенно для того, кто по задумке Эру повелевал земной твердью, огнём и холодом.

Минусы: я делал своим врагом сильнейшего Валар, который, в отличие от своих собратьев, себя в методах ограничивать не будет и у которого есть целая армия верных, злобных прислужников. И ведь среди последних такие "веселые" личности, как Майрон, больше известный как Саурон, и Унголиант, мать всех пауков и мать Шелоб, были не самыми опасными.

Готмог, сильнейший из балрогов.

Драуглуин, отец всех оборотней.

Кархарот, величайший волк, на равных сражавшийся с Хуаном — существом, которое за один укус чуть Саурона не прикончило.

А уж сколько из них погибло или сгинуло в во времена Второй войны, когда в подземельях Утумно создавались целые орды всевозможных монстров и чудовищ...

Может, не сам Темный Властелин, но кто-нибудь из его многочисленных слуг меня бы точно нашел и прикончил.

«К тому же нужно учитывать вариант, что Валар меня не послушают», — думал я, почесывая короткими ногтями подбородок. — «Для них я — неизвестная переменная, утверждающая, словно знает будущее, на что способен только местный владыка подземного мира. Мелькор же их собрат, вместе с которым они творили Музыку. Да, он отвернулся от света, решив забрать Арду себе и нарушить приказ Эру, но с кем не бывает? Он же семья, в конце концов».

И все, одному доверчивому перерожденцу пришел бы конец. Сами Валар бы меня не убили, такова их природа, но вот их старший братец… удавил бы и не поморщился.

Или грубо запытал, превратив в первого орка.

С другой стороны было отшельничество. Выживать одному. В Средиземье. После падения Светильников, когда свет исчезнет и весь мир заполонят твари Моргота. Звучит как бред сумасшедшего, но почему-то именно тот путь мне казался единственно верным. Словно доверять могущественным, великовозрастным детям — идея как минимум глупая.

По итогу было принято промежуточное решение: отправиться на север, посмотреть на мир, дойти до Великого Озера, где должно было находиться королевство Валар, и уже там решить, что делать дальше.

Однако прежде, чем я успел встать и отправиться в сторону самого южного Светильника, я заметил одну странную вещь, по какой-то причине до этого не бросавшуюся в глаза.

«Что это такое?» — поинтересовался я, с интересом осматривая плотный травяной саван, найденный неподалеку от места моего пробуждения. Трава была сухой, плотной, насыщенного зеленого цвета, отчего углядеть его в местных зарослях почти не представлялось возможным.

«Может быть...», — подумал я, делая несколько шагов в сторону, где виднелись такие же травы. Место, где я проснулся, оказавшись в этом мире.

Вывод напрашивался сам собой.

«Вот как… Значит, это моя пара», — понял я, осторожно проводя пальцами по, если так подумать, не такой уж неожиданной находке. — «Если мне не изменяет память, по «Сильмариллиону», все эльфы при пробуждении получали свою пару».

Как там было?

"Первое, что увидели первые из Пробужденных, было звездное небо, а следующее — их суженые, лежащие рядом с ними на траве. Их так восхитила красота жен, что они тут же начали придумывать слова для речи и пения. Отцы не стали ждать и разбудили своих жен, потому первое, что увидели женщины эльфов, были их мужья, и первой их любовью была любовь к мужу; любовь их к чудесам Арды пришла позднее"

«Значит, и меня ждала похожая судьба», — подумал я, проводя в последний раз пальцами по кокону, с которым чувствовал странную, необъяснимую связь. Связь настолько эфемерную и туманную, что будь я человеком, то точно бы ничего не заметил, приняв происходящее за наваждение или пьяный бред.

Но я стал эльфом, существом, чей разум и феа имели гораздо больше власти над телом, чем оно над ними. Я чувствовал, что мог идти дальше, не беспокоясь, найду это место или нет, ибо рано или поздно, но вернусь сюда, забрав свою вторую половинку.

Это стало первым, но отнюдь не единственным наваждением, направляющим и правящим всю мою дальнейшую жизнь, оказавшуюся частью чего-то большего, чем я думал изначально.

В ту пору расцвели семена, что посеяла Йаванна, и повсюду на земле пробилась зелень, и распустились цветы, и выросли леса, и населили их звери и птицы. И была Арда прекрасна и светла в своем юном величии.Сильмариллион. Глава 1. От начала дней.

Моё путешествие началось не с самой приятной новости.

Я оказался босым. Полностью босым.

Да, при пробуждении на мне оказались простые хлопковые штаны, сшитые без единого стежка или узелка, но это было всё. Ни накидки, способной прикрыть плечи, ни башмаков, защищающих ноги от всякого мусора. Даже простой тряпки, которой можно было перевязать голову, рядом не оказалось.

Обувной мастерской рядом не было. Шитья тогда не умел, а убивать животный ради шкуры? Увольте. Они сами меня на рога насадят. Оставался лишь один выход — устало вздохнуть и отправиться в путь, постоянно посматривая на землю, дабы не наступить на какой-нибудь муравейник, корягу или шишку.

«Может, я и стал эльфом, но не думаю, что это поможет с заражением крови», — думал я, совершая первые шаги, которые оказались… гораздо проще, чем я предполагал.

Ещё в первой жизни, на Земле, я очень любил ходить босиком: дома, в деревне, по пляжу, лесным тропинкам. Поэтому прекрасно представлял, каково это — вляпаться в грязь, наступить на острый камень или вообще посадить занозу, доставать которую приходилось самому, раскалённой иголкой и щипцами.

Здесь же всё оказалось иначе. Глаза с лёгкостью замечали любые неровности, разум всё мгновенно анализировал, а стопа ложилась именно так, чтобы обеспечить идеальное равновесие и не причинить никакой боли.

Как?

Ответ прост — феа, а точнее, её власть над смертным телом.

Что бы ни думали простые люди, но физически люди и эльфы слабо различаются между собой. У нас одни и те же мышцы, одни и те же кости, одинаковое расположение внутренних органов. Единственным "фундаментальным" различием было телосложение, дававшее дивному народу больше выносливости и скорости по сравнению с людьми.

Но вот как оба виду своими телами управляем… Словно небо и земля.

Если приводить аналогию, то это похоже на сравнение двух телег. Одна — грубая и проржавевшая, требующая оот возницы для движения точного управления и больших сил; другая — новая и хорошо смазанная, катящаяся туда, куда её направили.

Мне ведь не нужно пояснять, о ком идёт речь в первом и во втором случае?

Тело эльфа — это совершенный механизм, мгновенно откликающийся на любую его команду, а вот людям зачастую приходится бороться с самим собой, дабы достигнуть желаемого.

Это я и почувствовал, как только отправился в путь по равнинам Средиземья. Казалось, что каждый мой шаг был настоящим произведением искусства. Ведь все мышцы, кости и нервы работали в идеальном тандеме, направленном на одну цель — правильно поставить стопу и перенести меня вперёд. И при этом я даже не тратил на это собственного внимания. Всё происходило само собой, на периферии сознания, оставляя мне лишь прокладывать путь к своей цели.

Удивительное чувство, которое не передать никакими словами.

Я словно слез со старой, вредной клячи, мечтавшей прописать мне по лбу копытом, и пересел на породистого скакуна, слушающегося любой моей команды, понимающего меня даже не с полуслова, а по одному напряжению бёдер.

И так было со всем: дыханием, движением рук, кистей, шеи, лопаток. Каждое движение давало мне столько удовольствия, что я даже не заметил, как покинул равнину и вошёл под сень огромного, дикого леса, чьи кроны были настолько густы, что даже свет ближайшего Светильника почти не проникал сквозь них.

О, как же он был прекрасен!

Я шёл, и каждый мой шаг по этой зелёной, сочной траве, по этим гладким, белоснежным корням и редкой гальке казался настоящим святотатством, несмотря на то, что Арда изначально создавалась для нас, детей Эру.

Стволы деревьев, напоминающие исполинские колонны, отлитые из расплавленного янтаря, с прожилками из бледного нефрита, уходили ввысь, теряясь в вышине, в свете Ормала. В один момент я не выдержал и осторожно, боясь хоть как-то нарушить эту красоту, коснулся одного из них. Кора, поразительно гладкая, словно отполированный мрамор, слегка вздрагивала под моими пальцами. Создавалось ощущение, словно в центре этого древесного исполина бьётся настоящее, живое сердце, неторопливо гоняя соки от кончиков листьев к корням и обратно.

Это не было мёртвой древесиной. Казалось, что я прикоснулся к плечу спящего энта, чей потомок будет в будущем катать на себе хоббитов и рассказывать истории об одном древнем эльфе.

Следующее, что меня поразило — отсутствие звуков, привычных для любого леса. В прошлом, создавая меню и изучая условия созревания ингредиентов, я часто гулял по чащам и опушкам под задорный хруст валежника, шелест опавшей листвы и запах преющего мха.

Но здесь подобного не было. Вообще.

Да, в этом была своя изюминка. Своя романтика, которую так обожали наши дедушки и бабушки, но сейчас, ступая босыми ступнями по сочному ковру из густого и упругого мха, во всех местах поросшего цветами, чьи лепестки светились изнутри, словно маленькие лампады, я понимал, насколько ущербными были те виды. Словно поделка поварёнка-новичка, чьи ошибки и огрехи пытаются скрыть, поменяв минус на плюс. Скажем, назвать его готовку "домашней" или "человечной".

Конечно, всегда важно видеть красоту в несовершенстве, однако поверьте — не познав настоящей красоты, невозможно судить об истинной сути вещей.

Правда, на тот момент подобные размышления меня вообще не волновали. Я просто шёл сквозь заросли огромных папоротников и наслаждался, когда вайи, выше моего роста, легонько касались лица, оставляя на коже сладкую, липкую пыльцу, а холодная трава приятно щекотала лодыжки. Даже воздух в этом месте был иным — густым, почти осязаемым, со вкусом нектара и чистого горного бриза. Каждый вдох не просто наполнял лёгкие, он дарил странную, пугающую бодрость, от которой сердце начинало стучать быстрее.

Казалось, что я попал в детскую фантазию. Прекрасную, девственную фантазию, ещё не испорченную взрослыми проблемами и ближе всего подобравшуюся к званию гордому "Рая". Именно последняя мысль заставила меня резко замереть, а затем резко развернуться и посмотреть назад, дабы узнать, как глубоко умудрился углубиться в эту лощину. Оказалось — глубоко. Просвета видно не было.

И тут ваш покорный слуга заметил ещё одну деталь, всё это время ускользавшую ввиду постоянной задумчивости и новых, невиданных доселе ощущений.

Ширина шагов.

Слишком большая для старого меня.

«Метр (примерно три фута) точно есть», — подумал я, сначала переведя взгляд со следов на пальцы ног, а затем внимательно осмотрев остальное тело, начиная точёными мышцами пресса, заканчивая тонкими, музыкальными пальцами рук. — «Вот оно что…»

Только после этого до меня дошло — я стал гораздо выше, чем в свою бытность человеком. Вместо привычных, не особо выделяющихся 175 сантиметров (5 футов 9 дюймов), стали полноценные два метра (6 футов 7 дюймов), если не больше. Что на самом деле было неудивительно — ещё по книгам я помнил, что рост эльфов в первые эпохи был гораздо выше среднего, сравнившись с людским лишь к началу Третьей, когда мир постарел и скоро должна была начаться новая эра.

«Это может стать проблемой. Есть придется гораздо больше», — размышлял я, продолжив путь вперёд, только гораздо медленнее, внимательно осматриваясь по сторонам. Причин тому было несколько. Во-первых, мне нужно было понять, есть ли здесь знакомые мне растения, которые можно употреблять в пищу. Тело эльфа телом эльфа, но в оригинальном произведении им всё же требовалась еда, хоть и не в особо больших количествах.

«Интересно, а я смогу приготовить лембас?» — думал я тогда, провожая взглядом неизвестные ягоды, светящиеся странным, пурпурным светом. — «Вроде бы это не просто сытный хлеб, а настоящая смесь магии и кулинарии, которую эльфам передала одна из Валар. Йаванна вроде».

В любом случае кушать мне пока не хотелось, но иметь запас свежих ягод или кореньев, дабы утолить внезапный голод, было бы не лишним.

Второй причиной были хищники. Да, я знаю, что Арда изначально задумывалась как настоящий Рай, с молочными реками и кисельными берегами, где роса — чистый мёд, а земля не знала яда. Однако биологию и пищевые цепочки никто не отменял. Дабы всякие кролики, белочки, мышки и прочие "милые" сердцу любой девушки создания не сожрали всю растительность, должны были существовать хищники, сокращающие их численность.

Ловкие аски, грациозные пумы, смертоносные волки, гепарды, гиены, тигры... Да, не каждый из них способен навредить мне, ибо большая часть естественных хищников достаточно маленького размера, под стать своей добыче, но вот встреча с тем же львом или медведем могла окончиться для меня фатально.

Успокаивало меня лишь понимание, что в естественной среде, без особых болезней (которые, вроде, в будущем занёс Мелькор), например, бешенства, или продолжительного голода, они вряд ли будут меня атаковать. Вдруг я ядовитый? Или сильный? Или несъедобный.

Зачем хищникам такой риск, учитывая что и привычной добычи хватает?

Однако бережёного бог бережёт. Поэтому, стоило мне заметить молодое деревце, высотой всего десять футов (примерно в три метра), с обхватом в мою руку, как оно было свалено, очищено от веток и заточено об ближайший камень. Хотелось бы его обжечь и закалить, дабы добиться приемлемой остроты, однако я побаивался разводить огонь посреди этого леса.

На первом месте стояла угроза пожара, ибо чёрт знает, насколько горючими были местные растения, а на втором — привлечение внимания. Вдруг на дым явится один из многочисленных Майар, патрулирующих эти земли, схватит меня за шкирку и доставит под светлые очи своих господ.

И всё, моя песенка спета. Здравствуй, Мелькор. Здравствуй, Утумно. Здравствуй, смерть. Может, не окончательная, учитывая характер Мандоса, но точно мучительная и не последняя.

Поэтому берём копье, перехватываем поудобнее и продолжаем путь в поисках чего-то похожего на знакомые мне плодовые деревья. Кои, к моему удивлению, нашлись достаточно быстро, одним своим видом в очередной раз поломав мне картину мира.

«Как?» — спросите вы. Бананы. Огромные банановые деревья, с огромными, раскидистыми, мать его, плодами.

До сих пор помню, как стоял там, в тени тех исполинских изумрудных сводов, и свет обоих Светильников, льющийся с севера, привычно превращал каждый лист в тончайший витраж, достойный сиять в окнах крупнейших земных соборов.

К тому моменту я уже более-менее привык к местным красотам, поэтому вид гладких стволов, прохладных на ощупь, вздымавшихся на сотни футов ввысь (десятки метров), увенчанных веерами листьев, столь широких, что под одним мог укрыться всадник с конем, не произвели на меня особого впечатления.

Удивило другое. Там, наверху, на высоте пары моих ростов, свисали тяжёлые золотые гроздья плодов. Больших, сочных, жёлтых, превосходящих в размере привычные мне раза в три.

«Какого хрена?!» — ревел в моей голове один вопрос, ибо я не понимал: как?

Как повар и тот, кто более-менее изучал селекцию, дабы понимать, какие сорта томатов идеально подойдут для салатов, а какие пойдут в суп, мне было известно: в дикой природе плодовые никогда не вырастали до таких размеров. Все те культуры, которыми питались люди в моём прошлом мире, взращивались и улучшались на протяжении столетий, дабы давать максимальный урожай.Та же кукуруза изначально была размером с указательный палец, с маленьким, белыми семенами.

И тут такое. В дикой природе. Без участия людей.

После такого вера в то, что я попал в Весну Арды или, как чаще называют, Эру Светильников, получила ещё одно подтверждение.

«Ну что ж, попробуем его», — подумал я, перехватив копьё за деревом и, используя принцип рычага, начал забираться наверх. Получилось на удивление легко, несмотря на гладкость ствола и не самый удобный рычаг. Очередное доказательство, насколько тело эльфа превосходило человеческое.

Сорвать пару бананов и аккуратно опуститься на землю тоже не составило труда. Сам плод был похож на привычный лишь издали. Кожура была цвета топлёного молока, мерцая мягким внутренним светом, словно жемчуг на витрине, а сама мякоть — белоснежная, почти прозрачная, с едва видимыми чёрными точками семян.

Слишком красиво. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Моя человеческая натура, привыкшая везде видеть подвох или обман, шептала: это ловушка. Яд, спрятанный внутри красивой обёртки.

Вот только…

«Господи…» — подумал я, чувствуя, как в нос ударил просто умопомрачительный запах. Мягкий, с лёгкой ноткой сладости, оттенком кокосового молока и едва заметной медовой сластинкой. Именно он стал последней каплей, сломавшей оковы моего терпения. — «К чёрту. Не умру же я от одного кусочка».

И сделал укус, за раз проглотив почти половину.

Это было невероятно, Белетэль...

Вкус этого плода не знал земной горечи или излишней приторности; то была сама чистая радость жизни, застывшая в форме еды. Вкус, текстура, плотность самого банана… Всё было идеально. В тот момент я искренне пожалел, что у меня под рукой не оказалось горячей сковородки, перца и соли. Уверен, будучи поджаренным вместе со специями, на кубинский (эта такая страна в моём первом мире) манер он бы стал ещё лучше, став настоящей амброзией для любого, кто решился бы его попробовать.

После этого у меня отпали последние сомнения.

Это точно Средиземье. Это точно Весна Арды. Времена когда земля не знала яда и болезней, а природа была плодовитой и мягкой. Да, это не значило, что нужно перестать опасаться хищников и совать голову в каждую щель, но страх отравиться или слечь с несварением можно было отбросить.

«К тому же голод мне, видимо, не грозит», — подумал я, чувствуя, как по жилам разливается очень знакомое и приятное тепло, а в сердце успокаивается, освобождаясь от оков страха. Если до этого я чувствовал крохотные намёки на слабость или голод, то теперь они исчезли, сменившись ощущением силы и уверенности.

И это от одного укуса.

«Первозданная Арда поистине удивительна», — хмыкнул я, поминая добрым словом Йаванну, хозяйку плодородия и пятую по силе среди Валар. Именно её усилиями в Средиземье появились все эти удивительные растения и животные, и именно она следила за тем, дабы на этих землях воцарилась гармония, минуя миллионы лет привычной эволюции и сразу установив твёрдое экологическое равновесие.

Этот факт, кстати, практически сразу получил подтверждение. Ведь, продолжив свой путь на север, я вскоре замер на невидимой черте, где изумрудное море леса внезапно встретило совсем иную, более жёсткую и чёрствую стихию.

Это не было угасанием жизни, как можно было подумать из предыдущих строчек. Это была смена её цвета. Там, позади меня, где рос влажный мох и тяжёлые вайи папоротников, ютясь в тени древесных исполинов, царствовала зелень и плодородие.Впереди же, сразу за невидимой границей, мир внезапно распахивался до самого горизонта, залитый ровным, сухим золотом ближайшего Светильника.

Лес резко, без причин, обрывался, переходя в огромную, тянущуюся до самого горизонта оранжевую пустыню. Словно Создатель, проектировавший этот мир (хотя почему "словно"?), отсёк лес гигантским резцом и решил, что здесь будет новый регион.

Просто так. Без причин. Без постепенной смены биома, климата и прочих вещей, от слома которых любой эколог сразу бы застрелился. Раз — и в один миг под моими ногами вместо мягкого, тёмного мха оказался чистый, тёплый песок, уходящий ввысь, к гребню огромной дюны.

Как? Зачем? Для чего?

Я даже вопросов не стал задавать, ведь заранее знал ответ.

Это магия Га… кхм, Белетэль.

Однако я сразу мог сказать: эта пустыня не была мёртвой, как казалось на первый взгляд. Напротив, в ней бурлила иная, но не менее прекрасная жизнь.

Я видел, как среди песков поднимаются причудливые деревья с толстыми, узловатыми стволами и колючими кронами, сияющими, подобно искрам, на свету Светильника. Там, вдалеке, куда едва доставало моё эльфийское зрение, в низинах между барханами, виднелись оазисы — островки изумрудной зелени, сгрудившиеся вокруг источников, бьющих прямо из земли. Там цвели серебряные и бордовые травы, чьи стебли были жёсткими и острыми, а цветы — золотыми, в тон обогревающего их светила. Про насекомых и животных, в великом множестве скрывающихся в толще местных песков, даже говорить не стоит.

Только за то короткое время, пока я наблюдал за этой безымянной пустыней, успел заметить, как по камням у оазисов лениво переползали крупные чешуйчатые ящерицы, чьи спины переливались отчётливой, глубокой синевой, а их размер не уступал доброму волкодаву. Одно радовало — по одному взгляду на их зубы, мелкие и затупленные, становилось понятно, что они не были плотоядными и питались местными кактусами, произраставшими в огромных количествах по всей пустыне.

Удивительно, но у них даже были конкуренты — огромные птицы-бегуны, похожие на земных додо. Они сновали вдоль кромки леса, поедая плоды с деревьев, а затем возвращались обратно, впивались в кактусы и начинали пить сок, спрятанный в сердцевине. Ящерам это не нравилось, но они ничего не могли сделать, ведь эти птицы хоть не летали, но на своих ногах развивали просто невероятную скорость, словно соревнуясь с самим ветром. Их крики, которые они издавали, общаясь друг с другом, не были резкими или противными, а наоборот — мелодичными, похожими на звон маленьких серебряных колокольчиков, разлетающийся над застывшими волнами песка.

И таких удивительных зверей и птиц было невероятное множество. Прозрачные, почти стеклянные змеи, белоснежные лисички-фенеки, чья шерстка натурально "горела!, каменные черепахи, плавающие по песку, как в воде, радужные бабочки, порхающие над оазисом.

Удивительное зрелище, особенно учитывая, что они умудрялись мирно уживаться друг с другом, практически не провоцируя конфликтов.

Как? Понятия не имею. Ибо магия Валар лишь немногим уступала божественной.

«Ну что ж, в путь», — подумал я, после того как сорвал два листа крупных папоротников, связав которые, получил неплохую накидку от солнца. Однако прежде, чем я успел ступить на песок, появился он.

Существо, выделяющееся даже на фоне местных созданий.

Он появился внезапно, из ниоткуда, просто возникнув из марева, окружающего пустыню.

Золотой олень. Прекрастный. Статный. Опасный.

С одного взгляда становилось ясно: это не было животным в привычном, человеческом понимании. Его рога, мех, плоть, копыта — всё это казалось выкованным из первичного солнечного света, который горел за тысячи миль вдалеке, на самой вершине Ормала.

Рост этого существа подавлял: верхушка его головы находилась вровень с самыми низкими ветвями местных деревьев, которые, напомню, возвышались на сотни футов над землёй. Его копыта, огромные, размером со стопу муммакила, не погружались в песок, а едва касались его, оставляя после себя оплавленные, стеклянистые следы.

Вот только истинное величие скрывалось в очах. Его глаза не были глазами зверя — это были два бездонных колодца, в которых отражался могучий, гибкий разум, видевший многое. Очень многое. Может, даже саму Музыку Айнур.

В тот день мне повезло — он не стал задерживаться на месте и осматриваться, а сразу сорвался с места и превратился в золотой росчерк, улетевший вдаль, на запад, в сторону гор. Но его присутствие не исчезло, а продолжило существовать, напоминая, КАКОЕ существо только что побывало здесь.

Это была моя первая, но далеко не последняя встреча с божественным духом или, как их чаще называют, майар.

«...и ни один не может сыграть тему, которая не брала бы начала во Мне, и никто не может изменить музыку вопреки Мне. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется лишь моим орудием в создании вещей еще более дивных, о коих он сам и не помышлял»

Обращение Эру к Мелькору, Айнулиндалэ, первая глава Сильмариллиона.

Первая встреча с настоящим Майар оставила после себя сильное впечатление. Нынешняя Арда и так была волшебным местом благодаря своим невероятным растениям, животным и двум неподвижным солнцам, нанизанным на колонны, но всё это более-менее (с огромным, очень огромным скрипом) укладывалось в моё представление о нормальном.

Но вот личная встреча с младшим божественным духом, в облике огромного золотого оленя… Она практически развеяла последние сомнения, окончательно дав понять: ты больше не на Земле, а в молодом плоском мире, где повсюду творятся настоящие чудеса и по земле бродят натуральные боги.

Это дало мне много пищи для размышлений, но переваривать её я решил не здесь, на границе леса и пустыни, а в каком-нибудь в другом месте, более безопасном и удобном.

Сам переход прошёл гораздо проще ожидаемого.

Да, да, я понимаю ваши эмоции. Если бы мне сказали, что кто-то смог пересечь пустыню в одних штанах, без обуви, с одной накидкой из листьев папоротника и без запаса питьевой воды, то я бы тоже в это не поверил, посчитав говорившего либо лгуном, либо сумасшедшим.

Однако такова была реальность существовавшего тогда мира. Песок был мягким и тёплым, вообще не обжигая ноги; сами ступни — лёгкими и ловкими, благодаря чему я почти не проваливался в песок, не тратя лишние силы, а проблем с водой и ориентацией не было и в помине. Когда у тебя есть такой хороший ориентир, как целый Светильник, неподвижный и видимый из любой часть света, нужно быть последним дураком, чтобы потеряться, а острое, не уступающее орлиному, зрение эльфа с лёгкостью находило небольшие оазисы или речушки, где можно было утолить жажду.

Единственной проблемой стала усталость. Да, благодаря благословенному свету Ормала и местным плодам и фруктам она накапливалась невероятно медленно, но неотвратимо.

В какой-то момент я понял: ещё немного, и моё сознание покинет меня, поэтому начал подыскивать место для ночлега, где можно было прилечь и восстановить силы, но тут произошло странное. Мой разум словно разделился. Стал одновременно слабее и сильнее, а вокруг замелькали тысячи незнакомых видений и образов...

Это случилось одномоментно. Раз — и песок под ногами перестал быть осязаемым. Он словно превратился в шёпот, в тихую, монотонную вибрацию, которая проникает сквозь кожу ступней прямо в сердце. Словно в моём разуме резко исчезла завеса, разделявшая мои человеческие чувства и мои истинные возможности, доступные любому эльфу.

Физический мир, который я видел, мир песка, жары и яркого тёплого света, и за который неосознанно держался, боясь шагнуть в неизвестность, истончился, как старый парус на ураганном ветру. Я всё ещё шёл вперёд, чувствуя движение каждой мышцы, скольжение каждой песчинки по коже, прекрасно осознавая, куда направлен мой взгляд и куда нужно ступать, дабы не наступить звериные норы, но сам разум… Он уже был в другом месте.

В другом мире.

Перед моим внутренним взором, моим фэа, словно распахнулась бескрайняя бездна. Вот только вместо темноты и зла, кои ей приписывали многие творцы, она была переполнена светом. Не слепящим или обжигающим, способным убить нежданного гостя, а тем самым светом, который я видел с того самого момента, как попал сюда.

Светом знаний, тепла и музыки, стоявших в основе этого мира.

«Нити… Бесконечные нити… Как же их много!» — думал я, проводя рукой перед собой и видя, как многочисленные струны, пронзающие небо и землю, слегка дёргались, отвечая мне. — «Невероятно. Просто невероятно...»

В тот момент у меня перед глазами невольно промелькнула история появления Арды. Музыка. Изначальная музыка, ставшая основой всего. И это оказались не просто слова. Каждая песчинка, каждая пылинка, каждое дуновение ветра в этой пустыне были не просто раздробленным кремнием или температурным перепадом давления, а крошечной искрой, нёсшей в себе изначальную задумку Айнур.

Я видел это своими глазами. Как сквозь воздух текли реки чистой воли Валар, подобные прозрачным лентам, сплетающимся в узоры немыслимой сложности. Как свет, бесконечный в своих проявлениях, замирал, переплетался, звенел, дрожал, пел и даже играл, напоминая струны арфы в руках гениального музыканта.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, дабы понять: только что перед моими глазами открылся Мир Духов, та самая изнанка Арды, о которой бесконечно спорили фанаты, строились многочисленные теории и задавали тысячу и один вопрос. Это было её истинное лицо, скрытое под маской материи. Мир, в котором, по оригиналу, изначально существовали Валар и Майяр, а также куда затягивало Фродо и Назгулов, когда те ещё были людьми.

Мир, где частично существовали и сами эльфы из-за слишком сильной, "горящей" души, которая даже в этом океане света сияла как маяк на фоне заката.

Именно здесь я окончательно почувствовал присутствие иных, более могущественных и несоизмеримых сущностей, присутствующих в этом мире. Например ветер нёс ощущение чистоты и спокойствия, словно его создатель был выше всего земного, грязного, обычного.

То же самое можно было сказать и про воду, часто встречающуюся в ручьях или оазисах, пронизывающих пустыню. Она была незыблема, сурова и прямолинейна, чего совсем не ожидаешь от такой непостоянной стихии. Настолько она "пропиталась" характером своего хозяина.

Земля же... отдавала странными ощущениями. С одной стороны, от неё чувствовалось желание творить, созидать, познавать всё окружающее, не смотря ни на что, но была в ней какая-то дисгармония.

Неправильность. Словно гниющий запашок от качественного и свежего мяса.

Я догадывался, что может быть тому причиной, и это мне не нравилось.

«Надеюсь, он ещё не вернулся», — подумал я, телесно продолжая путь, а душевно — познавать новые, доселе невиданные краски.

Так от растений и живых существ, окружавших меня, вне зависимости от вида, формы или возраста, чувствовалась невероятная материнская забота и непреклонность. Словно их создательница, давая жизнь своим чадам, с хорошим запасом поделилась с ними своей любовью и желанием жить.

Свет же... меня насторожил. Было в нём что-то высокомерное. Не тёплое, не возвышенное, а именно высокомерное. Будто его хозяйка смотрела на всех вокруг с нескрываемым превосходством. С позиции огромной, выходящей за рамки нормального, силы.

Странное чувство, скажу я вам, но не сказал бы, что неприятное. Наоборот — за этими странными переливами и изменениями было очень интересно наблюдать, особенно когда несколько элементов сталкивались и порождали что-то новое, доселе невиданное, хоть и невероятно мимолётное.

Так я и продолжал свой путь, пока разум не отдохнул и "сон" не прервался.

«Мда...» — подумал я тогда, стоя на вершине огромного бархана и созерцая огромный зелёный лес, на границе которого резко обрывалась пустыня. Перед глазами до сих пор мелькали отголоски того сна, и я чувствовал, что будь моё желание, и мой разум опять погрузится в мир духов, позволив вновь увидеть истинное лицо Аарды. — «Вот тебе и сверхспособности... Знать бы ещё, как их контролировать, ибо от обычного сна отказываться не хочется».

После этого мой путь продолжился. Путь до центра мира был долог, а я ведь даже до южного Светильника не дошёл.

* * *

Первый долгий привал я решил сделать относительно скоро, когда преодолел еще три климатические зоны и нашел небольшую долину, куда впадала маленькая речушка, образуя невысокий водопад.

Почему "относительно"? Да потому, что время в этом странном мире практически невозможно было отследить. Здесь не было смены дня и ночи, не было восходов и закатов. На небе всегда висели два шара — желтый и серый, своим свечением не оставляя даже намека на тень.

Как? Даже не спрашивайте. Понятия не имею.

Из-за этого я начал понимать жителей одного северного города с их белыми ночами и вечным недосыпом. Трудно полноценно заснуть, когда тебе в глаза постоянно бьет яркий, насыщенный свет, от которого нигде не скрыться. По этой причине было решено найти глубокую пещеру, перекрыть в ней вход, принудительно создав тень, и уже там полноценно отоспаться.

Да, я понимаю, что занимался ерундой.

Да, понимал, кому принадлежала эта стихия, но по-другому было нельзя.

Та часть моего разума, которая все еще оставалась человеческой и не была поглощена бытием эльфа, желала поспать. Нормально поспать. В темноте. Без видения Мира Духов и прочей мистической ерунды. Поэтому, найдя неплохой галечный берег, я остановился и начал искать заготовку под мое второе орудие труда, после копья.

Нож. Простой кремниевый нож, с строй режущей кромкой. Именно с помощью него я планировал сделать так необходимую мне "дверь".

Еще со времен уроков в школе я помнил, что первым полноценным инструментом, используемым древними людьми, был не лук, копье или силки, а простейший кремниевый нож, которым те скоблили шкуры, затачивали палки или вскрывали раковины моллюсков, находимые по берегам рек. Я тоже не стал отказываться от такого инструмента, поэтому, засучив метафорические рукава, принялся за дело.

Сначала, после многочисленных попыток и заглядывания в Мир Духов, был найден подходящий речной кремень, похожий на серое ядро, обкатанное водой, должный стать основой моего будущего инструмента.

«Надеюсь, получится», — подумал я, занеся над головой крепкую гранитную гальку и, используя все свои новообретенные таланты, нанес один точный, тяжелый удар по краю, после чего от заготовки отлетела первая крупная щепа, обнажая острое, стеклянистое нутро.

«Повезло. С первого раза», — довольно усмехнулся я, шестым чувством ощущая, как и где нужно правильно бить.

Началась обивка. Я короткими, резкими ударами проходил по периметру заготовки, намечая будущий контур, при этом идеально контролируя силу и напор, дабы не расколоть прототип. Камень крошился, выплевывая мелкую пыль, пока в ладони не осталась плоская, грубая пластина, по форме напоминавшая тонкий листовидный наконечник.

Вот только ее края все еще оставались слишком толстыми и неровными. Предстояло самое главное — ретушь.

«Господи, спасибо, о великий и могучий YouTube, что вбил в меня столько "бесполезных" знаний!» — хмыкнул тогда я, прежде чем взять крепкий олений рог, найденный в ближайшем лесу, и аккуратно упереть его в край заготовки.

Дальше последовала трудная и кропотливая работа. Налегая всем весом, я не просто бил по кремню, а выдавливал из него крошечные, тонкие чешуйки. Со стороны это выглядело, будто от заготовки отходили этакие прозрачные лепестки, а лезвие становилось ровным, обретая пилообразную остроту.

«Удивительное ощущение», — думал я, продолжая медитативную, в чём-то приятную работу. Пока слишком не увлёкся и не разломал заготовку на куски.

Честно? В тот момент хотелось выругаться на чём свет стоит, но я сдержался и продолжил работу, быстро найдя новый булыжник. Понадобилось три попытки, прежде чем в моей руке оказался готовый к работе камень, чью рукоять я сразу перевязал найденной неподалёку змеиной кожей, заранее вымоченной водой. Скоро она высохнет, стянется, и у меня будет надёжный одноразовый инструмент.

Стоп.

Точно.

«Они же были одноразовыми», — вспомнил я слова своего преподавателя по истории, невольно шлёпнув себя по лицу. И спрашивается зачем я столько возился с рукояткой?

Дурак.

Долго горевать по бездарно потраченному времени я не стал. Уже вскоре моё верное копьё было заточено, из крупного бревна сделана увесистая, короткая дубинка, а местные аналоги яблок почищены от кожуры и сложены рядом с моей будущей лежанкой.

«Неплохо постарался», — подумал я, перекрывая небольшую пещеру толстым слоем травы и коры, вырезанной из ствола ближайшего дерева. Да, некрасиво и растению больно, но свой комфорт я ценил больше.

«Такова жизнь. Ты что-то берёшь у природы, но рано или поздно она забирает тебя», — размышлял я, стоя на одном из камней, опоясывающих реку, и любуясь небольшим водопадом. Сейчас, когда более-менее освоился и побольше узнал об этом мире, нужно было хорошенько подумать, систематизировать полученные знания и сделать определённые выводы.

Во-первых, сам перенос и моё к нему отношение.

Смешанное.

С одной стороны, я об этом не просил, а значит, меня в это втянули против собственной воли. Но с другой… Новый мир, больше похожий на рай, и новое, вечно молодое тело, превосходящее любого человека в разы. Это подкупало. Давало желание не просто жить, а идти вперёд, несмотря ни на что. Исследовать. Узнавать. Пробовать что-то новое.

«Я даже про свою хандру забыл», — усмехнувшись, подумал я, подняв взгляд вверх, на бескрайнее белоснежное небо. Если верить Профессору, где-то там, за пределами Арды, в Чертогах Безвременья должны быть они.

Души умерших людей, среди которых должны быть мои родители, ушедшие за грань слишком рано.

«Может быть, я когда-нибудь встречусь с ними», — подумал я, прикрыв глаза и улыбнувшись. Да, моя душа, как эльфа, была привязана к Арде и умрет вместе с ней, но всегда есть исключение из правил. Берен и Лютиен — яркий тому пример. — «Значит, мне остается только жить и ждать, когда придет подходящее время. Рано или поздно я добьюсь своего, поэтому отчаиваться нельзя».

Второй момент: судьба Арды и мое в ней участие.

С одной стороны, логика подсказывала: беги к Валар, вываливай перед ними всю известную тебе информацию и готовься к приходу Мелькора, иначе погибнешь в грядущей катастрофе.

Однако мое сердце и разум настойчиво отказывались от этой идеи. Тому было множество причин: могущество Темного Властелина и его слуг, многие из которых продолжали состоять в свитах Валар и передавали своему хозяину все необходимые знания, наивность самих Валар, до сих пор видящих в Мелькоре брата, несмотря на совершенные деяния, и, наконец, потеря моего послезнания, благодаря которому можно было предугадывать действия Врага и оборачивать его планы себе на пользу.

Неплохо звучит, правда? Вот только в глубине души я понимал — главной причиной, почему я не желал идти в Альмарен, было банальное недоверие. Я не доверял и в какой-то степени презирал Валар, считая их не всемогущими богами, а наивными глупцами, не способными учиться на собственных ошибках.

Взять тех же Аратар — восьмерку сильнейших богов Арды, неплохо описанных в "Сильмариллионе" Профессора.

Первый из них — Король Арды, Манвэ Сулимо. Само воплощение ветра, чистоты и порядка, гонец Эру, совершенный во всем. Именно в этом заключалась его слабость. В оригинале именно он простил и отпустил Мелькора, поверив в его лживое покаяние лишь потому, что сам не был способен на ложь.

Манвэ не правитель. Он фаталист, считающий, что всё в мире идет по замыслу Эру. Обратиться к нему — значит просить совета у ветра. На мою просьбу о помощи он заговорит о высшем ладе Музыки, в которой моя возможная погибель — лишь необходимая нота. Его "милосердие" — не больше чем вежливое безразличие, а слова не стоят даже ломаного гроша.

Ведь когда Мелькор придет за моей шкурой, Король не придет, ибо слишком дорожит гармонией Арды. Он будет стоять и смотреть, как меня утаскивают в Утумно, размышляя о воле Эру и важности собственной миссии.

Второй из Аратар была Варда, владычица Света и Звезд, супруга Манвэ и та, кого Мелькор боялся больше всех остальных. Холодная, прекрасная, сильная и такая… бесполезная.

Да, она ненавидела Мелькора ещё до начала времён, когда Музыка только взяла первые аккорды. Да, она одна из первых, кто решил выступить против Темного Властелина и изгнать его из Арды, однако она этого не сделала.

Причина тому настолько банальна и глупа, что даже верится с трудом. В первую очередь она не богиня света и будущая защитница эльфов, а супруга Манвэ, поддерживающая все его решения. Как бы я ее ни молил, сколько бы слез перед ней ни проливал, она лишь кивнет и скажет ждать, пока Король примет решение.

«Никогда не думал, что патриархальные отношения так мне помешают», — подумал я, водя пальцем по прозрачной водной глади.

Кстати о воде…

Улмо, владыка вод и океанов. Величайший друг эльдар и тот, кто до самого конца отказывался покидать Средиземье, желая отбить его у Врага. Вроде бы, вот он, идеальный союзник, способный помочь в противостоянии с Мелькором, если бы не одно "но".

Среди своих сородичей он официально считался этаким бунтарем, отказывающимся следовать за Манвэ и исполнять его волю. Он не строил дворцы, не жил в Альмарене, не имел большой свиты и отличался таким диким и буйным нравом, что был единственным из Валар, не имеющим супруги.

Получив его помощь, я настрою против себя всех остальных Аратар, что в контексте противостояния с Мелькором смерти подобно.

«Насчет бунтарей…» — подумал я, припоминая еще одну интересную личность.

Однажды, в разговоре с другом, таким же отбитым толкиенистом, я услышал одну любопытную фразу:

"Если бы не предал Мелькор, это сделал бы Ауле. Они же одного поля ягоды".

Что было правдой.

Ауле. Бог земли, ремесла и величайший творец в Арде. Тот, кто своими руками создал гномов — первую, не задуманную Эру расу, и тот, кто чуть ее не уничтожил, следуя воле Всеотца. В этом и была проблема.

Его гордыня и жажда творить уже успели вызвать недовольство. Создание подгорного народа вызвало бурю негодования со стороны Валар, особенно Сулимо, а его страсть давать имена и менять формы вещей слишком сильно напоминали Мелькора на ранних стадиях его становления. Эта репутация для Ауле подобна дамокловому мечу, поэтому он находится под полной властью Манвэ, боясь совершить еще одну ошибку и окончательно стать предателем.

Прибавим к этому тот факт, что именно из его свиты вышли такие одиозные предатели, как Майрон и Курумо, больше известные как Саурон и Саруман, и получим не самую лицеприятную картину. Стоит мне появиться рядом с их господином, как в тот же день обо мне узнает Мелькор, и моя судьба будет решена.

По этой же причине отпадала и Йаванна. Кементари была невероятной женщиной и творцом, почти ничем не уступая своему мужу, а ее любовь ко всему живому заслуживала искреннего уважения. Однако для нее всегда на первом месте будет Ауле, и лишь потом — судьба отдельно взятых эльфов.

Что касается оставшихся трёх Валар — Мандоса, Ниэнны и Оромэ, то это даже не смешно. Искать защиты у тех, кто является воплощением смерти, скорби или кровавого азарта? Звучит как невероятно глупая и не смешная шутка.

Первый — Намо — не защитник. Он — тюремщик, чья задача — сторожить души эльфов, людей, гномов и зверей, дабы те не вырвались за пределы его залов. Подобно одному древнему земному богу, тоже правившему царством мёртвых, он в первую очередь судья, следящий за соблюдением плана Эру. А разве судья станет мешать палачу, если приговор уже вынесен в предвечной Музыке?

Для него моя гибель не будет значить ничего, ведь он будет уверен, что сможет в любой момент исцелить меня и даровать новую жизнь. Ему невдомёк, на какие ужасы способен его старший сородич и что он сделает с душами бедных эльфов, из которых в будущем появятся орки.

Ниэнна… Вала скорби, тишины и надежды. Та, кто искренне оплачет мой труп после того, как Мелькор хорошенько над ним поиздевается. Да, я осознаю роль надежды и какую роль эта женщина сыграет в будущем очищении Средиземья, но доверять ей собственную жизнь?

Нашли дурака.

«Даже грустно стало», — подумал я, продолжая греться в неизменных лучах Ормала. — «Вроде бы боги. Почти всемогущие создания, а пользы от них как от козла молока».

Последним в этом списке был Оромэ. Великий Охотник, скачущий на величественном коне Нахаре… Вроде бы неплохой вариант, ибо в каноне он первый нашёл и начал защищать эльфов, прежде чем остальные Валар опомнились и начали помогать.

Однако его помощь не будет ничего решать. Нет, не из-за его слабости или каких-то божественных тараканов (хотя у аспекта охоты они есть и весьма не маленькие). Просто против Мелькора, самого могущественного и хитрого из Валар, нужна мощь не просто всех Аратар, но и остальных божественных духов, что наглядно показала Первая война, случившаяся на заре существования мира.

Тогда Валар были разрозненны. Узнав о вторжении своего старшего товарища, они не объединились, дабы накостылять ему совместными усилиями, а продолжали творить, ибо каждый из них любил своё детище больше, чем общее дело. Так Аулэ продолжал возводить горы, не глядя на небо, а Манвэ ткал небесное полотно, не замечая того, что творится в недрах его мира.

«Не боги и хранители, а кучка гордецов, каждый из которых верил, что его дело — единственно верное», — подумал я, находя в их поведении слишком много человечного, а значит, глупого и нелогичного.

Мелькор же был везде. По полной применяя принцип "разделяй и властвуй", он пользовался раздробленностью Валар и медленно искажал их творения. Варда зажигала свет — он застилал его сажей. Улмо наполнял моря — тот их засыпал. Йаванна создавала животных — искажал, превращая в злобных и кровожадных монстров.

И что же в ответ делали "Владыки Арды"? Они медлили.

Их парализовал страх — не перед Мелькором, а перед потерей своего труда. Они сражались вполсилы, боясь разрушить те немногие владения, что успели взрастить. Манве умолял брата одуматься, Ауле вновь и вновь перековывал осколки, пока Ниэнна топила мир в бесполезных слезах, а Яванна закрывала молодую поросль своим телом, вместо того чтобы взять в руки оружие. Одним словом, это было форменное избиение, когда кучка пацифистов пыталась словами переубедить форменного отморозка.

А тот лишь смеялся над их нерешительностью, видя, как они постоянно сбегают, как спорят друг с другом в разгаре битвы или пытаются устроить переговоры в самый ответственный момент.

Удивительно, но этот мир спасла не сила дружбы, а приход еще одного отморозка, даже большего, чем сам Мелькор. Тулкас, единственный Валар, не имеющий определенного аспекта, но обладавший самым сильным телом, с ноги ворвался в Арду и тут же прописал кулаком по лицу не ожидавшему такого Темному Властелину.

Тот никогда не получал достойного отпора, поэтому растерялся и упустил момент, когда Тулкас переломал ему все конечности, а затем пинком под зад выгнал из Арды, сопровождая это довольным, громким смехом.

Так и закончилась Первая война, грозясь вскоре разгореться снова. Только в этот раз Мелькор будет готов, а еще одного Тулкаса в запасе у Валар не будет.

«Сражение будет долгим и тяжелым, а мне нужно будет как-то в нем выжить», — думал я, продолжая водить пальцем по идеально ровной водной глади. Мысли текли ровно и неторопливо.

Ведь, несмотря на все ранние описанные размышления, я знал: времени у меня достаточно. Ибо тьма еще не начала отравлять мир, а это значит, что до возвращения Мелькора еще есть время. Достаточно времени.

«Тогда Варда наполнила светильники, а Манвэ освятил их, и Валар водрузили их на высокие столпы, что были гораздо выше любых гор нынешних времен. Один светильник воздвигли они на севере Средиземья и назвали его Иллуин; а другой воздвигли на юге и назвали его Ормал; и свет Светильников Валар струился над Землей, так что все было освещено словно вечным днем».

Глава 1. Весна Арды, Сильмариллион.

Эльфийская память — удивительная штука, которую сильно недооценивают, уделяя гораздо больше внимания нашему зрению и духовной силе. Наши знания, понимание языков, память на следы, запахи, ощущения — всё это сильно выходит за рамки, которые модет представить человек, поэтому мы ничего не забываем. Никогда, в отличие от людей и гномов, способных забыть, что они ели на завтрак.

Это относится и к моему дневнику.

Я помню всё, Белетель. Абсолютно всё, начиная запахом свежей травы, который я ощутил, проснувшись на безымянной поляне, заканчивая терпкостью яда на кончике языка, когда насмерть сражался с Унголиант. Каждую мысль, каждую эмоцию, каждое слово, каждое обещание, которое до сих пор бередит мою бессмертную эльфийскую душу.

Именно поэтому свои первые годы я описываю так. Необычно, эмоционально, странно — сама можешь решить, какое слово лучше подходит. Но именно те времена были одними из самых счастливых в моей жизни, которые я, к своему огромному сожалению, почти не ценил. Эта книга — моё тебе предупреждение и урок: цени каждый момент, ибо неизвестно, насколько счастливым он окажется по сравнению с остальными.

Само моё путешествие к Альмарэну продлилось долго. Очень долго, что чувствовалось, даже несмотря на отсутствие смены времён года или дня и ночи. Леса сменялись пустынями, пустыни — горами, горы — болотами, болота — долинами, долины — тайгой, а та опять на лес. И каждый раз они немного, но отличались друг от друга, лишь на первый взгляд оставаясь похожими.

Ни разу за весь путь мне не встретилось одинаковых зверей, птиц или растений. Все они немного, но отличались: цветом шёрстки, поведенческими повадками, способами маскировки или предпочтениями в пище.

К примеру, однажды в одном дождливом лесу я встретил ящериц, очень похожих на харадских хамелеонов. Большие, размером не уступающие взрослой собаке, они ползали по деревьям и своими длинными языками охотились на маленьких светлячков, обитавших в крупных цветах одного из местных видов яблонь.

Удивительные создания, если учитывать, что они могли мгновенно менять цвет кожи и практически сливаться со своим окружением, что чуть не закончилось катастрофой, когда я случайно едва не наступил на их кладку, раздавив яйца. Спасло меня только чувство Мира Духов и эльфийская реакция, позволившая вовремя одёрнуть ногу и переместить центр тяжести назад, не дав свершиться непоправимому.

Что со мной сделали бы разъярённые самки, узнав о гибели своих детей, я даже представить боюсь.

Второй раз с кем-то похожим я встретился в горах. Там, где воздух был холоднее, а насекомых и прочих малых гадов гораздо меньше. Каково же было моё удивление, когда после очередного шага земля подо мной дёрнулась, а в лицо прилетел вонючий, склизкий плевок, заставивший больно навернуться на спину.

Оказалось, в тех горах тоже обитали похожие ящерицы, вот только вместо светлячков они охотились на крупных хрустальных кузнечиков, сбивая тех в полёте и пережёвывая своими тяжёлыми челюстями.

Честно? Я был поражён. Оставалось только поаплодировать Кементари, чьи способности и желание созидать что-то новое были не меньше, чем у её мужа. Сотворить столько уникальных и неповторимых видов, а затем соединить их в идеальную систему, работающую как часы… Это многого стоило.

Но не нужно думать, что я только любованием природой и длинными прогулками занимался. Я постоянно останавливался в каждом новом регионе и искал возможность, дабы усилить свой небольшой арсенал.

Первым улучшению подверглось моё копьё, когда я проходил сквозь хвойные леса, напоминавшие северные чащи Арнора, до того как те заполнили твари Врага. Там, среди высоких, стремящихся к небесам елей и сосен, я нашёл скелет крупного, почти три метра (десять футов) в холке, кабана, полностью обглоданный и расколотый.

Очередное напоминание, что среди местных красот существуют настоящие хищники и падальщики, которых мне нужно было опасаться.

От этого кабана я получил клык. Прямой, острый, достигающий длины моего предплечья. Именно его, после недолгих поисков вязкой смолы и пары не доеденных жил, я приладил к своему копью, наконец получив крепкое и надёжное оружие, с которым сразу начал тренироваться.

Ничего особенного, просто уколы на полной скорости, с применением всего тела, начиная плечами, заканчивая активной работой ног. Всё по заветам одного величайшего мастера, который говорил: "Я не боюсь того, кто изучает 10 000 различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар 10 000 раз".

Для меня, не ограниченного во времени и человеческой выносливостью, 10 000 уколов стали ежедневной разминкой, совершаемой после каждого пробуждения. В будущем именно эти тренировки станут основой моего боевого стиля и не дадут умереть от когтей монстров, порождённых Мелькором.

Вторым моим приобретением стала обувь. Самая примитивная обувь, избавившая меня от необходимости постоянно петлять по лесам и горам, боясь поранить ноги. Ничего удивительного, что в те времена, когда ещё не было понятия обжигающий жар или пронизывающий холод, я больше любил пустыни.

Признаюсь, ради неё пришлось постараться. Сломать двадцать ножей, стереть пальцы в кровь — и всё ради того, чтобы пробиться сквозь крепчающую кору и добраться до луба, внутренних волокон ствола. Дальше были "мелочи": вымочить получившиеся полоски в ближайшем ручье, высушить, а затем, пользуясь теми немногими навыками шитья, почерпнутыми у моей человеческой бабушки, сплести простейшие лапти, в коих сейчас ходит большая часть Дунланда.

Времени я на это потратил море, но результат стоил того. Моя скорость увеличилась, а ноги перестали ныть, позволяя проходить гораздо больше положенного. Портились они, правда, тоже быстро, но, как следует набив руку, я смог плести их десятками ещё до того, как преодолел половину пути до Альмарэна.

И наконец, было изготовление моего третьего оружия, которое в будущем должно было не раз спасти мне жизнь. Ибо копьё — это хорошо и надёжно, но выходить один на один против тварей Мелькора в прямой схватке, рискуя получить раны или лишиться конечностей… Не мой путь.

Выходом мог стать лук — самое знаменитое и универсальное оружие любого эльфа, вот только я знал, насколько капризным и сложным в изготовлении был этот инструмент. Если я хотел получить нечто большее, способное запускать стрелы на сотни метров вдаль, мне нужно было изготавливать комбинированный корпус из нескольких видов дерева, искать конский волос для тетивы, вытачивать идеально сбалансированные стрелы, для оперения которых пришлось бы охотиться на птиц.

Слишком много трудностей, когда был другой, более лёгкий в изготовлении, хоть и сложный в освоении, вариант.

Праща.

Простейшее метательное оружие, способное запускать снаряды на сотни метров вдаль, а боезапас можно было пополнить у любой реки.

Да, на освоение пришлось бы потратить гораздо больше времени, но как раз его у меня было в достатке. Поэтому, прибыв в очередной лес и вооружившись острым обсидиановым клинком, найденным у одного из потухших вулканов, я принялся за дело.

В начале нужно было подобрать волокно, которое станет телом оружия. Ради этого я нашёл длинные, перезревшие ивовые стебли, растущие у кромки заводи, где вода почти не двигалась. Разбухшие и тягучие, они полностью подходили под мои требования, но для изготовления пращи нужно было сначала отделить не нужную зелёную мякоть от длинных, серых нитей внутреннего луба. Эти нити — та самая основа. Пользуясь опытом изготовления лаптей, я промыл их в ручье, убрав все "примеси", получив крепкие, серебряные волокна.

«Красиво. Из этого даже украшения можно делать», — оценил я, разглядывая результат своей работы, садясь на поваленное сухое дерево, расположенное неподалёку от ручья.

Настала очередь плетения. Концы волокон были прижаты пальцами ног к земле, а руки начали своё дело, аккуратно переплетая ровно по три пряди, плотно прижимая те друг к другу. В какой-то момент я даже увлёкся, завязывая левую поверх средней, правую под левую, а среднюю под правую, отчего коса, изначально задумывавшаяся длиной с мою руку, получилась даже длиннее, что даже пошло ей на пользу. Не слишком тонкая, не слишком толстая, тугая и шершавая.

Даже лучше той, которую я делал в детстве, когда отец отбирал мою рогатку и приходилось срочно придумывать что-то новое, дабы не выбиваться из игр с друзьями.

«Кто бы подумал, что мне это пригодится», — размышлял я, вспоминая свой первый детский "успех". Коса тогда оборвалась, и камень улетел в окно соседа, что переросло в громкий скандал и двадцать ударов ремня по причинному месту. — «Хорошие воспоминания… Вдохновляющие».

Для ложа, куда ляжет будущий снаряд, я решил использовать другой тип древесины. В самой глубине чащи, где росли поистине древние деревья, наверняка посаженные ещё самой Йаванной, я нашёл старый, потемневший вяз, чья толстая кора уже начала отслаиваться под воздействием времени.

Именно из неё, а точнее, из внутреннего, самого эластичного слоя, был вырезан ровный овал, который должен был стать второй деталью моей пращи. Пахнущий горьким соком и сырой землёй, он с трудом поддавался обсидиановому клинку, знатно тот обломав, отчего пришлось тащиться на берег реки и делать новые ножи. Уже с помощью них в коре были проделаны две небольшие дырочки, сквозь которые я продел свои самодельные верёвки.

Результат мне понравился. На одном конце — петля, которая плотно обнимет палец, на другом — тугой, надёжный узел. Лёгкий взмах, и она почти бесшумно рассекла воздух с сухим, хищным свистом, похожим на дуновение ветра. А уж когда я набрал гальки и провёл пару пробных бросков…

Вмятина в коре меллорна стала лучшим ответом на мои волнения. Теперь я не был беспомощным эльфом, которого мог сожрать любой проголодавшийся хищник. Ведь перед этим ему в один глаз прилетит снаряд, способный расколоть череп взрослому человеку, а во второй воткнётся моё копьё с острым костяным наконечником.

«Хотелось бы, конечно, чтобы он был стальным, но в моём положении даже это неплохо», — думал я, смело направляясь вперёд, к берегам Великого озера.

Которое, не буду скрывать, смогло меня удивить.

Я уже видел реки и озёра, созданные руками Улмо. Чистые, прозрачные, прекрасные именно той неповторимой, дикой красотой, которой не было у монументальных гор Ауле или тёплых, добрых лесов его женушки. Даже на Земле, живя в самой большой и красивой стране на планете, я не видел ничего подобного.

Хотя я и особым путешественником не был, больше дома сидя. Что тут скажешь?

Великое озеро поразило меня с первого взгляда: широкое, ровное, с белоснежными песчаными берегами, омываемыми лазурной, как само небо, водой. Словно оживший детский рисунок, автора которого попросили создать что-то красивое, неповторимое и идеальное.

Да, именно идеальное… Это чувствовалось везде. В каждом, без исключения, творении Валар, но их королевство — Альмарэн — было апогеем этого термина.

Сам остров, где расположился первоначальный дом Валар, находился в самом центре озера, сравнимого по размеру с небольшим морем, поэтому даже мой эльфийский взор, способный разглядеть птицу на расстоянии в сотню миль, едва мог углядеть происходящее там. Но даже тех немногих деталей хватало, дабы одновременно восхититься и ужаснуться.

Там, в дрожащем мареве горизонта, возвышались Изначальные Чертоги, домены и царства богов, в их первозданном, пугающем великолепии.

Первое, что бросалось в глаза, — это размер. Размер каждого строения, начиная величественным дворцом, заканчивая простейшей оградкой, отделяющей пирс от воды. Они были огромны. Невероятно огромны. Настолько, что, оказавшись на том берегу, я почувствовал бы себя муравьём, не способным даже порог перелезть.

Как я это понял? Переростки, которые в размерах не уступали некоторым Великим Орлам терялся на фоне этих построек.

Ведь Альмарэн строился не для людей или эльфов, а для Валар и Майар, которые в своём истинном обличии были настоящими великанами, способными одним ударом ноги сокрушать горы, а движением ладони вычерпывать озёра.

Но даже это быстро отходило на второй план, стоило рассмотреть, как были построены владения каждого из Валар. Это были не дома, какими их строим мы. Это были шпили из белого камня и сапфирового стекла, пронзающие облака. Натуральные небоскрёбы, пронзающие редкие облака, чьи подножия терялись в тумане, а вершины почти не уступали Светильникам.

Я видел колосс дворца Манвэ, стоявший в центре острова. Он казался не чьим-то домом, а застывшим вихрем, вырезанным из горного хрусталя, алмаза и александрита, сияя от переполнявшего его света. Ведь вокруг, подобно живым созвездиям, вились гирлянды самой Варды. Огромные сферы света, соединённые серебряными нитями, словно пульсировали в такт дыханию мира. Они были так ярки, что даже на этом огромном расстоянии их отблески на воде слепили меня, заставляя щуриться. Применяя нехитрые вычисления, я тогда с ужасом понял, что каждая такая искра была размером с полноценную гору, а их там были тысячи, сплетённых в единую звездную корону над островом.

Чуть в стороне, окутанные полутенью даже в этот вечный полдень, высились владения ещё одного Валар. Серые монолиты, пирамиды и массивные башни, пронизанные обсидиановыми прожилками и узорами, гладкие и безмолвные, они делали то, что я доселе считал невозможным.

Они не отражали света Светильников.

Глядя на них, даже стоя за сотни миль оттуда, я впервые в этой жизни чувствовал противоестественный, пробирающий до мурашек холод, который в будущем должен был привнести Мелькор. Не нужно было гадать, дабы понять, кому могли принадлежать эти покои. Только Намо мог владеть чем-то подобным, и после того, как увидел это место собственными глазами, мне ещё больше расхотелось встречаться с этим Валар.

Ближе к берегу, частично закрывая владения Короля и Судьи, высились огромные, не уступающие остальным постройкам, древесные исполины. Деревья Йаванны и так поражали своими размерами, превосходя обычные в десятки, а то и сотни раз, но те монстры, которые росли на Альмарэне… Их даже деревьями с трудом назовёшь.

Стволы, широкие, как долины, уходили ввысь на многие мили. Кроны, тяжёлые от золотой и серебряной листвы, шелестели так громко, что этот гул долетал до противопложного берега, напоминая рокот далёкого шторма. Я уверен: в этих кронах могли бы затеряться целые города, а их корни уходили под землю на многие мили, наверняка доставая до мантии.

И это я не упоминаю об остальных чертогах Валар, которые тоже с трудом, но углядывались вдалеке. Я даже хотел рассмотреть их повнимательнее, дабы запечатлеть в собственной памяти, как земля под моими ногами ощутимо вздрогнула.

Не передать словами всей той растерянности, которую я тогда ощутил. За всё то время, пока я бродил по Арде, я ни разу не чувствовал ни намёка на грядущий ураган, ни наводнение, ни тем более землетрясение, а тут такое? Тем более рядом с Альмарэном — самым защищённым местом в мире.

Однако почти сразу стало заметно, что ритм толчков был иным — мерным, тяжёлым, однотонным, больше напоминая шаги, чем природное бедствие. Так и оказалось.

В один момент по глади Великого Озера пошли круги, искажая отражения звёздных гирлянд, а из золотистого тумана на берегу острова вышли двое гигантов, чьи размеры с трудом поддавались описанию.

По логике вещей, на таком расстоянии они должны были казаться маленькими точками, без контура и видимых черт, вот только Валар стоят выше такого понятия, как "логика" или "здравый смысл".

Первым шёл великан. Огромный, мускулистый, длинноволосый, пылающим нестерпимым, животным жаром. Его золотые волосы сияли ярче света Ормалла, а плечи казались высеченными из белоснежного мрамора, пылающего изнутри. Сделав всего один шаг в воду, он поднял такие волны, что мне пришлось резко прятаться за ближайшее дерево, дабы меня не смыло обратно в озера. Настолько мощными и высокими они оказались, достигнув противоположного берега за считанные минуты.

Недалеко от гиганта замерла другая Вала. Такая же высокая и могучая, вот только ее красота была совсем иного рода, нежели у ее спутника. Тонкая и изящная, она словно скользила по земле, едва касаясь ее своими обнаженными ступнями, а ее ладони, тонкие и нежные, постоянно совершали танцевальные па, отчего казалось, будто каждую секунду своего существования она танцевала, делая мир еще краше и совершенней.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, кто только что оказался передо мной.

Нэсса и Тулкас. Валар Красоты и Силы, чей будущий брак станет точкой отсчета до неминуемой катастрофы.

Откуда я знаю, что они еще не женаты?

Это было видно по их взглядам и поведению. Проработав много лет поваром, в том числе и на открытых площадках, готовя на публику, я научился различать, когда люди уже состоят в отношениях, а когда флиртуют, только готовя почву для будущих отношений.

В случае Тулкаса и Нэссы был именно второй вариант. Их движения, поступки, взгляды, сама атмосфера… Было видно: лучший воин Валар только готовится сделать предложение своей избраннице, набираясь решимости и сил.

Наверное, это была единственная причина, почему они меня не заметили, полностью увлеченные друг другом, а потом... мне пришлось бежать. Бежать, сверкая пятками, и терпеть просто невероятную боль, словно мои внутренности дрожали в унисон, а по телу одновременно скакали тысячи лошадей.

Причина? Тулкас рассмеялся. Настолько громко и заразительно, что даже мне захотелось последовать его примеру. Первые несколько секунд. Пока сила, вложенная в его смех, не достигла берега и не отшвырнула меня, как тряпичную куклу.

В тот день я впервые получил такие серьезные и опасные ранения. Повезло еще, что со мной был неплохой запас фруктов, а свет Ормала сам по себе помогал залечивать раны. Однако главного это не меняло: в тот день я решил не обращаться к Валар, а пойти своим, одиночным путем.

Не из ненависти к Тулкасу, ибо он не был виноват в случившемся, а из страха. Самого банального страха. Я начал бояться Валар, ибо окончательно понял: для них, существ, лишь на ступеньку уступающих по силе настоящему божеству, моя жизнь — подобна искре, способной потухнуть от одного неосторожного движения.

А учитывая их молодость и наивность, сравнимую с малыми детьми, от этого сравнения становилось еще хуже.

«Мы — вороны Одинокой горы, — сказал он. — Мы говорим на языке, который знали ваши деды, но нынешние люди его забыли. Мы — народ древний и мудрый, и мы всегда были друзьями гномов».

Старый ворон обращаясь к Бильбо и гномам, Хоббит, глава «На пороге».

Сразу после произошедшего я поспешил на юг, к Ормалу, южному Светильнику, дабы вблизи увидеть местное светило. Причина тому была проста: во время своего пути к Альмарэну я прошёл мимо и не смог посмотреть на одно из величайших творений Валар вблизи. Это нужно было исправить. Не только из-за моего стремления полюбоваться прекрасным, но и для увеличения собственной силы.

Ещё из первых книг Профессора я помнил, что эльфы, побывавшие в Валиноре и своими глазами видевшие свет Древ, были гораздо сильнее своих собратьев, решивших до последнего оставаться в Средиземье.

Среди них даже существовало даже официальное разделение на Калаквэнди — эльфов Света, и Мориквэнди — эльфов Тьмы, между которыми проводилась очевидная разница.

Первые были гораздо сильнее, мудрее и прозорливее вторых, о чем говорилось даже в "Сильмариллионе":

«Они были выше и сильнее тех, кто остался в Средиземье; в их глазах сиял свет Древ, а их руки обладали мастерством, недоступным другим».

Да, последнее было заслугой Валар, обучивших и вооруживших их самым совершенными технологиями и оружием, но факт остаётся фактом: калаквэнди, в число которых входили нолдор и часть тэлери, были гораздо могущественнее своих не знавших света сородичей, что подтверждалось тем, что многие из них становились вождями мориквэнди.

Ярчайший тому пример — Галадриэль, по книге ставшая править нандор, лесными эльфами Лориэна, которые почитали её как настоящую богиню.

«Хотя нет. Плохой пример», — подумал я, переставляя ноги по узкой каменной тропинке, ведущей к основанию Ормала. — «Она слишком выделяется даже среди светлых. Тогда лучше Финрод и Ородрет с их Нарготрондом».

В общем, свет в этом мире был прямым синонимом могущества, знаний и силы духа, что многое значит, учитывая неиллюзорную вероятность встретить чудовищ Мелькора, главное орудие которых — развращающие яды, тьма и порча.

Можно сказать, мне повезло: очнувшись раньше остальных эльфов и своими глазами увидев сияние Иллуина и Ормала, впитав их свет и тепло, я по определению стал гораздо сильнее своих сородичей. Ведь одно дело — свечение Древ, созданных как совершенная, но замена, другое — Светильники, сосуды с чистым, первозданным светом.

Однако свет свету рознь. Если у тебя не хватит решимости, способностей и таланта его применить, он лишь станет ношей, который утянет тебя на дно. Яркий тому пример — Феанор, величайший из эльдар, который, несмотря на свою силу, бесславно погиб, так и не сумев выполнить свою клятву и обрекая свой народ на тысячелетия изгнания.

Я прекрасно понимал, что до того упомянутого эльфа мне как до Луны… кхм, она же ещё не существует. До Утумно на коленях, поэтому стремился получить хотя бы каплю возможного могущества, дабы защитить собственную жизнь. Для этого я планировал забраться на самую вершину Ормала и уже там впитать максимальное количество света.

«Да, не факт, что сработает, но попытка не пытка», — думал я, останавливаясь у подножия Светильника и замирая, пытаясь полностью его рассмотреть. Если Иллуин на севере казался мне холодным и пронзительным, то его собрат больше напоминал Солнце, каковым оно должно стать в будущем — ярким, живым и тёплым.

Его основание было шире любого города, который когда-либо построят смертные, а вершина — выше, чем могла взлететь любая птица. Это была не просто башня, коей её представляли многие фанаты или читатели, а застывший водопад расплавленного янтаря, уходящий в зенит, что на самом деле было логично. Ибо ни один обычный камень не выдержал бы подобного давления.

Мне приходилось постоянно задирать голову, дабы увидеть вершину, от чего шея начинала неметь, но я видел лишь бесконечную вертикаль, пронзающую слой за слоем облака, которые даже не могли к приблизиться Ормалу, превращаясь в сияющую дымку.

Светильник не просто сиял. Он натурально гудел, как закрытый крышкой котёл с кипящей водой. Этот низкий, вибрирующий звук болью отдавался в моих костях, напоминая о недавние муки, которые мне причинил смех одного жизнерадостного Валар. Не самое приятное чувство.

«Я не злопамятный, но при возможности Тулкасу это припомню», — подумал я, вспоминая то недавние дни, пока мне приходилось отъедаться фруктами и кореньями, ожидая, пока тело не заживёт, позволив мне отправиться в путь.

Кстати, немалую роль в исцелении сыграл свет Ормала, без помощи которого, я уверен, мои шансы отправиться на тот свет были гораздо выше. Его сила, густая, тягучая, как мёд, словно ложилась на моё тело, пропитывая кожу, волосы, мышцы, кости и внутренние органы, избавляя от боли и давая вздохнуть спокойно, не смотря на переломанные ребра.

«Главное, чтобы он и дальше был ко мне милостив», — хмыкнул я, положив ладонь на идеально гладкий камень столпа. Он оказался тёплым, почти пульсирующим. Словно внутри него билось огромное, превосходящее все мои представления, сердце. Это успокаивало. Дарило странный, но такой приятный покой на душе. Веру, что всё будет хорошо и у меня всё получится.

Но одновременно с этим пришла печаль.

Этот мир был богат на хорошие эмоции. Красивые виды, вкусная еда и теплый, греющий свет дарили покой, который я ни разу не чувствовал в своем прошлом мире. Да, кто-то может сказать, что без тьмы нет и света, что без плохого нельзя оценить хорошее, что подобное быстро надоедает и в таком мире, лишенном опасности, страха, той самой перчинки, очень скучно жить.

Авторитетно заявляю: нет. Ни в коем разе. Все это мысли людей, которые с рождения жили в мире, где тень была обязательной спутницей света, а всякие хвори, опасности и природные бедствия — жизненным фоном, без которого реальный мир даже представить сложно. Они просто не понимают, насколько тяжелой и давящей была их жизнь, научившись видеть плюсы даже там, где их нет.

В этом нет ничего плохого, даже наоборот — такая воля к жизни заслуживает уважения. Однако, если бы мне дали выбор, всю жизнь провести в эпоху Светильников или после их падения, я без раздумий выбрал первое. Да, кто-то скажет: "Скучно и трусливо". На что я отвечу, что он просто не жил в том мире идеальной Гармонии — мире настолько прекрасном и чистом, что все мои слова, сравнения и зарисовки не передадут и сотой доли того великолепия.

Оттого моя печаль и была так глубока.

Ведь я понимал: рано или поздно, но все это богатство исчезнет. Рухнет по злому замыслу Мелькора, слишком завистливого, чтобы признавать чужие труды, и слишком эгоистичного, чтобы становиться лучше, используя свои силы для созидания, а не разрушения. Это была первая причина, почему я заочно возненавидел Темного Властелина, даже не встретившись с ним лицом к лицу.

Вот только моя ненависть была бессмысленна. Уже сейчас, стоя у подножия Ормала, я чувствовал его. Тот странный, мерзкий запах, который изредка пробивался сквозь силу Ауле. Здесь он был особенно силен.

Это могло значить только одно: Мелькор уже начал готовиться к обрушению Светильников и ждет только подходящего момента, когда Валар расслабятся и вместе с Майяр запрутся в Алмарэне. Слава Эру, этого пока не произошло, ибо, пока я спешил сюда, то заметил нескольких младших духов, спешащих по своим делам.

«В любом случае, нужно поспешить», — подумал я, доставая из-за спины два небольших костяных топорика, выточенных мной из лопаточных костей одного местного вида лосей. Крепкие и легкие, своей остротой они, может, и уступали металлу, но это было лучше, чем лезть на отвесную скалу с голыми руками.

Вдох, выдох, напряжение мышц, готовность… и…

— А ты кто такой?

В моей голове прозвучал чирикающий, высокий голос, заставивший меня неловко запнуться (что в теле эльфа само по себе было нонсенсом) и пропахать лицом целую траншею. Настолько я оказался шокирован.

— Ты чего? Червячков ищешь? Их тут нет. Слишком жарко. Лучше иди дальше, за озеро. Там их много. — Опять прозвучал этот голос, заставив меня всерьёз засомневаться в собственной адекватности.

«Так, какого чёрта происходит?» — задался вопросом я, подняв голову и начав осматриваться по сторонам в поисках источника звука. Однако никого не было. На той поляне, на которой я замер, была лишь трава, маленький пляж от небольшого озерца, янтарная громада Светильника и крупный, трёхметровый (10 футов) в холке носорог, на носу которого умостился небольшой серый скворец.

— Ты кого-то ищешь? — Опять послышался голос, источником которого оказалась та самая птица. Она что-то чирикала, но одновременно с этим мне в голову словно вливался смысл, который она хотела донести. — Его здесь нет? А когда прибудет? Что вы будете делать? Ты такой странный? Что это за перья у тебя на голове?..

«Так, стоп», — мысленно ругнулся я, принудительно обрывая лепет странной птицы и попытавшись осознать, как это возможно. Я, конечно, знал, что попал в волшебный мир, но говорящих птиц я что-то не помнил.

Хотя... Стоп.

Точно.

Перед глазами словно сами собой пронеслись страницы Сильмариллиона, где чёрным по белому говорилось:

«В те дни эльфы ещё мало знали о других существах, обитавших в Арде, но они любили всё живое и называли зверей и птиц своими братьями. Они понимали голоса птиц и зверей, и те отвечали им; и эльфы давали им имена на своём языке, и учили их мудрости, которой владели сами».

Прибавим к этому тот факт, что в том же "Хоббите" часто упоминали, что в пении птиц есть частичка первоначальной Музыки, а сам Манве поделился с ними частью своего духа и понимания, и получим ответ.

Прямо сейчас передо мной была одна из тех немногих животных, обладающих разумом, что в Средиземье было не такой уж редкостью. Вороны Одинокой горы, дрозды Дейла, Меарас, королевские кони, великие пауки и даже варги, хотя двое последних были отродьями Врага.

Для меня же появление этого создания несло как плюсы, так и минусы. С одной стороны — это было первое живое существо, с которым я мог нормально поговорить, посоветоваться, поделиться эмоциями, просто излить душу, что было крайне необходимо. Ведь люди и эльфы не могут быть одни. Мы собираемся в стаи, вьём города. Нам требуется компания. Разговоры. Обмен знаниями, эмоциями, впечатлениями.

Я же уже неизвестно сколько времени пребывал один, не в силах даже слово кому-нибудь сказать. Это угнетало. Вносило ту самую неприятную горчинку в прекрасный букет Весны Арды.

Минусов же было два. Во-первых, любая птица — в первую очередь посол Манве. Они рассказывают ему об увиденном, служа его глазами и ушами в Средиземье. До этого мне везло, и я не попадался на глаза этим пернатым шпионам, но сегодня моя удача меня оставила.

Вторым минусом была речь. Ещё в начале, когда я только отправился в путешествие, то хотел по привычке начать разговор сам с собой, дабы хоть немного облегчить собственное одиночество. Уже вдохнул, напряг горло и хотел было родить первый звук, как тот болезненно застрял у меня в горле.

В тот момент казалось, что мне словно ком в глотку запихнули. Настолько болезненными и неприятными были те ощущения. Словно кто-то могущественный и не желающий попадаться на глаза запретил моему телу говорить.

Кто это был — вопрос даже не стоял. Только Эру обладал подобной властью, и он очень не хотел, дабы моя земная речь прозвучала в этом мире.

Причину подобного я понял гораздо позже, когда своими глазами увидел Альмарен, на собственной шкуре ощутил мощь голоса Тулкаса, а также вспомнил все книги, фильмы и статьи о трудах Профессора, пока исцелялся от ран.

В отличие от моего прошлого мира, где во главе угла стояла материя и изучающие её науки, такие как небесная механика, алхимия и свободные искусства, в Арде на первом месте стояло слово. К примеру, если взять слово "камень" и сам камень, первостепенным будет именно "камень", ведь именно оно отсылало к Айнулиндалэ, Музыке Айнур, к тому самому Первому слову, которое произнёс Эру на заре существования мира и от которого пошло всё остальное.

Именно на этом правиле основывалась большая часть эльфийской магии. Когда эльдарский целитель говорил "эсталиэ" (квенья — исцеление), водя руками с целительными растениями над раной, он не просто читал заговор, как какая-нибудь человеческая шаманка. От его слов начинала резонировать сама лечебная суть растений, напрямую передаваясь пациенту.

Слово определяет суть. Таков непреложный закон Арды.

И тут в это уравнение попадаю я. Эльф с воспоминаниями человека, чей язык лишь банальный инструмент, суть которого — обмен знаниями, угрозами, ложью и прочей гадостью, который в этот мир придёт только после воцарения Мелькора.

Не зря в одном из стихотворений моего любимого писателя были такие строчки:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изреченная есть ложь.

Начни я бездумно разбрасываться словами, то мог бы причинить миру едва ли не больше вреда, чем сам Архивраг.

Первое, что произошло бы, — это осквернение имен. В Арде всё имеет "истинное имя". Если бы я назвал древний, пропитанный светом маллорн просто "деревом" или, хуже того, использовал какой-нибудь научный термин из своего прошлого мира, вроде "растение семейства таких-то", то сразу бы совершил акт духовного насилия. Ведь мое слово не содержало бы в себе главного — любви Йаванны, которая бережно создавала его и оберегала от загребущих лап Мелькора. Оно было бы пустым, стирало бы любую индивидуальность, превращая живое чудо в мимолетный звук.

Второй проблемой стал яд понятий. Мой родной язык сам по себе нес концепции, которых Арда еще не знала или отвергла: цинизм, недоверие, серая мораль, предательство, интриги, ненависть, яд. Даже само понятие зла, которое этот мир еще не знал. Попытавшись привнести что-то свое, я бы ничем не отличался от книжного Саурона, пытавшегося исказить Арду через свое Черное Наречие.

Третьей причиной был вес слова, а точнее, его полное отсутствие. В моем мире каждый человек был хозяином своего слова: захотел — дал, захотел — забрал. В Арде же Клятва — это метафизическая цепь, способная сковывать даже богов, что не раз показывали Валар, и в том числе Мелькор.

Если бы я заговорил на своем родном языке, то почти сразу оказался бы в смертельной ловушке. Любое случайное утверждение, скажем, "я больше туда не полезу", могло обрести силу нерушимого обета, за нарушение которого меня бы так перекорежило, что Мелькор лишь уважительно покивал.

И причина всего этого проста: в эту эпоху воля Илуватара слишком близка к поверхности речи. Запрет на мой язык был не каким-то наказанием, а защитой от собственной неосторожности.

— Ты молчишь? Тихий. Скучный. Почему ты не заговоришь?

Но это не отменяло главного — мне нужно было срочно заговорить с этой птицей, и сейчас я видел только один вариант.

«Надеюсь, всё получится», — подумал я и, напрягая все силы души, произнес:

… Мне это трудно дается.

— О! Ты говоришь! — радостно воскликнул он, замахав крыльями.

На что я мог лишь улыбнуться, вытерев со лба выступивший пот. Тяжело, с перебоями, но у меня получилось. Как? — спросите вы, если Эру физически запретил мне даже слово произносить. Все просто.

Осанве, или телепатия, а если точнее — взаимообмен мыслями.

Эта удивительная способность, доступная любому существу, обладающему феа (душой), начиная самыми могущественными Валар, использующими её как основной способ общения, заканчивая людьми, у которых с применением этого таланта были определённые проблемы.

Да, у неё были некоторые ограничения и ряд особенностей, делавших её менее удобной, чем простая речь, но сейчас это был мой единственный способ общаться хоть с кем-то, не нарушая запрета Илуватора.

— Кто ты? Кто ты? — продолжал заваливать меня вопросами скворец, слетев с рога носорога и скача вокруг меня на своих маленьких лапках.

…Эльф, — с трудом ответил я, напрягая всю силу воли, дабы достучаться до разума птицы. Иного пути не было. Мы были разные видами, а опыта подобного общения у меня не было от слова совсем. Даже одно слово давалось мне тяжело, не говоря уже о полноценных предложениях. Приходилось напрягать все силы, дабы вести диалог.

— Эльф? Что? Птица? Зверь? Что-то ползающее? — склонив голову на бок, спросил птиц.

Ни то, ни другое, — ответил я, решив работать медленно и основательно, "выговаривая" каждое слово. — Я дитя Эру. Первый проснувшийся.

— Птенец Создателя? Правда? — радостно запрыгав на месте, чирикнул он, а затем приземлился на рог носорога. — Ты слышал? Слышал? Он птенец Создателя! Они наконец появились!

— Угоу… — промычал многотонный зверь, медленно покачав головой.

— Не обращай внимания. Он хороший, просто говорит медленно, — приняв немногословность товарища на свой счёт, ответил птиц, а затем предвкушающе блеснул глазами. — Нужно рассказать об этом королю! Побыстрее! Он будет рад!

И уже взмахнул крыльями, чтобы взлететь, как его остановил мой ментальный восклик.

Стой! Пожалуйста, — попросил я, напрягая все силы. — Не нужно. Он не должен знать.

По сути, это был акт отчаяния. Если бы он захотел, то мог в любой момент взлететь и умчаться в Альмарэн, а я бы не смог его остановить. Да, у меня была праща, которой я владел на весьма достойном уровне, но пока я достал бы её, зарядил и замахнулся, прошло бы слишком много времени…

Та просьба была моей единственной надеждой на выживание.

— Хорошо, — неожиданно кивнул скворец, дёрнув клювом, заставив меня безмолвно замереть.

Так просто? После всего одной фразы нарушил свою верность королю?

Почему послушал? — неверие было настолько сильно, что я не смог удержаться от вопроса.

— Ты же попросил. Этого достаточно, — ответил птиц, введя меня в ещё больший ступор.

Только потом, хорошенько пообщавшись с этой птахой, я понял причину. Осанвэ не было простым обменом мыслями, как это кажется со стороны. Вместе с мыслями каждый из говоривших посылал свои эмоции, глубинные чувства, истинные намерения. Это практически исключало возможность лгать или недоговаривать, позволяя полностью доверять собеседнику.

Лишь по трём фразам этот скворец узнал о гложущих меня чувствах, страхах, переживаниях и, будучи существом светлым, не запятнанным тьмой человеческих пороков, решил помочь, не сообщая ничего своему повелителю.

Это… было поразительно. Насколько чистым и непорочным был этот мир и его обитатели, в отличие от меня, везде ищущего подвох или предательство. Осознавая это, мне становилось стыдно, ужасно стыдно. В такие моменты самым злым и грязным существом в Арде мне казался не Мелькор, а я, несущий внутри себя столько тёмных знаний и эмоций, которых хватило бы, чтобы отравить целый народ.

Скворца и носорога звали Скрип и Топ. Первый оказался невероятно подвижной и разговорчивой птахой, чья жизнь заключалась в путешествиях с Топом, поедании всяких жучков, любящих прицепиться к шкуре его друга, и редких полётах во дворец к Манвэ, где он рассказывал о положении дел в этих землях.

— Но он не слушает меня! — возмущался он, подскакивая на траве поляны, где мы расположились. — Всяких сорок и галок слушает. Воронов и воробьёв слушает, а меня нет! У меня же столько историй! Как растёт трава, какие вкусные жучки, как я промок под дождём. Разве ему это не интересно?

Не знаю, — с улыбкой ответил я, поглаживая того по маленькой голове. — Мне интересно. Очень.

Что было правдой. Проведя столько времени в одиночестве, я уже соскучился по простым, бессмысленным разговорам. Скрип, у которого была в запасе тысяча и одна история, был для меня идеальным собеседником.

С Топом ситуация была несколько иная. Будучи зверем, одарённым силой и мощью самим Оромэ, он не имел такой сильной души и не мог нормально говорить, из-за чего при первом знакомстве показался тем ещё молчуном.

Это оказалось заблуждением.

Носорог оказался таким же болтуном, как его пернатый друг, через которого постоянно пересказывал мне свои истории. Только если Скрип напоминал мне инфантильного ребёнка, способного болтать обо всём на свете, то Топ — романтика с большой дороги, который бродил по этим землям в поисках любви. Такой же одинокой и сладострастной носорожихи, способной оценить его шикарную, чистую шкуру, мощный, острый рог и умные, бездонные глаза. Последнее, кстати, цитата, переданная через клюв Скрипа.

Раньше, в своей первой, человеческой жизни, я бы не стал их даже слушать, проигнорировав и пройдя дальше, посчитав пустозвонами. Но здесь, на себе оценив все прелести одиночества, их компания стала для меня настоящим глотком свежего воздуха.

Мы бродили по лугам, постоянно разговаривали, купались в озерах, смеялись, делились историями из жизни. Я даже дал пару советов бедному Топу, пообещав, что рано или поздно он найдет свою любовь, ибо такого обаятельного носорога как он не найти во всей Арде.

Я настолько увлекся, что потерял счет времени, забыв о своих планах на Ормал и решив сделать это потом. Время терпит. Однако долго наша идиллия не продлилась. В один момент, когда я, уже более-менее освоивший осанве и привыкший к взаимодействию с разумами Скрипа и Топа, рассказывал им очередную историю из своей поварской практики, то почувствовал, как под грудью что-то больно кольнуло.

— Ты в порядке, друг? — обратился ко мне Скрип, заметив, как перекосилось мое лицо.

Нет, — ответил я, с трудом вставая и оборачиваясь на юг, в сторону, откуда я пришел. Чувство, доселе мне неведомое, пронзило меня, заставив думать об одном: как побыстрее вернуться назад. — Мне нужно обратно. В место, откуда я пришел.

— Зачем? — спросил он, приземлившись на кончик моего копья.

Меня ждут, — дал ответ я, накидывая на плечо простейшую котомку, сделанную из лыка и высушенной соломы.

— Кто? — с интересом спросил скворец.

На что я лишь развернулся и, посмотрев ему в глаза, ответил:

Моя вторая половина.

«Узы брака у Эльдар нерасторжимы, и нет среди них такого понятия, как развод; ибо супруги соединены не только плотью, но и духом (феа), и связь эта длится до тех пор, пока существует Арда. Даже смерть не разрывает этих уз, ибо души их остаются верны друг другу в Чертогах Мандоса и за их пределами»

Эссе «Законы и обычаи Эльдар», Толкиен.

Разум и чувства.

Горячее сердце и холодная голова.

Логика и эмоции.

Две неразрывных черты, две грани одной монеты, два полюса, присущие всем разумным существам, обладающим душой: людям, эльфам, гномам и даже оркам, несмотря на их неполноценность и искренность, которую в них заложил их создатель.

За свою долгую жизнь, как на Земле, так и в Арде, я встречал много людей, имеющих свой, уникальный взгляд на эту двойственность. Кто-то считал это частью одного целого, разделенного на части глупой людской софистикой. Кто-то считал, что чувства — это лишь позывы тела, в то время как разум — это воля нашей бессмертной, возвышенной души. Кто-то — что чувства источник наших позывов, благодаря которым душа может творить, а разум — это лишь инструмент, с помощью которого эти порывы приобретают форму.

Сколько людей, столько и мнений, как говорили у меня на родине.

Как человек практичный, живущий в мире сухих цифр, перемен и постоянного выживания, я был сторонником именно второго утверждения, считая, что любые желания — лишь остатки животных порывов, доставшихся нам от предков. Да-да, Белетель в моем прошлом мире считали, что их род произошел от обезьяны, и у них даже были определенные доказательства, но для моего рассказа это роли не играет.

Будучи жестким прагматиком, привыкшим все измерять в категориях выгоды и убытков, для меня новый мир стал настоящим испытанием. Я не верил в его искренность, не верил, что подобный рай может взаправду существовать, что кто-то может давать и не просить ничего взамен, не ожидая помощи в будущем или зарабатывая расположение. Просто давать, искренне, от чистого сердца.

Поступок Скрипа, когда он отказался сообщать Манве о моем существовании, просто так, без задней мысли, что прекрасно чувствовалось благодаря осанве, стал последней каплей. Я впервые за много лет (может, с самого детства) начал жить, руководствуясь эмоциями.

Забыл про свет Ормала, забыл про грядущую катастрофу, забыл про поиск возможных союзников или убежища. Просто жил, получая искреннее удовольствие от общения с моими новыми друзьями.

Это помогло мне принять себя, морально подготовиться к грядущему потрясению. Тогда время казалось мимолетным, ничего не значащим, неуловимым из-за стабильности и гармоничности той эпохи, но сейчас, записывая эти строчки, я понимал: прежде чем мое сердце кольнуло от боли, я провел со Скрипом и Топом несколько солнечных лет, открыв им большую часть собственных тайн и секретов.

Именно эта невольная "подготовка" позволила мне не запаниковать от внезапно нахлынувших чувств, доселе мной невиданных, а сразу рвануть на юг, не разбирая дороги. Ибо всем своим феа я чувствовал: там, за тысячи миль, меня ждала она, моя вторая половина, одинокая и незаслуженно забытая.

Естественно, мои новые друзья меня не оставили.

— Мы с тобой! — воинственно чирикнул Скрип, выпятив грудку. — Я укажу короткий путь.

— М-м-м-м… — Топ, как всегда, оказался "молчалив", но одно его действие говорило лучше тысячи слов. Он наклонился передо мной и кивнул назад, на свою спину, предлагая мне его оседлать.

Ты точно уверен, Топ? Тебе точно не тяжело? — сразу спросил я у своего друга-носорога, чьи короткие, но крепкие ноги сразу понесли меня вперед, сквозь бесконечные горы, пустыни и леса.

— Н-н-н-н… — недовольно промычал здоровяк, еще сильнее ускорившись.

— Он говорит, не недооценивать его! — чирикнул летевший впереди Скрип, прокладывающий кратчайший путь через лес, в котором мы на тот момент гуляли. — Это он еще не разогнался! Дальше будет больше!

Птиц не обманул. Не знаю, на какой скорости могли бежать носороги в моем мире, но размявшийся и раздухарившийся Топ мог спокойно соревноваться по скорости с ветром, несясь так быстро, что даже лучшие кони на его фоне показались бы хромоногими осликами.

Зеленые леса, кажущимися бескрайними луга, горячие пустыни, прохладная тундра и дождливые джунгли… Все они, прекрасные и неповторимые в своем великолепии, пролетали мимо нас, почти не оставаясь в памяти. Раньше мы с ребятами обязательно бы остановились, понаблюдали, полюбовались видами, попробовали местные деликатесы, может, покупались в протекающих здесь реках или озерах, но сейчас у меня, Скрипа и Топа была иная цель.

Место, которого мы должны были достигнуть, несмотря ни на что.

Те дни запомнились мне натуральным кошмаром. Я не пил, не ел, не спал, только смотрел на юг и корил себя, что оставил ее одну. Что не дождался ее пробуждения и в одиночку отправился исследовать Арду.

Не буду лгать. Какая-то малая, совсем незначительная часть моей души спрашивала: "Откуда у тебя такая тяга? Почему ты так стремишься туда, к существу, которого ты даже в глаза не видел?". Я не мог дать ответа, поэтому она переходила в наступление. Твердила: "Эти чувства навязаны". Что это ловушка, устроенная неизвестно кем. Может, Валар, а может, самим Морготом. Что мне нужно развернуться и бежать. Так далеко, настолько это возможно, главное — подальше от этого странного, взявшегося из неоткуда чувства.

И будь я человеком, то обязательно дрогнул бы. Поддался бы собственному страху и недоверию, прихватив с собой Скрипа и Топа и сбежал, стараясь заглушить страдания собственного сердца. Однако я был, есть и навсегда останусь эльфом. Одним из первых детей Эру. Тем, кто способен видеть то, что перед остальными скрыто, и чувствовать оставшееся Эхо великой Музыки.

Я видел, как в Мире Духов от моей души в небо стремилась тонкая, подрагивающая струна, становившаяся день ото дня всё прочнее и прочнее. Само по себе это не было для меня достойным аргументом, но даже эха тех эмоций, которые я ощущал с той стороны…

Запомни, Белетэль: ни один язык, ни одна баллада, ни одна песня не сможет отразить даже толики той нежности, понимания и любви, которую я чувствовал тогда. А уж по прибытии…

То, что мы близко, я понял сразу. Тот самый лес, где я попробовал те прекрасные бананы, та самая чаща, где я сделал свое первое копье, и следующая за ней поляна.

— Друг, осторожней! Шагай медленнее! Ты устал! — кричал Скрип, едва удерживаясь у меня на плече.

— М-м-м… — Топ тоже говорил что-то подобное, шагая рядом, не давая мне разбить нос о случайное дерево, однако я их даже не слушал. Лишь бежал вперед, не смотря под ноги. Спотыкался, разбивал колени в кровь, царапал кожу, прикусывал щеку, но ничто из этого не могло сравниться с той тоской, которая разрывала мне сердце.

Пока наконец, в высокой траве, не увидел её.

Это трудно описать словами, но я попробую.

Она всё ещё спала, и в её прекрасном, безмятежном лице я увидел отражение той самой Музыки, эхо которой я слышал в Мире Духов. Её волосы, длинные и вьющиеся, были похожи на застывший поток чистейшего золота, разметавшийся по изумрудному ковру Арды. Каждый её локон, каждый её волосок словно ловил свет Иллимна и Ормала, превращаясь во что-то светлое, неземное, неприкасаемое, отчего я боялся даже коснуться ее, чтобы не разрушить это хрупкое видение.

«И это только волосы», — думал я, с трудом опуская взгляд ниже.

Открывшееся мне в тот момент лицо больше напоминало совершеннейший, белоснежный мрамор, впитавший сияние самих Светильников. В ту эпоху мир ещё не знал пыли и увядания, её кожа светилась изнутри мягким, молочным светом, словно вобрав в себя белизну облаков Манвэ, а изгиб её бровей — тонкий и точный, как почерк мастера на чистом пергаменте, — казался мне воплощением той самой гармонии, ради которой Эру создал мир из Пустоты. Её ресницы, длинные и тёмные, едва заметно подрагивали и бросали на скулы слабо заметные тени. Тени не пугавшие меня или наводящие мысли об одном древнем злом боге, а манившие своей мимолётностью, своей незримой тайной.

Особое внимание хотелось уделить её ушам — острым, изящным, чутко ловящим каждый звук, начиная шелестом далёкой листвы, заканчивая мощными, тяжёлыми шагами Топа.

«Словно лепестки, дрожащие на ветру», — подумал я, нежно проводя по ним пальцами и едва не тая от умиления, когда её брови наморщились, а на тонкой, лебединой шее выступили мурашки. Её ладони, до этого безвольно прижатые к груди, но теперь воинственно сжавшиеся в кулачки, казались почти прозрачными в этом первозданном свете, но я видел, как под бледной кожей бьётся жизнь — ритмичная, мощная и чистая, как истоки Великого Озера.

Но всё это было второстепенно. Простая обертка, скрывавшая внутренне совершенство.

Знаешь, Белетэль, в моём первом мире когда-то жил человек, создавший картину, в которой эльфы были изображены предельно достоверно: высокие, статные, волевые, полные внутренней, первозданной грации и возвышенной, духовной красоты. Именно такими я думал увидеть наш народ и в этом мире, не особо обращая внимания на собственную внешность.

Теперь же я понял, насколько сильно ошибался. Ни один человек, насколько бы чарующе и слаженно он ни выглядел, никогда не сможет отыграть настоящего эльфа. Дело даже не в нашей легендарной пластике или внешности, а в другом, более феноменальном аспекте, который я понял, только увидев свою вторую половину.

Мы, первые дети Иллуватара, сияем.

Не в прямом смысле этого слова, хотя в бою со злом мы и вправду можем выпускать свой внутренний свет наружу. Сияет сама наша душа, чья мощь пробивается даже сквозь телесную оболочку. Именно она пленила меня с первого взгляда, заставив замереть, подобно каменной статуе. Я даже дышать ненадолго забыл, опомнившись лишь в момент, когда загорелись лёгкие.

— Это она? Твоя вторая половина? — спросил приземлившийся на правое плечо Скрип, пока на левое оперлась задумчивая морда Топа.

Да, — ответил я, всего одним словом через осанве передавая все испытанные мной чувства, отчего двух моих друзей отчётливо передёрнуло. Не от омерзения, не дай Эру, а от той гаммы чувств, которые я им передал. Та ещё смесь из восторга, нежности и восхищения от увиденного, приправленная толикой страха перед неизвестностью и опасением за её жизнь. Рай раем, но я привык отвечать только за свою жизнь. Не за чужую.

— Она красивая, — сказал Скрип, наклонившись вперёд. — Я понимаю, зачем ты сюда так спешил.

— Угу, — поддакнул ему Топ, заставив меня слегка улыбнуться.

Ведь они не имели в виду именно внешность в классическом её понимании. Как птице и носорогу им было глубоко по барабану, как я или она выглядели. Главное — душа. Чистая. Горящая. И такая светлая, что от неё просто невозможно отвести взгляд.

Тем удивительней, что первые признаки пробуждения заметил Скрип, а не я.

— Она просыпается! Она просыпается! — радостно зачирикал он, когда ее пушистые ресницы дрогнули: медленно, почти неощутимо, словно крыло бабочки, коснувшееся глади стоячей воды. И когда ее веки наконец поднялись, все мои опасения, все догадки, расчеты и планы разом рухнули, обнажив мое истинное, голое нутро.

Я ожидал увидеть привычный зрачок, радужку и последующее за этим легкое удивление, после чего должно было произойти первое, неловкое знакомство. Но вместо этого я провалился в океан первозданного серебра.

В ее глазах не было вопросов, спешки, непонимания или личностного, второго дна, присущего всем, без исключения, людям, с которыми я когда-либо был знаком. Там была бездна, полная яркого, всепрощающего света, неуловимо напоминающего тот, который я видел при первом погружении в Мир Духов. Не замутненный, чистый, не запятнанный ни единой темной и серой эмоцией. Я, как и любой человек моего времени, которому с детства твердили никому не доверять и везде искать двойное дно или скрытый мотив, внезапно обнаружил себя абсолютно безоружным перед этой чистотой.

Я тонул в ней, но это не было привычным падением в пропасть. Наоборот, это было погружение в глубину, где давление света выжимало из меня остатки прежнего, человеческого "я". В тот момент мне казалось, что в ее взгляде отражалось все величие Арды, которое я еще не успел осознать, но даже оно казалось вторичным по сравнению с тем живым, острым разумом, который наблюдал за мной в ответ.

Какое значение имели те планы, которые я строил раньше? Какое значение имели все эти волнения, переживания, бессмысленное самоедство, когда я корил себя за отсутствие каких-либо результатов? Все мои знания о том, как устроен мир, как будут развиваться дальнейшие события, как извлечь из них наибольшую пользу, казалось, стоили меньше, чем этот серебристый отблеск.

Впервые в жизни мне не хотелось ничего делать, ни о чем думать, ничего не предпринимать. Гонка с жизнью, в которой участвовал любой человек, от мала до велика, наконец закончилась. Можно просто отдохнуть… Дать себе вздохнуть спокойно…

Так я и стоял, оглушённый этим взглядом, чувствуя, как внутри заживают шрамы, о существовании которых даже не подозревал. Мое сердце, годами работавшее как безотказный, холодный механизм ради быстрого результата, карьеры, уважения коллег и родителей, а затем надломанное их внезапной смертью, наконец пришло в порядок, забившись в ровном, спокойном ритме.

И все это благодаря ей. Ее прекрасным серебряным глазам.

В этот момент мои губы сами разомкнулись и произнесли первое мое слово в этом мире:

— Анариэль.

«Солнечный луч. Как же ей подходит...», — подумал я, на инстинктивном уровне понимая значение этого имени, параллельно помогая ей сесть и тоже опускаясь на колени.

— Жена моя, — прошептал я, встречаясь с ней взглядом.

Та ничего не ответила. Лишь улыбнулась и, погладив своей мягкой ладонью по щеке, осторожно постучалась в мой разум.

На мгновение я даже опешил.

Что? А так можно было?

Но затем вспомнил, что любой разум может уйти в аванир (квенья — нежелание), закрывшись от чужих мыслей. Я это делал неосознанно, боясь, что какой-нибудь Валар или Майар сможет вторгнуться в мой разум, разложив его по полочкам, как в книгах делал Мелькор, но сейчас это было бессмысленно. Ведь если не она, то кто сможет понять и принять творящееся на моей душе?

Аванир был снят, разум вернулся к латиэ (квенья — открытости), после чего в разум Анариэль хлынуло всё: все мои знания, переживания, мечты, эмоции. Всё, до чего она хотела дотянуться, я без сомнения открывал ей. Ибо каким-то шестым чувством верил… нет, знал — она сможет всё осознать и принять меня.

На то, чтобы вникнуть в воспоминания человека XXI века, у Анариэль ушло много времени и сил. Где-то она улыбалась и смеялась, завораживая подобно легендарным сиренам, где-то плакала и грустила, заставляя меня до хруста сжимать кулаки, а в некоторые моменты её лицо резко бледнело, а глаза тускнели.

К сожалению, я понимал, на каких моментах это происходило: жестокость, жадность, зависть, ложь, предательство, похоть… Полный набор человеческих пороков, где я не всегда выступал в роли жертвы. Однако её свет не просто не мерк или серел, приобретая тёмные, грязноватые оттенки, а наоборот — становился еще ярче и сильнее. Она не просто впитывала зло, а выжигала его на корню, подпитывая этим свою душу.

Это восхищало, подкупало и успокаивало. Ведь если сможет она, смогу и я? Верно?

Так мы и сидели, прислонив лоб ко лбу, пока она не узнала всё, что нужно, и не разорвала контакт.

Её серебряные глаза встретились с моими, после чего она с улыбкой произнесла:

— Эстандир. Муж мой.

Мужчина, обретший исцеляющий покой. Хорошее и простое имя, полностью описывающее мою суть.

Мне нравится, — с помощью осанве ответил я, заключая её в крепкие объятия.

Да, нам хватило одного взгляда, дабы понять, кто мы друг другу. Не просто муж и жена, если мерить это категориями, которые вкладывают простые люди, а буквально продолжения друг друга. Два тела, одна душа, одна цель, одна жизнь. Громкие слова, но они лучше всего отражают ту самую истину.

Отныне мы не могли жить друг без друга — ни разумом, ни телесно. Каждая минута вынужденной разлуки будет причинять невыносимую боль. Каждая рана на моём или её теле будет приносить страдания обоим, но зато та радость и счастье, которые мы испытаем вместе, тоже окажутся сильнее в несколько раз.

На мой взгляд, это равноценный обмен, за который я был искренне благодарен Эру.

Мне, лишившемуся всего, забытому и отчаявшемуся, он подарил настоящий Рай, где я встретил ее. Мой солнечный луч во тьме, мой маяк в ночи, давший мне силы жить и принять себя как есть. Да, может, это звучит слишком высокопарно, возвышенно и слащаво, но это лишь из-за ограниченности пера. Невозможно описать чувства, испытываемые мной на тот момент, не прибегая к подобным эпитетам, ибо фразы "влюбился с первого взгляда", "полностью ей доверился" и "получили друг от друга имена" не передают и толики тех ощущений, той магии, что стояла за происходящим.

Ничего удивительного, что в тот день я принял решение: не просто выжить, а защитить мою Анариэль от всего, что может ей угрожать. Мелькор, Саурон, Унголиант, Саруман, короли-чародеи смертных. Всех порву, вне зависимости от того, Валар это, Майар, монстр или какая-то неведомая сущность, которую боялись все вышеперечисленные.

Из мыслей о будущем кровопролитии меня выдернула ладонь. Женская ладонь, нежно огладившая мое лицо, а затем направившаяся к ее губам, намекая на один важный момент.

"Наши феа оказались сплетены, но теперь пришла очередь хроа" — говорила она одними глазами, на что я не стал возражать. Когда такое сокровище само падает тебе в руки, нужно быть полным дураком, дабы отказаться от подобного.

Небольшое примечание.

Уж извини, дорогая, но описывать то, что творилось дальше, я не буду. Да, ты девочка взрослая, уже сама излишне ретивых женихов мечом охаживаешь, но некоторые моменты я унесу с собой в могилу.

Скажу лишь, что в порыве радости и страсти, от обретения друг друга, мы с твоей прабабушкой слегка забыли про двух других наблюдателей, присутствовавших тогда на полянке. До сих пор помню их слова, которые ловил краем уха. "Спасибо" острому эльфийскому слуху.

— Какое бесстыдство! Какое бесстыдство! — возмущался Скрип, сидя в отделении на роге Топа.

— Брму-у-у-у… — ревел тот, качая головой.

— Не волнуйся! Придет твое время, и ты тоже найдешь свою любовь! — подбадривал он нашего товарища, яростно подпрыгивая на месте. — Клянусь тебе, мы найдем тебе лучшую носорожиху из возможных! Иначе меня звать не великолепный Скрип!

— Ну-у-у-у… — На что Топ лишь устало вздохнул, благодарно принимая слова своего товарища, а затем развернулся и пошел в лес, подальше от нас, за что ему огромное спасибо. Видимо, в отличие от Скрипа, у него было чувство такта.

«Они стали народом лесов и диких мест, и хотя они не видели Света Древ, их взор был остер под звездами, а руки искусны. Они черпали мудрость не из поучений Валар, но из самой земли, камня и древесной плоти, создавая вещи, в которых дикая мощь природы сплеталась с их бессмертной волей»

Книга Утраченных Сказаний.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мы успокоились и смогли оторваться друг от друга. Слишком сладостными были ощущения, и будь я человеком, то провалялся бы на той поляне до падения Светильников. Хорошо, что будучи эльфами, существами, для которых первостепенна душа, быстро пресытились телесными удовольствиями.

— Что дальше, дорогой? — спросила у меня Анариэль, как только мы обмылись в ближайшем озере и более-менее привели себя в порядок.

Не знаю. Ты же сама всё видела, — честно ответил я, используя осанвэ. Ведь, несмотря на недавно произнесенные слова, я всё еще не мог нормально разговаривать. Лишь повторять за своей новообретенной женой, пока она медленно, со всей искренностью и чистотой своей души, дарила первые имена этому миру. — Когда я почувствовал твое пробуждение, всё пошло на перекосяк. Я не успел ничего спланировать.

Точно... Я и забыла. — Она тоже перешла на мыслеречь, сев рядом и взяв меня за руку. — Твое решение не обращаться к Валар осталось неизменным?

Отчасти, — ответил я, на мгновение прикрыв глаза. — Может, потом, в будущем, когда Мелькор будет повержен и их новое королевство станет безопасным, мы встретимся с ними. Но сейчас… Это слишком опасно. Я не могу тобой рисковать.

Она ничего не ответила. Лишь устремила взгляд, полный печали и сожаления, на север, в сторону Альмарена.

Осуждаешь? — спросил я, по-своему истолковав этот взгляд.

— Нет, — сказала она, покачав головой, после чего вновь перешла на осанвэ. — Мне просто грустно. Грустно, что все так обернулось. Я понимаю твои мотивы, хоть и не принимаю их.

Ничего страшного, — кивнул я, слабо улыбнувшись. — Все мы разные. Твое мнение не обязано совпадать с моим.

Что было правдой. Хотя большую часть своих знаний Анариэль получила от меня, у неё не было к ним жесткой привязки. Она не стала женской версией меня. Наоборот, смотря на происходящее со стороны, она постоянно размышляла и делала собственные выводы, пропущенные через призму своей чистой природы. Это, в какой-то степени, делало ее даже мудрее и умнее меня.

Не в этом дело, Эстандир, — повернувшись ко мне лицом, сказала она. — Может, твое сердце и начало заживать, но разум отравлен лишним знанием. Согласись, когда ты знаешь о таких вещах, как "предательство", "зависть", "зло" или "ненависть" начинаешь невольно ждать их от окружающих.

Здесь я даже спорить не стал. Ведь её мысль в точности повторяла слова одного древнего философа с моей первой родины, которого звали Сократ.

"Никто не делает зла по своей воле" — так он говорил, когда размышлял о человеческой природе и самого зла и добра. Если прибавить к этому теорию "чистой доски" за авторством еще одного философа и воспитателя, то получим весьма простую гипотезу: если оградить человека от дурных примеров и знаний о пороках, его врожденная добродетель расцветет сама собой. Он просто не найдет в себе "схемы" для злого поступка, так как не видел её вовне.

Так в историях Профессора сначала произошло с эльфами-нолдор, которых долго и упорно обрабатывал Моргот, внушая им тщеславие и гордыню, а затем и с первыми людьми, павшими благодаря речам Темного Властелина.

Значит, ты не одобряешь мое недоверие к Валар? — спросил я, невольно приправив мыслеобраз собственной грустью.

Да, — не стала щадить мои чувства Анариэль, крепко обняв меня за плечи. — Ты же сам знаешь — они добрые. Не без недостатков, но искренне заботятся о своем детище и о нас, первых детях Илуватара.

На что я лишь криво ухмыльнулся, чувствуя, как начинают гореть уши.

— Однако это не значит, что нужно к ним сейчас идти, — огорошила меня своими словами эльфийка, заставив поднять голову и посмотреть ей прямо в глаза.

Мне даже осанвэ пользоваться не пришлось. На моем лице слишком отчетливо отразился вопрос: "Почему?".

Да, мне непонятны твои терзания и опасения касательно Валар, ведь меня не коснулась порча, но ты понимаешь мотивы Моргота. Все его действия, уловки и цели, — произнесла она, а в голове отчетливо высветилась картина, где я и Темный Властелин стоим на одной ступени. Даже обидно стало за подобное сравнение. — Скажи мне честно: пока он на свободе, мы будем в безопасности?\

— Нет, — ответил я после недолгих раздумий, покачав головой.

— Вот видишь, — улыбнувшись, ответила она, оставив невесомый поцелуй на моем лбу. — Поэтому я пока доверюсь тебе. Ведь ты мой муж, а я твоя жена. Мы должны быть опорой друг другу.

— … — В тот момент я не знал, что сказать. Лишь сидел и напрягал все силы, дабы передать всю ту любовь и благодарность, которую я к ней испытывал. И что самое важное — большая часть этих чувств пришла от остатков моей человеческой половины, давно мечтавшей о подобном.

Так мы и сидели, пока сзади не подошел один десятитонный носорог и не ткнулся мне в спину носом.

— М-м-мм… — промычал он, вызвав на лице Анариэль теплую улыбку.

— Топ спрашивает: вы закончили? — перевел на понятный язык Скрип, сев между нами. — Нам еще нужно идти, ему самку искать.

Обязательно, — ответил я, по-дружески потрепав одинокого здоровяка по морде. — Только нужно решить, куда идти. Нам ведь нужно еще укрытие найти.

— Укрытие? От кого? — склонив голову набок, спросил скворец, которого на руки взяла жена и начала осторожно поглаживать. — О-о-о-о… Да… Левее, пожалуйста. Там одно перо особенно жесткое.

Точно, вам же я не рассказывал, — хлопнул я себя по лбу, припомнив, что так и не поведал эту историю Скрипу и Топу. Слишком много других тем было, да и не хотелось мне расстраивать ребят. Они же искренне любят этот мир и не могут представить себе другого.

Говорить им, что рано или поздно все здесь сгорит в огне новой войны между Валар, было слишком тяжело. Но придется, иначе они не поймут наших поступков, да и иметь секреты от друзей, особенно таких, казалось мне бесчестным.

На то, чтобы передать через осанвэ все известные мне знания, пришлось потратить немало времени. Каждый раз, когда в рассказе фигурировало очередное злодеяние, совершенное Мелькором, — начиная с диссонанса, внесенного в Великую Музыку, и заканчивая грядущими планами по обрушению Светильников, — они вскакивали и начинали носиться туда-сюда, возмущаясь, ревя и планируя, что они сделают с этим нехорошим человеком.

Пришлось за ними бегать, одергивать и даже прибегать к помощи Анариэль, дабы успокоить этих неугомонных обормотов. Но своего я добился: к концу рассказа они уже были в курсе грядущего, знали о силах, которыми повелевает Мелькор, и не планировали рвануть на север к Манвэ, пересказывать услышанное, прекрасно понимая бесперспективность этой затеи.

— И что будем делать? — спросил Скрип, ходя на своих коротеньких ножках туда-сюда. — Когда светочи навернутся, дело будет плохо. На север бежать нельзя — там логово этого гадкого гада. На запад тоже — там будет этот… как там его…

— Аман, — подсказала ему моя женушка, дико умилявшаяся его серьезному виду.

— Да, да, Аман, — как ни в чем не бывало продолжил чирикать скворец, выпятив грудку и заведя крылья за спину. — Восток тоже. Там эти… бескрайние земли образуются.

Восточные земли, — поправил его я, припоминая картинки атласа, однажды виденного в какой-то фанатской работе. Там вся восточная часть мира сначала отделилась Восточным морем, образовав Земли Солнца, а потом, когда Арда стабилизировалась, те они разделились на Темные земли и Восточные земли, отделенные от остального мира высоченной горной грядой, названной Стенами Солнца.

— А я что сказал? — недовольно клекнул Скрип, тряхнув головой. — Выходит, остается только юг.

— Верно, — кивнул я, ощутимо поморщившись. — И то не факт. Если верить книгам, падение Светильников стало одной из величайших катастроф в истории Арды наравне с падением Нуменора и Первой войной. Я понятия не имею, где можно спрятаться от подобного бедствия, а спросить у кого-то — не вариант. Сразу Валар сдадут.

— М-м-м-м-м-м… — в ответ промычал молчавший до этого носорог.

— Спасибо за понимание, Топ, — ответил я, приняв сказанное за попытку меня утешить.

— Да нет, он говорит о другом! — удивил меня Скрип, встрепенувшись и сев на верхушку рога, заставив нас с Анариэль удивленно переглянуться. — А ну, повтори-ка еще раз. Кого ты знаешь, кто может нам помочь?

— М-м-м-м-м… — всё так же информативно протянул Топ, ненадолго прикрыв глаза.

— Старейший? Кто это? Ты мне о нем не рассказывал! — возмутился птиц, махнув крыльями.

— Бр-р-р-р…

— В смысле "не спрашивал"?! Откуда я мог знать?!! — взорвался Скрип, чей вскрик неприятно резанул по ушам.

Стоп, стоп, Скрип, о чем идет речь? — спросил я, схватив слишком эмоционального скворца обеими руками и повернув к себе.

— Топ сказал, что знает какого-то Старейшего. Он не Вала и не Майа, но может нам помочь, — ответил он, заставив меня глубоко задуматься.

Старейший? Кто это? Идей не было никаких.

Да, в историях Профессора часто фигурировали персонажи, выбивавшиеся из общей канвы и обладавшие уникальными способностями. Тот же каноничный Беорн из северян, обладавший огромным для своей расы ростом и способностью обращаться в медведя. Откуда он появился? Кто даровал ему эту способность? Существовали ли ему подобные? Куча вопросов и ни одного ответа.

Вот только сейчас была Весна Арды. Твари Моргота еще не успели размножиться, пополнив местные бестиарии, а питомцы Оромэ, от которых в будущем пойдут разумные кони, ездовые кролики, мумакилы и прочие удивительные существа, безвылазно сидят на Альмарэне, ибо охотиться пока не на кого.

Так кем был этот Старейший, способный нам помочь, но при этом не являющийся ни Вала, ни Майа?

Ты точно уверен в последнем? — спросил я у Топа, решив еще раз уточнить. — Он точно не Майа из свиты Йаванны или Намо? Вдруг ты что-то перепутал?

На что тот лишь покачал головой и бросил на меня взгляд, полный обиды, словно и вправду оскорбился из-за подобных сомнений. Актер недоделанный.

— Хорошо, хорошо, я тебе верю, — произнес я, с помощью осанвэ посылая всё свое раскаяние. — Ты точно уверен, что он сможет нам помочь? Сможешь к нему провести?

И если на первый вопрос Топ просто пожал плечами (удивительное зрелище в исполнении носорога), то на второй лишь кивнул и, повернувшись куда-то на юго-запад, качнул спиной, будто приглашая сесть.

Я не стал отказываться.

Миледи, — предложил я место Анариэль. Она хоть и мало чем уступала мне в физических возможностях, но была девушкой, о которой я как мужчина должен был заботиться.

— Спасибо, — та не стала отказываться, поудобнее устроившись на спине Топа.

Дождавшись, когда новая всадница займет место, он побежал вперед, с места взяв неплохую скорость. Пришлось мне напрячься и догонять его, на полную используя физические возможности моего тела.

Так началось наше очередное путешествие.

Присоединение Анариэль привнесло новую, сежую струю в мою жизнь. Раньше я просто шел вперед, любуясь видами молодой, еще не познавшей горя Арды, теперь же часть моего внимания переключилась на заботу о ней. Так, первой проблемой, которую я решил исправить, как только мы остановились на привал, была одежда.

Да, при нашем пробуждении мы не были абсолютно голыми, за что спасибо Эру. У меня были удобные холщовые штаны, спокойно перенесшие путешествие в тысячи миль до Альмарена и обратно, а у женушки — просторное платье с легким тканевым поясом. Очень крепкая и долговечная вещь, способная прослужить несколько поколений, однако этого было мало.

Да, эльфы не потеют, благодаря чему наша одежда не воняла и не прилипала к коже, но она всё равно маралась, и её приходилось стирать, на долгое время оставаясь в чем мать родила. Серьезная проблема, учитывая, что делать это приходилось часто, а продолжать путь нагишом было удовольствием ниже среднего. Чтобы там не думали некоторые, изначально одежду придумали не из излишней скромности, дабы срам прикрыть, а ради защиты особо чувствительных и уязвимых частей тела, к которым относятся гениталии и женская грудь.

Решение нашлось достаточно быстро. Когда мы проходили через очередную область, напоминающую предгорья Эред Луина, мне удалось выследить на каменистых склонах стадо диких баранов. Они полностью соответствовали своей эпохе — высокие длинноногие звери с мощными витыми рогами, крепкими шеями и умными глазами, чья шерсть не свисала неопрятными клочьями, а лежала плотными пружинистыми завитками. Небо и земля по сравнению с тем ужасом, который обитает у вас на пастбищах Харондора.

Мне даже не пришлось ловить их. В мире, еще не знавшем страха, я просто дождался полуденного затишья, когда стадо легло на отдых в тени прибрежных скал, и, взяв заранее заготовленный костяной нож, остриг их. Не до кожи, естественно, ведь это был не домашний скот, а дикий зверь, нуждающийся в защите, а лишь слегка, дабы убрать слишком длинный мех.

Осторожно, слой за слоем, на полную используя собственный контроль над телом, я срезал лишь верхние, самые длинные пряди руна, пахнущие ланолином, сухим чабрецом и пылью. Стоит похвалить себя, ибо у меня это получалось настолько филигранно, что звери продолжали лениво пережевывать травку, даже не чувствуя, как с их боков уходит лишняя тяжесть.

Дальше за дело принялась Анариэль. У неё не было прялки или специальной расчески, позволявшей распутывать пряди, поэтому она использовала гладкий костяной крючок, сделанный из первой найденной косточки, раньше бывшей чьи-то клыком. Её задача была проста — вытянуть тонкую нить из принесенного руна, скрутить её ладонью на колене и намотать на тяжелую деревянную спицу, заранее выточенную из ветки ближайшего дерева.

Да, работа получалась долгой и трудоемкой, но достаток свободного времени (она делала это, сидя на спине Топа) и наша природная аккуратность позволяли сильно упростить процесс.

Сама нить выходила хорошей: серовато-белой, пахучей и невероятно крепкой. Мне оставалось лишь поймать крупную речную рыбу (мясо которой было просто восхитительным даже в сыром виде) и выточить из её костей длинные тонкие иглы с широким ушком. Даже описывать не хочу, сколько на это ушло сил, но результат был налицо. У Анариэль появились все необходимые инструменты, дабы начать из этой пряжи вязать одежду.

С самого нача было понятно, что это будет кропотливая и тяжелая работа, где придется день за днем, петля за петлей, стежком за стежок связывать тонкие нити, тратя на это кучу времени.

Видя это, я захотел как-то поддержать и порадовать её, поэтому принялся изготавливать то, что знал лучше всего.

Кухонные инструменты.

Первым, чем я решил заняться, были котелок и сковородка. К сожалению, металла у меня не было, поэтому пришлось искать ему замену, которой стала глина. Скажу честно — я никогда не интересовался гончарным мастерством, и все мои знания были ужасно поверхностны. Но понимание, что рано или поздно нам всё равно придется обзавестись нормальной посудой, ибо Весна Арды с её теплом и изобилием скоро закончится, пересилило любые опасения.

«Лучше всё сделать сейчас, пока вокруг безопасно и полно еды», — подумал я, на очередном привале отправившись к реке в поисках глины. Мне повезло — я нашел её достаточно быстро на обрыве. Плотную, серую, идеально подходящую для гончарного дела. Ну, или мне так казалось.

Сначала я долго перетирал её в воде, выкидывая каждый мелкий камушек и корешок, прекрасно помня: любая лишняя примесь снижает прочность в разы. Хоть в строительстве, хоть в металлургии, хоть в стекольном деле.

«Кстати о стекле», — подумал я, решив ради интереса добавить в глину пару горстей мелкого речного песка. Вдруг получится и она станет крепче?

Гончарного круга не было, поэтому я лепил "колбасками". Сначала раскатал плоское дно толщиной в палец, а потом начал наращивать стенки, укладывая глиняные жгуты по спирали. Каждый слой я тщательно притирал к предыдущему мокрыми пальцами, пока форма не стала ровной. По бокам прилепил две мощные петли-ушки, дабы вешать будущий котелок над огнем.

«Вот он. Мой шедевр», — думал я, с гордостью глядя на результат. Ровный, симметричный, за что в очередной раз нужно сказать спасибо моему зрению и точности. Без них я бы всё запорол даже после десятой попытки.

Сушить его было решено в открытую, прямо на свету Ормала. Все равно сияние Светильника проникает в любой уголок мира, отдавая одинаковое количество тепла любому его обитателю.

Затем, когда горшок стал твердым и серым, настала очередь последнего этапа. Обжиг. Да, мой собственный запрет на разведение огня все еще действовал, но я нашел лазейку. Из своего опыта работы в коптильне я помнил, что осина почти не давала дыма, поэтому было решено заготовить дрова из наиболее похожего дерева. Сил это отняло просто море, учитывая полное отсутствие инструментов, но клянусь — результат стоил потраченных усилий.

Дальше было дело техники: вырыть яму, обложить будущую кастрюлю сухими дровами и засыпать сверху золой. По ощущениям обжигал целый день, если переводить время на солнечные сутки. Сначала развел небольшой огонь, дабы выгнать остатки влаги, а потом завалил яму дровами доверху.

Результат превзошел все мои ожидания — темно-бурый, звонкий, абсолютно целый котелок задорно сиял в свете Светильника. Настоящее произведение искусства… лопнувшее в костре, когда я захотел вскипятить воду.

Честно? Хотелось ругаться. Грязно и долго. С упоминанием всех создателей этого безобразия, начиная с какого-нибудь неизвестного Майа, ответственного конкретно за эту глину, заканчивая самим Эру, который допустил подобное. Но я сдержался, выдохнул, посмотрел на Анариэль, которая все пальцы уже исколола и уже два раза начинала вязать всё заново, и понял, что ничего страшного.

"Первый блин всегда комом", как говорили у меня на родине, да и ты, Белетэль, сама это прекрасно знаешь, раз пыталась научиться готовить.

Второй раз я был осторожнее. Тщательнее перетирал глину, по крупице выбирая сор. Вылепил форму, выждал лишний день в специально созданной тени. Но на обжиге не уследил за ветром: пламя раздуло слишком сильно, и одна сторона горшка перекалилась. Когда я достал его, то по стенке змеилась тонкая, как волосок, трещина. Вода из него уходила за считанные минуты.

Лишь понимание, что гнев — эмоция недостойна эльфа, остановила меня от скидывания этого провал со скалы.

На третий раз я подошел со всей возможной основательностью. Я выкопал яму глубже, а глину перепроверил раз восемь. Жгуты укладывал плотно, вминая один в другой до боли в суставах, пока стенки не стали идеально гладкими. Сушил раза в три дольше, под сухими листьями, а обжиг проводил только после того, как осина полностью высохла, уменьшившись в размере почти в полтора раза.

Результат налицо. Простой глиняный котелок, способный спокойно стоять над огнем и не трескаться.

Как же я был рад, ведь это открывало такой простор для готовки! Первое, что я сделал — нашел дикую крупную полбу, хорошенько ее просушил, надоил молока у найденной неподалеку буйволицы (тоже отдельная история, чуть не закончившаяся ударом копыта в голову), нашел несколько сот горного меда, насушил фруктов с орехами и приготовил невероятно вкусную и сытную кашу.

М-м-м-м, Белетэль, это была одна из самых лучших трапез в моей жизни. До сих пор помню те эмоции. Первым впечатлением было обжигающее тепло и сливочная нежность молока. Затем пришла сладость фруктов и орехов, идеально сочетавшихся с разваренной пшеницей, напоминавшей о вкусе свежего белого хлеба, а на послевкусии играла долгая, мягкая сладость меда, оседавшая на нёбе и заставлявшая каждую клеточку тела вибрировать от прилива чистой энергии.

Ничего удивительного, что после подобного твоя прабабушка начала поглядывать на меня взглядом побитого щеночка, желая еще раз попробовать такую вкуснятину, а я никогда ей в этом не отказывал. Вскоре к нашей кастрюле прибавилась сковородка, на который была обжарена кукуруза. За ней — ложки, лопатка и половник, вырезанные из цельного дерева.

Я уже задумывался о создании нормальных тарелок и вилок, когда Топ во время очередного привала в глубине леса сказал, что Старейший близко, обрадовав нас обоих. Но затем прилетел взволнованный Скрип, принеся всего одну новость:

— Майа! Сюда идет Майа!

— Кто ты, хозяин? — спросил Фродо.

― А? Что? ― встрепенулся он, выпрямляясь. Глаза его в полутьме заблестели. Разве ты еще не слышал моего имени? Вот тебе и весь ответ! И другого нету! Ты молод, а я стар. Я ― Старейший. Запомните, друзья мои: я был здесь прежде, чем потекла вода и выросли деревья. Он помнит первую каплю дождя и первый желудь. Он протоптал в этом лесу первую тропу задолго до того, как пришел Большой Народ, и он видел, как перебрались сюда первые поселенцы Народа Маленького. Он был здесь до Королей и до их усыпальниц, раньше Навий. Он был здесь, когда эльфы потянулись один за другим на запад, он помнит время, когда еще не закруглились море и небо. Он знал Звёздную Первотьму, еще не омраченную страхом, он помнит время, когда еще не явился в мир из Внешней Тьмы Черный Властелин.

Властелин Колец. Братство Кольца.

— Майа! Сюда идет майа! — громко чирикал Скрип, стрелой вынырнув из подлеска и уткнувшись мне в грудь. — Надо прятаться, Эстандир!

Так, спокойней, друг, — обратился я к нему, привычно используя осанвэ, схватив его обеими руками. Да, благодаря Анариэль доступный мне запас слов с каждым днем становился всё больше, но зачем использовать заменитель, если есть оригинал? Да, телепатия отнимала достаточно много сил, и долгие философские дискуссии с помощью неё не провести, но на повседневное общение сил у меня вполне хватало. — Кто идет? Как скоро будет здесь?

— Помощница… Главная помощница жены Господина… — тяжело, словно после долгого полета, ответил Скрип. — Она близко. Она идет прямо сюда. Она что-то почувствовала!

«Зараза», — ругнулся я, осознав, что дело пахнет жаренным, после чего обратился к жене, внимательно слушавшей весь разговор:

Прячь вещи. Я замету следы.

Она не стала ничего говорить или спрашивать. Лишь кивнула и закинула котелок (слава Эру, еще не поставленный на огонь) в корзину, сплетенную на досуге ее руками из ивовых прутьев. Я же начал быстро убирать следы нашего пребывания: заровнял землю, присыпал остатки золы и спрятал другие вещи, способные нас выдать.

Следует уточнить: это не первый раз, когда наша маленькая компания натыкалась на майяр. Младшие божественные духи были везде. Они бродили по Арде, облагораживая леса, озера и горы, исправляли мелкие неточности, которые в своей занятости могли допустить Валар, отдыхали, что-то строили или просто присматривали за миром, построенным их господами.

Нас от обнаружения спасали две вещи. Во-первых, со временем они начали встречатся всё реже, постепенно возвращаясь на Альмарэн и больше его не покидая. С одной стороны, это сильно облегчало наше путешествие, убирая необходимость постоянно петлять и прятаться по всяким пещерам и оврагам, а с другой — служило неприятным звоночком о том, что события, описанные Профессором, всё ближе и нам нужно поспешить.

Второй причиной, почему нас еще не нашли и не передали под белы рученьки Манвэ, был Скрип. Эта птаха не только обладала почти неиссякаемой энергией, постоянно улетая на разведку и заранее предупреждая о приближении майя, но и имела хорошо подвешенный язык, умудряясь убалтывать всех встречаемых разумных повелителей неба.

Не знаю, как у него это получалось, но все птицы — глаза и уши Манвэ Сулимо в Арде — не только соглашались сохранить в секрете наше существование, но и предупреждали нас о приближении других майяр, часто появлявшихся в их землях. Тем удивительней было услышать, что кто-то из младших божественных духов всё-таки сумел подобраться к нам настолько близко.

Но стоит сказать спасибо моей паранойе. Понимая, что вешать всю работу по нашему сокрытию на хрупкие крылья Скрипа не просто глупо, но и опасно, я озаботился запасным сценарием на случай нашего обнаружения. Первым этапом стало быстрое заметание следов, в чем очень сильно помог Топ, своими мощными ногами уничтожаю любые намеки на наше пребывание здесь. Теперь даже Ороме бы не понял, что здесь происходило.

Вторым пунктом была телесная маскировка. Каждый свой привал мы устраивали только в тех местах, где в шаговой доступности было какое-нибудь укрытие, способное спрятать двух взрослых эльфов вместе с поклажей. В этот раз им стало крупное полое дерево: попасть внутрь можно было через небольшое дупло, которое своей тушей сразу заткнул Топ.

Последняя часть была самой сложной. Нам нужно было спрятать не только тела, но и собственные души, сиявшие в Мире Духов подобно маякам, на многие мили вокруг. Обычно мы и так их подавляли, дабы выглядеть со стороны как сильные божественные животные наподобие Скрипа и Топа, но сейчас требовалось полное сокрытие. Нужно было стать "пустым пятном", которым не заинтересуется даже самые внимательные майар.

— Готова? — спросил я у Анариэль и, получив утвердительный кивок, взял её за руки, приготовившись использовать Ункалиму — "непроницаемость", как назвала эту технику жена, первой её и освоившая.

Всё началось с резкого, ледяного вдоха, сопряженного с мощным волевым посылом. Я не гасил огонь своей души — это просто невозможно и одна такая попытка чуть не отправила меня на тот свет. Нет, мы делали немного иначе: вместо того чтобы гасить пламя, мы начали его сворачивать.

Сначала я сосредоточился на оболочке собственного духа, представлявшей собой едва заметные отблески света, обычно окутывающего любого эльфа невидимым ореолом. Ощутив их, я резко потянул их внутрь, к самому ядру, словно протягивая плотное, шершавое полотно через игольное ушко. Это требовало невероятных усилий, наверно сравнимых только с попыткой удержать бушующий шторм внутри хрупкого хрустального сосуда.

То же самое ощущала и Анариэль. Её лицо побледнело, на лбу выступил пот, а под кожей забурлило сияние. Наши фэа и хроа натурально стонали под напором собственной мощи, стремящейся вырваться наружу.

Но это был не конец. Вслед за сокрытием света я начал менять его мелодию. Как я уже говорил, каждый предмет в этом мире — лишь эхо Музыки Айнур. А это значит, что если хорошенько постараться и перестроить собственное звучание, то можно сойти хоть за камень, хоть за дерево, хоть за другое живое существо: от простого червя до полноценного майа, если такая ситуация вообще может возникнуть.

Нам подобное не требовалось, поэтому жена и я начали медленно сливаться с музыкой, звучавшей внутри сокрывшего нас ствола. Она отдавала зеленью, покоем, тишиной и вечностью — мелодией Йаванны, вдохнувшей жизнь в этого полого гиганта.

«Надеюсь, этого хватит», — подумал я, до скрипа сцепив зубы и обняв любимую, которой приходилось едва ли не хуже, чем мне. Но результат того стоил. В одно мгновение мы перестали быть огненными столпами, сияющими на весь Мир Духов. Теперь здесь были лишь новые растения, живущие своей неподвижной жизнью и не представлявшие особого интереса.

Вот только каждая секунда такого состояния ощущалась как натуральная пытка. Наш дух, созданный мощным и непокорным, рвался наружу, желая сиять. Это была его суть, его природа, а мы душили его, заставляя казаться серой посредственностью, что отражалось не только на разуме, испытывающем невероятные муки, но и на теле, начавшем в прямо смысле этого слова тлеть.

Скрип, где она? — сквозь зубы спросил я, крепко прижимая к себе Анариэль, желая хоть как-то облегчить её мучения. — Мы долго не выдержим.

— Она почти здесь, — тихо прощебетал он, просунув клюв в маленькую дырочку. — Потерпите еще немного. Она быстро пройдет и исчезнет.

«Хотелось бы в это верить», — подумал я, краем глаза наблюдая за происходящим снаружи. То, что упомянутая майа явилась, было видно заранее, еще до того как её нога ступила на ту маленькую поляну, где мы прятались, а вот увиденное дальше, заставило пробежать по спине целый табун мурашек.

Впервые за время своих скитаний по Арде я увидел духа, принявшего облик не величественного животного или растения (да, были и такие), а эльфа. Точно такого же эльфа, коим был я сам. Высокая, выше меня на две головы, она казалась лишней на этом празднике жизни. На ней было надето длинное светлое платье, которое в лесных сумерках казалось почти прозрачным. Словно оно было соткано не из привычных нитей, а из чистейшего света, каким-то чудом обретшего форму.

Её длинные волосы, постоянно переливающиеся от темного к светлому, словно жили своей жизнью, улавливая малейшее движение воздуха. Полная противоположность холодному лицу, лишённому какой-либо мягкости. Застывшее, словно вырезанное из белого камня, его смело можно было называть красивым, вот только всё портили полное отсутствие эмоций и взгляд, направленный не на окружающие деревья, а сквозь них. Завершал картину тонкий, искусно вырезанный венец с острыми зубцами, напоминавшие крылья.

Именно они стали последней деталью, дополнившей образ.

Благодаря рассказам Скрипа я понял, кто пришел по наши души.

Ильмарэ.

Наперсница Варды и одна из самых могущественных майяр, претендующих на лидерство среди младших духов, наравне с Эонвэ, глашатаем Манвэ, и Майроном, главным подмастерьем Аулэ.

Что я знал о ней из оригинала? На самом деле ничего. Она лишь упоминалась пару раз в "Сильмариллионе" как доверенная помощница Варды, но никакой роли в сюжете практически не сыграла.

Это значило, что из имеющихся у меня знаний у меня были только рассказы Скрипа, что… было так себе. Не пойми неправильно, Белетэль, я люблю и уважаю своего первого друга и буду благодарен ему до конца своих дней, но его умение находить общий язык с по-настоящему занятыми и серьезными разумными… оставляло желать лучшего.

Для понимания: он саму Варду, Королеву Звезд, в лицо называл "сияющей, скучной ледышкой", а Намо, владыку подземного мира — "вечно занятым ворчуном". Я когда это в первый раз услышал, то сразу посмотрел на небо. Боялся, что по нам молнией шарахнет за подобное богохульство.

Поэтому к его рассказам об Ильмарэ как о "сияющем листке, вечно следующем за своей госпожой", я относился с большим скептицизмом. Да, предположим, на счет сияния он оказался прав — стоило майя выйти на поляну, как вокруг стало на пару порядков светлее, несмотря на достаточно близкое расположение Светильника. А "листком" он её наверняка назвал из-за ушей, в точности повторявших эльфийские (что тоже порождало немало вопросов).

Но вот её госпожа… Что-то я не чувствую здесь сущности, равной по силе Тулкасу или Нэссе. А это значит, что либо Ильмарэ по какой-то причине оказалась здесь одна, либо неподалеку бродит Варда, скрыв свою силу.

«Надеюсь на первое», — подумал я, прекрасно понимая наши шансы скрыться от одной из Валиэр.

Слава Эру, ждать ответа долго не пришлось. Быстро осмотрев полянку, майа начала ходить от одного дерева к другому, всё внимательно изучая, пока не подошла к нашему убежищу, вход в которое перекрывал Топ с сидящим у него на роге Скрипом.

— … — Судя по чуть нахмуренным бровям, она обратилась к нему с помощью осанвэ, из-за чего сути разговора мы так и не услышали.

— М-м-м-м… — что-то ответил ей наш носорог, помотав головой.

— … — И это что-то ей не понравилось, судя по нахмуренным бровям и изменившейся атмосфере.

— Мы не знаем, о чем вы, холодная госпожа, — вступил в разговор Скрип. — Лес как лес. Зелень как зелень. Только червяки немного другие. Не соленые, как у светоча, а более кислые и мясистые. Не знаю, хорошо ли это, но после пятого червячка начинает пощипывать клюв. Это приятно, но слишком быстро надоедает…

«Красавчик», — подумал я, с улыбкой наблюдая, как наш маленький скворец чайной ложечкой выедал мозги бедной наперснице Варды. Но стоило отдать ей должное: в отличие от других известных мне существ, обладающих огромной силой, она не разозлилась, не начала сыпать угрозами и не применила силу ради запугивания, а лишь продолжала терпеливо слушать длинный монолог Скрипа о вкусах земляных червей Арды, в конце доброжелательно (!) улыбнувшись и попросив возможность осмотреть дерево.

В тот момент наши сердца ушли в пятки. Я почувствовал: еще мгновение — и наша маскировка была бы раскрыта, души представлены на суд Валар, а шансы умереть собственной смертью резко станут отрицательными. Но тут со стороны леса донесся звук, который я вообще не ожидал услышать в этой эпохе.

Тихий, едва слышимый звон колокольчика…

«Какого...» — подумал я, пытаясь понять, явь это или видение, а затем в мой разум, игнорируя воздвигнутую защиту, ворвалась песня. Задорная, веселая песня.

— Гей-дол! Прыг да скок! Лес ещё зелёный,

Свет ложится на траву, золотит нам кроны!

Каждый куст и каждый лист радостью умыты,

Древних тайн и старых троп тайники открыты!

«Неужели...» — Мои глаза широко раскрылись. Я узнал эти стихи.

— Гей-дол! Гей-ге-ро! Свет рекой струится,

В каждом крохотном листке золото искрится.

Греет старую кору, шепчет: «Просыпайся!»,

В ласке солнечных лучей, мир мой, искупайся!

Только один персонаж из вселенной, описанной Профессором, мог так слагать слова и петь их с таким задором, с такой беззаботностью.

— Гей-ро! Кто же здесь? Светлая, как иней!

Платье блещет серебром в дымке бледно-синей.

«Что ты ищешь у коры? — Том смеется звонко. —

Слушаешь, как сок бежит по ветвям ребенка?»

Ильмарэ замерла на полпути, неверующе смотря вперед, будто услышала то, что не могло существовать. Медленно, словно со скрипом, она повернула голову вбок и посмотрела на тропинку на противоположной стороне поляны.

Там, улыбаясь во все тридцать два зуба, скрытых в густой бороде, стоял он. Одно из самых необъяснимых и таинственных существ Арды. Тот, кто появился здесь еще до начала времен, прежде чем первый желудь упал на эту землю, а дождь оросил ее, даровав жизнь. Тот, чья природа загадка, ибо он не относится ни к Валар, ни к Майар, но его сила удивительно глубока. Тот, чью волю не смогло поколебать даже величайшее искушение.

«Так вот ты какой, Том Бомбадил», — подумал я, глядя на одного из моих самых любимых персонажей. Он выглядел как маленький, в два раза меньше меня, человек с крупным красным носом, широкими плечами и густыми бровями, одетый в простенькую синюю куртку, жёлтые сапоги и шляпу с воткнутым в неё голубым пером. — «Теперь то ясно, кого Топ называл Старейшим...»

Тем временем затянувшееся молчание, видимо, надоело Бомбадилу, и тот, пританцовывая, двинулся вперед, задорно напевая следующую песню:

— Гей-ро! Что молчишь? Словно тень лесная,

Слов не тратишь в тишине, тайну соблюдая?

«Где твой голос, ясный свет? — Том поет и пляшет. —

Или ты глядишь туда, где нам вечность машет?

Тут Ильмарэ отмерла и, совершив идеальный поклон, начала ему отвечать. Судя по постоянно меняющейся мимике и активному жестикулированию, часто направленному в сторону нашего дерева и стоявших рядом Топа и Скрипа, беседа была оживленной. В тот момент я очень пожалел, что осанвэ — точечная техника, и, не обладая невероятным мастерством или подавляющей силой, подслушать её почти невозможно получится, не выдав себя в процессе. Пробовали — знаем.

— Гей-ро! Слышит Том, как в душе поётся,

Мысль твоя без голоса в сердце отзовётся!

«Ищешь ты неладное, тени да изъяны?

Варда шлёт доверенных в дальние поляны!»

Славная работа! Глаз востёр и смел,

Верно служишь госпоже среди важных дел!

Том поёт о радости, ты хранишь покой,

Пусть твой свет сияет нам над лесной тропой! — радостно ответил Бомбадил, заставив меня напрячься.

«Он нас почувствовал?» — подумал я, еще крепче сжимая в объятиях Анариэль.

Но тут его брови нахмурились, а руки уперлись в бока.

— Гей-дол! Мерри-дол! Брови — как две кочки!

Том здесь был до первых трав, до первой почки!

Варда шлёт тебя сюда? Добрая забота!

Только Том — хозяин здесь, это не работа!

Сам найду неладное, вправлю искривленье,

Вижу каждый стебелёк, каждое движенье!

Ты — прилежная душа, делай дело в срок,

Но у леса есть хозяин, крепкий, как порог!

Он не кричал, не угрожал. Просто шутливо напевал свои песенки, однако у меня по спине отчетливо пробежал холодок, а фигура Ильмарэ закаменела, выдавая состояние хозяйки.

Бомбадил, видимо, тоже это заметил, оставшись довольным произведенным эффектом, а затем, мягко улыбнувшись, взял её за ладонь и пропел:

— Гей-дол! Погляди! Брови — как коряги,

Том здесь был до первой тропки и оврага!

Не страшись хозяина, сердце успокой,

Всё подвластно песне здесь, под моей рукой!

Ну а ты торопишься — праздник настаёт,

Свадьба на Альмарэне, пляшет весь народ!

Тулкас кличет Нэссу, ждут они гостей,

Убегай на остров к вороху вестей!

Наперсница Варды не стала спорить. Лишь нахмурилась, бросиал в нашу сторону недовольный взгляд, а затем совершила еще один глубокий поклон и, обратившись в сияющую точку, умчалась ввысь, исчезнув за горизонтом.

«Слава Эру. Одной проблемой меньше», — подумал я, позволив себе тихий, едва слышимый вздох. Ведь с момента появления Ильмарэ мы даже не дышали, боясь себя выдать. Только не стоило забывать, что рядом было еще одно существо, силы которого выходили за рамки моего понимания.

— Гей-ро! Прыг да скок! Что за чудеса?

Спрятались в дуплище — светлые глаза!

Том насквозь всё видит, каждый ваш испуг,

Выходи на волю, мой ушастый друг!

Сбросьте морок тени, хватит уж дрожать,

Тому не пристало малых обижать.

Ну-ка, покажитесь, дайте мне ответ:

Кто залез под корку, заслонив нам свет?

Что будем делать? — спросила меня Анариэль, не сдержавшись и немного приоткрыв ауру. Всё равно нас уже нашли.

Выбора нет. Будем выходить, — ответил я ей, встав и похлопав ладонью по шкуре Топа, дабы тот выпустил нас, одновременно с этим перестав сдерживаться. Внутренний свет, выплеснувшийся наружу, принес такое облегчение, что мне захотелось застонать, но я сдержался. Ибо хотел запомниться Бомбадилу как достойный и элегантный эльф, а не тот, кто ноет при первом знакомстве.

Правда, Тома наша внешность не особо впечатлила. Вместо этого он широкими глазами смотрел куда-то сквозь нас, в самую глубь нашей души.

— Гей-ро! Прыг да скок! Том открыл глаза,

Тянет изумленно: «О-о... Ну и дела!»

Не видал я прежде, сколько ни бродил,

Чтобы в ком-то в мире столько было сил!

— Души ваши светят ярче, чем костёр,

Том затылок чешет, разум свой протёр!

Ваш народ в легендах спит ещё пока,

Ждёт, когда проснется звездная река.

Как же вы очнулись в этот ранний час?

Звезды не позвали, свет ещё не погас!

Кто нарушил сроки, кто сорвал печать?

Тому любопытно — ну-ка, не молчать!

Мы и сами этого не знаем, господин, — ответил я, поклонившись точно так, как это недавно сделала Ильмарэ. — Я очнулся внезапно посреди чистого луга, а затем, через некоторое время, со мной проснулась моя жена.

— Это правда, — подтвердила мои слова Анариэль, скрестив руки на животе. — Мы правда не знаем, что произошло. Нам лишь даровали некоторые знания, дабы выжить, поведали кое-какое будущее и всё.

В этот раз она использовала только устную речь. Не осанвэ — ведь понимала, что если начнет рассказывать о нашем положении с помощью мыслей, то обязательно упомянет мои "странности", которые до определенного времени мы хотели бы держать в секрете.

Услышав наши слова, Бомбадил сначала удивился, а затем глубоко задумался, почесывая густую черную бороду. Мы не стали его отвлекать, вместо этого занявшись осмотром собственных ранений. Повторюсь, Ункалима — опасная техника. Она насильно запирает наш внутренний жизненный огонь, заставляя его не просто гореть, а медленно плавить свой сосуд, то есть — наши тела. Будь мы с женой немного слабее, это бы не приносило столько проблем, но реальность оказалась непреклонна. Наши хроа не могут выдержать мощь наших фэа.

С одной стороны, это плохо, ибо делало невозможной долгую маскировку, а с другой — все эльфы с такими симптомами обязательно становились великими. Яркий пример — Феанор, чье имя буквально переводится как "Пламенный дух". Своему кузнечному таланту, мастерству в лингвистике и боевым навыкам он обязан именно этому огню, даровавшему ему при рождении.

«Правда, он же стал причиной его гибели», — подумал я, невольно поежившись и вспомнив судьбу величайшего из эльфов. — «Зачастую выживают не сильнейшие, а те, кто умеет хорошо прятаться и вовремя убегать».

Закончить эту мысль мне не дали. Том дернулся, высоко подпрыгнул, стукнул в воздухе ногами и ткнул в нашу сторону пальцем, задорно рассмеявшись:

— Гей-ро! Прыг да скок! Вижу я теперь:

Сам Эру Единый приоткрыл нам дверь!

Это не случайность и не чей-то вздор —

Вышит небом вечным судеб ваш узор!

Раз судьба-хозяйка привела сюда,

Где в лесной запруде чистая вода,

Значит, на пороге время вам гостить,

С Томом Бомбадилом песни вслух учить!

Честно? От такой логики я слегка опешил. Эру? Судьба? Песни? О чем он? Однако неутомимый мужичок не собирался давать нам времени: в один прыжок он подскочил к нам и, схватив за руки, настойчиво потащил за собой с неожиданной для такого тельца силой, при этом он приговаривая:

— Гей-ро! Прыг да скок! Ждёт у речки дом,

Сливки да лепёшки с золотым медом!

Отдыхайте вволю, сбросьте груз пути,

Тому в радость гостя к очагу вести!

Так мы и попали в гости к самому странному и радушному хозяину, которого когда-либо знало Средиземье, — к неподражаемому и неунывающему Тому Бомбадилу.

«Нет, по своей воле он не возьмет его. А если бы все свободные народы мира стали умолять его об этом, он бы не понял, зачем это нужно. И если бы ему все-таки дали Кольцо, он бы скоро забыл про него или, скорее всего, просто выбросил бы. Такие вещи не задерживаются в его мыслях. Он был бы самым ненадежным хранителем — и одного этого ответа достаточно»

Гендальф Серый, Совет Элронда, Братство Кольца.

Сам путь до дома Тома Бомбадила я запомнил смутно. Всё мое внимание и то малое мастерство в чтении мира, коим я на тот момент обладал, было сосредоточено на одном — попытке понять, кем был ведущий меня вперед разумный.

Вариант с эльфом или человеком сразу отметался, ибо оба этих народа еще не пробудились от своего сна и не ступили на земли Средиземья. Меня и Анариэль я не учитывал, ибо мы были аномалиями, удивившими даже такую непрошибаемую личность, как Том.

Он точно не был майа или вала. Их свет я уже видел и хорошенько запомнил, поэтому смог узнать, если бы они намеренно не пытались скрыть его от меня, изменив собственную природу, как это сделали мы недавно. К тому же в оригинале Профессора он единственный не поддался силе Единого кольца, умудрившегося поколебать даже Гэндальфа и Курумо, одних из сильнейших майяр.

Конечно, еще оставался вариант с Валар, вот только я сомневаюсь, что божественный дух стал бы тысячелетия жить в одном теле, один, не обустраивая Арду и не противостоя Мелькору. Да и силы, как таковой, от Тома не чувствуется, в отличии от того же Тулкаса и Нессы.

«Значит, этот вариант отпадает», — подумал я, продолжая шагать по узкой лесной тропинке, краем глаза поглядывая за женой, дабы она не запнулась и не упала. Да, мы эльфы — оживший синоним слова "грация" и "самоконтроль", а наши ноги были в два раза длиннее, чем у нашего проводника, однако Том всё равно умудрялся бежать впереди и постоянно подгонять нас, насвистывая веселые частушки.

— Гей-ро! Свет велик! Ярче двух лучей!

Нет еще ни облаков, ни темных ночей!

Иллуин и Хэлкар — два златых столпа,

К ним ведет по первоцвету Тома стопа!

Они одновременно и отвлекали, и заставляли задаваться вопросом. Например, о темных ночах. Откуда он знает о будущем состоянии Арды, если даже Валар еще не задумывались о создании Древ, а затем о превращении их плодов в Солнце и Луну? Еще один вопрос, рисковавший так и остаться без ответа.

«Может, он гном? Или первый хоббит?» — подумал я, в очередной раз обратив внимание на рост нашего нового знакомого. Очень маленький, едва достающий мне до пояса, вынуждая во время разговора постоянно смотреть вниз. Еще по книгам я помнил, что он едва превышал в росте хоббитов, которые редко вырастали выше одного метра (примерно 3 фута). — «А что? Может, он первый прототип Аулэ, в который тот вложил слишком много сил? Или тайный эксперимент Эру. Его первое дитя, выпущенное в этот мир, от которого в будущем пойдут веселые полурослики с большими ногами и любовью к хорошему табаку?»

— Зеленеет юный лес, не боясь теней,

Мир застыл в сиянии бесконечных дней!

Прыг да скок по берегам, где поет вода, —

Пусть горит в полнеба вечная звезда!

«Нет, глупость какая-то», — весело ухмыльнулся я, на мгновение погрузившись в мир духов и посмотрев на любителя задорных песенок. Картина там открывалась поразительная.

Если я и Анариэль выглядели как огромные костры, сияющие на многие мили вдаль, звери и животные — как туман разной формы и плотности, а Валар и Майар были настоящими звездами, затмевающими всё сущее, то Том был… деревом.

Маленьким, еще молодым деревом, чьи многочисленные и толстые корни уходили в глубь земли, к самому сердцу мира, если такое вообще существовало. С одной стороны, это настораживало, ибо передо мной было существо, природы которого я не осознаю и не понимаю, а с другой — пробуждало истинный интерес.

Одна из причин, почему мир, описанный Профессором, был настолько интригующим и захватывающим, — это вот такие слепые пятна. К примеру — природа "безымянных тварей", которых в одной из книг встретил один везучий серый маг. По его словам, они тысячелетиями "грызут мир" и древнее самого Саурона. Или призрачный народ, сохранивший свое сознание даже после смерти и ради высшей цели послуживший своему королю.

Вопросов, а также рождающихся из них споров, догадок и теорий было море, отчего этот мир оставался интересным, ярким, по-настоящему живым.

«И мне подвернулся шанс всё это узнать», — подумал я, не сумев сдержать радостную улыбку. Ведь кто откажется от разгадок тайн, открытия новых земель и сопутствующих им приключений, а, Белетэль? (Да, да, это мой укол на твои вечные попытки сбежать из дому).

Так что мы просто шли вперед, с нетерпением ожидая того самого гостеприимства, которым так славился Том Бомбадил.

То, что мы прибыли, стало понятно сразу. Стоило деревьям расступиться, как перед нами предстала… хоббичья нора. Да, да, та самая хоббичья нора, построенная внутри полого холма, с небольшими круглыми окнами и массивной дверцей, в своем удобстве превосходящая большую часть жилищ людей.

Честно? Я еле сдержался от вопроса — а вы точно не хоббит? А что? Подобные совпадения (думал о хоббитах и оказался перед домом хоббита) трудно по-другому интерпретировать, но, взяв себя в руки, успокоился и продолжил шагать вперед, держа за руку Анариэль. Она тоже смотрела на увиденный домик с горящими глазами. Ведь она видела мои воспоминания, в том числе и о картинах, созданных по произведениям Профессора, и понимала, что предстало перед нашими глазами.

— Гей-ро! Прыг да скок! Прямо к очагу!

Я за стол вас усажу на этом берегу!

Двое эльфов, в дом входите, здесь приют для вас,

С Бомбадилом проведите этот светлый час! — воскликнул Том, прежде чем отпереть незапертую дверь и рыбкой нырнуть внутрь.

Кто мы такие, чтобы отказывать вам? — с помощью осанвэ спросил я, делая шаг вперед… и пригибаясь в три погибели. Да… Забыл уточнить: дом был построен строго под размеры своего хозяина, поэтому нам, гигантам этаким, приходилось вставать на четвереньки, дабы попасть внутрь.

Слава Эру, ни я, ни Анариэль не страдали излишней гордыней и еще не были связаны кучей правил и приличий, поэтому спокойно проползли внутрь, начав беззастенчиво рассматривать чужое жилище, сумевшее поразить нас до самой глубины души.

Ведь стоило переступить порог, как мир снаружи — с его бескрайним сиянием Светильников и шепотом первозданных лесов — вдруг сжался до размеров этой золотистой комнаты. Как сейчас помню: там пахло высушенными травами, парным молоком и старым деревом, которое, казалось, было еще живым и продолжало пускать свои корни глубоко в землю.

Стены дома Бомбадила не были каменными или деревянными. Нет, они словно были вылеплены из самого теплого и веселого (если о нем так можно сказать) света, застывшего в виде мягкой глины. Казалось, что сияние, проникающее сквозь маленькие застекленные окошки, не просто освещало предметы — оно каким-то образом наполняло их жизнью, коей у обычной мебели по определению быть не должно. К примеру, массивный дубовый стол, стоявший в центре комнаты и стремительно заполнявшийся разной снедью, начиная с кувшинами с молоком и мисками с медом, заканчивая свежим, только вытащенным из печи хлебом и мясом, в мире духов сиял как цветущее, полное жизненных сил растение.

И когда я говорю "сиял", то ни капли не преувеличивал. Энергии в нем было даже больше, чем в самых больших меллорнах, которых я видел на своем пути.

«Чудеса, да и только», — подумал я, переводя взгляд вправо, где потрескивал дровами массивный каменный очаг. Его зев был сложен из валунов столь древних, что на их боках я отчетливо заметил следы древних окаменелостей и прожилок пород, подобным которым я не встречал ни до, ни после. Словно Том просто вырвал их для себя, в тот момент, когда горы Арды только поднимались из первых океанов.

И так там было со всем: вазами, шкафами, глиняными черепками, украшениями, свечками, рисунками, стульями. Со стороны они казались простыми предметами быта, коими сейчас обладает любой зажиточный крестьянин, однако стоило взглянуть поглубже, узреть суть той музыки, которая заключалась внутри этих "безделушек", как меня пробирала оторопь. Настолько велика была содержащаяся в них музыка.

Особенно от тяжелого медного чана, скворчащего в углу камина, из которого доносился запах крепкого бульона, пряных специй и молодого сыра.

Это вызывало еще больше вопросов. Откуда у Бомбадила стекло для окон? Откуда медь для таза? Откуда воск и фитили для свечей? Откуда инструменты для строительства подобного дома? И откуда, черт возьми, он знает обо всех этих вещах, если их создатели — люди, эльфы и гномы — еще даже ото сна не очнулись? На пару с Ауле придумывал?

Вопросов было море, и на все я хотел получить немедленные ответы, однако у хозяина дома на нас были другие планы.

— Гей-ро! Прыг да скок! Хватит прятаться в лесах!

Позабудьте о погоне, о тревогах и врагах.

Усаживайтесь за стол, силы нужно подкрепить,

Будем хлеб ломать душистый, медовуху будем пить!

А когда утихнет голод и согреетесь в тепле,

Расскажу я всё, что знаю о деревьях и земле.

Не спешите с разговором, время в доме замерло —

На вопросы Том ответит, пока в небе так светло!

Возражать никто не стал. Недавние прятки от Ильмарэ и применение Ункалимы сильно подточили наши силы, поэтому стоило вначале восстановить их, прежде чем приступать к интересующему меня разговору.

Не хочу хвастаться, Белетэль, но в прошлой жизни, до того как впал в отчаяние, я был одним из лучших кашеваров в своих краях. Я и по сей день знаю толк в огне, мясе, рыбе, специях, сочных овощах и том, как заставить эти продукты натурально петь, отдавая весь свой вкус. Но то, что поставил перед нами Том, заставило меня почувствовать себя недоучкой. Там не было сложной, возвышенной кухни, которую готовят тебе повара, насилуя бедных каплунов, запихивая в них кедровые орехи, или часами томя молодую свинину в пяти сортах вина. Нет, только простые продукты, которые, кажется, еще минуту назад дышали и росли под светом Светильников

Как я уже говорил, первым на столе появился хлеб. Большая, еще дышащая жаром буханка с такой тонкой и хрустящей корочкой, что при каждом разломе она рассыпалась золотистыми искрами. Белоснежный мякиш был пористым, теплым и пах не просто мукой, а чем-то неуловимо цветочным, будто зерно мололи вместе с лепестками солнца. Слегка уязвленный, я даже подумал: "Ага, это мука первого помола. Значит, Том ради нас выбросил половину зерна". Но стоило ощутить вкус, как подобные мысли мгновенно исчезли, сменившись чистым блаженством.

Он был идеален. Без лишней соли, с легкой кислинкой закваски, которая только подчеркивала сладость зерна, отдавшего всё во вкус — и жмых, и внутреннюю, самую вкусную часть семени.

Но на этом наш праздник живота не закончился.

Следующим Том притащил шкворчащее блюдо с мясом, запах которого был просто одуряюще силен. Как повар, я сразу оценил прожарку: корочка была темной, карамелизированной с помощью тонкого слоя меда, а внутри мясо оставалось нежно-розовым, истекая вкуснейшими прозрачными соками. Оно натурально таяло на языке, не требуя усилий, отдавая вкус дикого леса и каких-то терпких ягод, в которых его, должно быть, томили.

Рядом лежали овощи — свежие, сочные, будто их только что вынули из чернозема и сразу подали на стод, перед этим слегка припустив на конопляном масле. Гарнир в виде жаренной моркови был настолько сладок, что превосходил чистый сахар, а зелень сохранила ту хрусткость, которой мы, эльфы, так дорожим.

И ведь вкус был не самой важной частью. Сила, заключенная в каждом ингредиенте, медленно подпитывала наши тела, убирая боль и залечивая раны, оставшиеся после сокрытия. Это было еще одним доказательством мастерства Бомбадила, ведь, как я сам заметил, продукты, давно сорванные и приготовленные, теряли какую-то часть своего света. Но его блюда, наоборот, словно обретали новую жизнь и ставились сильнее.

Как? Сам не знаю, ибо за всю жизнь так и не смог раскрыть эту тайну.

На десерт Том просто вывалил перед нами гору фруктов, среди которых были привычные тебе клубника, яблоки и груши, так и совсем экзотика, которую в наше время днем с огнем не сыщешь: мангостин, черимойя, салак, кивано… Перечислять можно долго, но я не буду. Не хочу будить в тебе излишний аппетит и зависть.

Рядом же с ними Бомбадил поставил огромную миску с сотами мёда, с помощью которого ранее карамелизировал мясо. Он был тяжелым, темно-янтарным, почти не стекал с ложки, а лениво наматывался на нее. На вкус мёд оказался концентрированным летом — терпким, немного дерущим горло, с послевкусием пыльцы и смолы. Фрукты же послушно лопались на зубах, заливая рот холодным, освежающим соком, в котором не было и капли приторности — только легкость и тепло, расходящееся от живота по всему телу.

Настоящее блаженство, завернутое в обертку из кожуры и семечек.

Напитками Том нас тоже не обделил. Моей Анариэль он налил крынку молока. Оно было густым, напоминающим сливки, с пышной пенкой, и пахло утренним туманом и сочными травами. Самое то для девушки, вот только истинный смысл его поступка я понял гораздо позже.

Мы же с ним на пару дружно чокнулись домашней медовухой. Поверь мне, это не была тяжелая хмельная хмарь, которой обожают заливаться подданные Орофера. Наоборот, с каждым глотком в голове становилось яснее, а приятная прохлада тонко покалывала язык и оставляла на губах тонкий цветочный налет.

Я ел и понимал: как повару мне до Тома — как Мелькору до мирового господства. Ведь в отличие от меня, относившегося к ингредиентам как к сырью, часть которых можно выбросить, а другую — выгодно продать, он их искренне уважал и любил. Это чувствовалось в том, что выходило из-под его рук. Никаких тяжелых специй, никаких сложных соусов, скрывающих суть, — только первозданный вкус всего, что давал этот юный мир.

Бомбадил прекрасно знал главный секрет любого повара, который даже настоящие мастера своего дела рано или поздно забывали:

Не мешай продукту быть собой.

«Даже стыдно стало», — подумал я, почувствовав, как задергались кончики пальцев. Хотелось схватить инструменты, броситься к плите и сотворить что-то новое, невероятное, доселе невиданное… Это было то самое вдохновение, желание творить, которое я давно потерял, став "профессионалом". Человеком, для которого прибыль, время и цена стояли выше вкуса. Выше собственного желания угодить клиенту… Это было… — «Жалко. Насколько же я был жалок…»

Однако грядущему самокопанию не суждено было сбыться. На плечо мне легла теплая ладошка, а через осанвэ пришло столько поддержки, нежности и доброго смеха, что я мгновенно забыл об этом. Анариэль одним жестом вернула меня обратно, напомнив, что у меня вновь есть та, ради кого стоит стараться и творить.

Ведь она этого по-настоящему заслуживает.

— Кхе-кхе! Гей-ро! Наелись? Пуст теперь медный чан!

Сытый гость не посмотрит в пустой и глубокий карман!

Трапеза славная вышла, крошки смахнем со стола,

Время серьезных бесед и ответов минута пришла!

Прыг да скок! Не стесняйтесь, раз весел и полон живот,

Том Бомбадил ваших первых вопросов и возгласов ждет!

Высветлим тени, что в ваших сердцах затаились с утра,

Спрашивайте же смелее — настала для правды пора!

Еще раз благодарим за вашу помощь и эту трапезу, господин Бомбадил, — сказал я через осанвэ, вместе с женой одновременно склонив головы. — Вы нас очень выручили. Но хотелось бы полюбопытствовать: кто вы такой? Вы ни Вала, ни Майа. Какова ваша природа?

Тот на мгновение задумался, а затем задорно рассмеялся, хлопнув ладонью по столу:

— Гей-ро! Прыг да скок! Глубже смотри, мой друг!

Я не гость в этом мире, я сам его сердце и круг!

Раньше, чем первая искра упала в полночную тьму,

Том уже пел, и неведом был страх ему!

Когда Илуватар промолвил заветное «Да!»,

И в пустоте загорелась живая звезда,

Я пробудился как отзвук великой и чистой мечты —

Раньше, чем реки пролились и встали хребты!

Я — это шепот листвы и теченье стремительных вод,

Я — это Эа, что в каждом мгновенье живет!

Воплощена во мне воля и радость седой старины,

В Томе сливаются вместе все земли и сны!

Был я, когда не дышали еще облака,

Буду я здесь, когда время иссохнет в века!

Сам себе мастер и сам себе вечный причал,

Я — это жизнь, что Эру в начале начал!

Так что не мучай свой разум, пытаясь измерить меня,

Я — это плоть из небесного, вечного в мире огня!

Слушай, как сердце поет под сиянием древних светил —

Всё это в мире и есть ваш старик Бомбадил!

Честно? Я в тот момент даже не удивился. Я уже слышал подобную теорию от нескольких своих друзей, которые раньше увлекались вселенной Профессора, вот только услышать, осознать и принять это — очень совершенно разные вещи.

Одно дело — знать, что сидящий перед тобой веселый мужичок в забавной шляпе является сильным и таинственным сверхъестественным существом, живущим со времен сотворения Арды. Другое — понимать, что перед тобой её аватар, её воля, облекшаяся в плоть и разговаривающая смешными задорными стишками.

Да, это отвечало на многие вопросы. Например — его бессмертие, как он спокойно пережил все катаклизмы, сокрушавшие Арду, почему Единое кольцо на него не подействовало и откуда взялась эта его беззаботность, добродушие и самодостаточность. Когда ты один являешься целым миром, то тебе становятся безразличны все эти войны, интриги и прочие глупости, творимые смертными существами. Ибо что бы они ни творили, они не смогут тебе навредить, как бы ни старались.

Ничего удивительного, что Мелькор, даже будучи на пике своих сил, не лез к Бомбадилу. Может, он и был сильнейшим Вала, но думаю, даже они не смогли бы справиться с мощью целого мира. Поэтому Тома не трогали, сделав его наблюдателем, с чем тот был полностью согласен.

— То есть этот дом, все эти вещи создали вы? — задала вопрос Анариэль, пока я пребывал в собственных думах.

— Гей-ро! Слушай ритм! Слышишь в шепоте стен

Отголоски Мелодии, не знающей плен?

Я был там, когда Айнур сплетали узор,

И в Мысли Единого впился мой взор!

Я эхо, я отзвук, я — росчерк в строке,

Я видел весь мир в Его мощной руке!

И если я слышу, что Эру хотел,

То песня моя — выше слов или дел!

Я выстроил дом, где огонь и покой,

Послушной Мелодии верной рукой.

Хотя Светильники в небе горят,

Я видел в грядущем домашний наряд!

Еще не рожден был строитель и зодчий,

Мир не смыкал свои ясные очи,

А Том из симфонии выкрал секрет,

Чтоб дать вам приют, где не меркнет ваш свет!

Я понял Намеренье — быть здесь теплу,

Стоять здесь камину и крепкому столу!

Так Музыка Эру сквозь пальцы прошла,

Чтоб крыша над вами сегодня была!

«Логично», — подумал я, завороженно слушая рассказ Тома. — «Если он сам часть Великой Музыки, то может видеть её отдельные фрагменты и воплощать их в явь. Вот откуда у него металл для посуды, который я, кроме как на Альмарэне, нигде не видел, и оконное стекло, несмотря на отсутствие подходящей печи».

Я хотел задать еще один вопрос, но теперь пришла наша очередь давать ответы Бомбадилу.

— Гей-ро! Прыг да скок! Расскажите-ка мне,

Что вы за искры в живой тишине?

Альмарен ещё светит, мир юн и велик,

Почему ж я не видел вас в самый тот миг?

Отчего же вы бродите, скрыв свои лики,

Пока на воде пляшут солнечные блики?

Кто вы, Перворожденные в блеске Светил,

Чьих имен Бомбадил до сих пор не учил?

В ответ мы переглянулись, обменялись парой мыслеобразов и решили ничего не скрывать. Во-первых, это было бесполезно перед сущностью подобного масштаба, а во-вторых, была надежда, что, выслушав нас, он сможет предложить помощь, как преодолеть грядущий кризис и не сгореть в пламени обрушившихся Светильников.

Я рассказал всё. О том, откуда я, как жил, как умер, как очнулся посреди бескрайней равнины под светом Ормала, как понял, куда я попал, как своими глазами увидел Альмарен, встретил Скрипа и Топа (которые, кстати, всё это время торчали снаружи, пируя той горой фруктов и овощей, вытащенных для них Томом), почувствовал пробуждение Анариэль, а затем отправился сюда, последовав совету одного носорога.

Однако ответ Бомбадила чуть не заставил меня удариться головой о стену:

— Гей-ро! Прыг да скок! Вижу искру в глазах!

Ты знаешь о судьбах и знаешь о днях,

Что в будущем дальнем еще не пришли,

Но тенью ложатся на травы земли!

Я слышал в Мелодии странный мотив,

Узор твоего бытия ощутив.

Ты странник из времени, где всё не так,

Где свет поугас и сгущается мрак!

Не диво для Тома, что смертный один,

Средь книжных полок и древних руин,

Узнал эту быль и в тетрадь записал,

Как я у Светильников в чаще плясал!

Наверно, Профессор услышал мой зов

Сквозь тысячи зим и десятки веков!

Ведь я собирался однажды, в тиши,

Открыть эти тайны для чьей-то души.

Чтоб память о свете и первых цветах

Не сгинула в пепле, не стёрлась в летах,

Я думал поведать достойному всё —

Пусть слово его эту правду спасёт!

Так значит, мы свидимся, друг мой, опять,

Когда ты начнешь эти строки читать?

Пей мед, не грусти! Раз Профессор узнал —

Том зря ничего никому не шептал!

Знаешь, Белетэль, в тот момент у меня даже сил не осталось удивляться. Я просто кивнул, хлебнув еще один глоток холодного меда, и отложил полученное откровение на полку, пообещав себе, что в будущем всё хорошенько обдумаю и осмыслю. Даже если это выкрутит мне мозг.

И что теперь? — спросил я у Тома, отложив кружку в сторону. — Мы шли сюда, надеясь на помощь. Грядущий катаклизм полностью перекроит карту Средиземья, и нам в нем не выжить.

На что этот неунывающий и беззаботный коротышка лишь привычно улыбнулся и завел новый заразительный мотив:

— Гей-ро! Прыг да скок! Путь лежит впереди,

Раз тяжесть судьбы затаилась в груди.

Поможет вам Том — не мечом и щитом,

А верным указом в краю обжитом!

Возьмите мой компас — он ловит мотив,

Сквозь горы и реки, сквозь бурный разлив.

Он выведет к дому, что ждет вас века,

Где будет земля под защитой крепка!

Я Музыку мира чуть-чуть подгоню,

Добавлю мажора к грядущему дню!

Чтоб легче дышалось, чтоб спорилось всё,

Пока вас теченье событий несёт!

Хоть время готовит вам холод и сталь,

И пробовать будет на прочность печаль,

Но Том подсобил — и аккорд зазвучал,

Чтоб каждый из вас испытанье венчал!

И бухнул на стол толстый, кажущийся в его руках несуразно огромным компас. Тяжелый, вырезанный из цельного куска дерева, он постоянно крутился и подрагивал, словно ему не терпелось рвануть вдаль, за горизонт, открывать новые края и земли. Настолько, что мне на мгновение показалось, словно от него натурально идет дым, отчего брать его в руки не сильно хотелось.

— Спасибо вам! — Слава Эру, моя жена не обладала подобной подозрительностью, поэтому сразу приняла сей дар и крепко прижала к груди, одарив Тома радостной, сияющей улыбкой. И судя по довольно блеснувшим глазам и радостному смеху, ему подобное пришлось по душе, раз в следующем стихе он даже забыл свое фирменное "гей-ро":

— Ступайте же с миром! Пусть Песня сияет в пути,

Поможет вам светлую долю сквозь бури найти!

Верю я: эхо имен ваших Том еще встретит в лесах,

Когда отзвук славных деяний застынет в веках!

«Звери и птицы плодились и множились, и были они не пугливы и не хищны, ибо еще не пала на них тень страха, и кровь не оскверняла траву под светом Иллуина и Хэлкара».

Глава 1. О начале дней. Сильмариллион.

Прощание с Бомбадилом далось нам, на удивление, легче, чем я думал. Не было ни слез, ни грусти, ни печали, лишь едва заметное сожаление, что пришлось так быстро расстаться с таким хорошим собеседником. Причина такому "равнодушию" была достаточно проста. Том, несмотря на свой заразительный оптимизм, веселость и легкость в общении, всегда умудрялся оставаться в стороне, в отдалении от разговора, словно одинокий и недосягаемый мыс, посреди бушующего океана. Нет, он не делал этого специально, создавая между собой и нами стену отчуждения. Это просто чувствовалось на каком-то глубинном, подсознательном уровне.

Что стоящий перед тобой разумный и вправду рад видеть тебя, готов с удовольствием вести интересные беседы и весело распивать мед, но если для тебя это может стать одним из самых запомнившихся воспоминаний в жизни, то для него это будет просто мгновением, равноценным тому, в котором он просто сидел у реки и наблюдал за водяной гладью.

Нам, существам, живущим настоящим, прошлым и будущим, просто не понять мысли того, кто существует только здесь и сейчас, кто не задумывается о грядущем и не размышляет о прошедшем.

И это ни хорошо и ни плохо, ведь мы — это мы, а Том Бомбадил — это Том Бомбадил.

«В будущем это точно изменится», — подумал я, вспоминая про спутницу, сопровождающую его во времена событий Третьей эпохи. — «Но до этого нужно дожить и обязательно погулять на грядущих празднествах. Я не против еще раз отведать готовки Тома».

Пришло время прощаться, — произнес я с помощью осанвэ, стоя неподалеку от его дома и держа на спине свое копье, к которому в нескольких тканевых мешочках были привязаны остатки с обеденного стола, любезно переданные нам радушным хозяином. — Благодарю вас за гостеприимство и помощь, господин Бомбадил. Надеюсь, в будущем мы сможем отплатить вам сторицей.

— Гей-ро! Прыг да скок! Ни к чему платежи,

Пусть ветер развеет пустых обещаний миражи!

Не копите долгов, не считайте за помощь монеты,

Пусть просто в пути вас встречают благие рассветы!

Растите и крепните, радуясь жизни земной,

Храните заветы, что Эру вплетал в лад живой!

Живите во благо, творя свой узор без оков —

Вот лучшая плата за хлеб и за дружеский кров!

— Обязательно, господин, — склонившись, произнесла Анариэль, скрестив ладони на животе. Я тоже повторил этот жест, чувствуя, как сквозь ткань штанов натурально тлеет подаренный им компас. Хоть Том и говорил, что между нами нет никаких долгов, но фактически всего за один день он стал нашим самым величайшим благодетелем.

Накормил, напоил, выслушал, помог хорошим советом, спас от обнаружения и, самое главное, направил в место, где мы можем пережить грядущий катаклизм. Этого много стоило, и в обычных обстоятельствах я бы сделал всё, дабы вернуть долг, но не в случае Тома. Ведь чем можно порадовать или удивить существо, которое не только является овеществленной волей мира, но и слышало Изначальную Музыку, своими глазами узрев часть задумки Эру и то, чем должна была закончиться эта симфония?

Вот-вот, и я о том же…

— Гей-ро! В добрый путь! Но потише шагайте теперь,

За каждым кустом притаиться горазд хитрый зверь!

Будь бережен, странник, к той, что идет за тобой, —

Ей новый мотив предназначен самою судьбой!

Пусть ноша её будет легкой, как пух в облаках,

А радость сокрытая сил придает в именах!

Сюда, мой скворец! Приземляйся на старый жилет,

Шепну тебе тайну, пока не растаял их след! — радостно пропел Том, в конце бросив взгляд на Скрипа. Тот сначала повертел головой, словно не понимая, к нему обращались или нет, а затем послушно приземлился на плечо старого… хотя нет, учитывая эту эпоху, еще молодого чудака.

Тот долго что-то "нашептывал" (не стоит забывать, что единственной, кто пользовалась речью, была Анариэль, а мы с Томом обходились исключительно осанвэ) нашему другу, а тот на это постоянно кивал и иногда поглядывал на северо-восток, в сторону Ормала. В иной ситуации меня это бы насторожило, в какие неприятности хотят затащить моего друга, но не в случае Бомбадила. Желай он навредить нам или конкретно Скрипу, то сделал бы это еще при первой встрече, ибо время и обстоятельства позволяли, но сейчас он, наверняка, дает ему какой-то совет или задание, что вскоре подтвердилось.

— Мне уйти надо. Далеко. Надолго, — подлетев к нам, прочирикал он, переводя взгляд с меня на Топа и обратно. — Родню навестить. О помощи попросить.

— Помощи? — с интересом спросила жена, склонив голову к плечу. — Ты хочешь что-то сделать?

— Задание Старейшего. Только для меня, — гордо выпятив грудь, ответил Скрип. — Не волнуйтесь, всё хорошо. Я быстро вернусь. Одно крыло здесь, второе там.

— Бу-у-у-у… — разочарованно, с нескрываемой грустью пробурчал Топ, посмотрев на старого друга черными, полными печали глазами. По-моему, даже Тома пробрало.

— Не печалься, здоровяк. Всё будет хорошо, — сев ему на рог, сказал скворец. — Я быстро. Обещаю. Ты даже моргнуть не успеешь.

— Морг… — На что наш толстокожий друг просто прикрыл и открыл глаза, чуть не заставив меня подавиться от смеха.

— Я же иносказательно, однорогая ты башка! — возмутился Скрип, всплеснув крыльями. — Хватит смотреть на меня своими грустными глазками. Я просто слетаю домой и вернусь. Может, даже приведу тебе одинокую носорожиху.

Последние слова сработали идеально. Печаль на лице Топа исчезла, сменившись таким предвкушением его грядущих амурных подвигов, что у меня даже уши слегка покраснели. Про Анариэль даже говорить не стоит.

А Бомбадил… а что Бомбадил?

— Ха-ха-ха-ха-ха!!! — Он лишь истошно смеялся, шлепая ладонями по коленям, хлюпая своим красным носом и едва ли не катаясь по поляне от устроенного представления.

Одним словом — прощание вышло запоминающимся.

Дальнейшее наше путешествие мало отличалось от того, когда мы шли в поисках Старейшего. Долгие переходы через природные зоны, совмещенные с любованием окружающими видами и сбором интересных трав и семян, крепкий сон под густыми кронами самых древних деревьев (да, к тому моменту я научился игнорировать вездесущий свет Светильников) и "короткие" привалы, на которых мы занимались изготовлением различной утвари и других безделушек, улучшавших нам жизнь.

Так, через некоторое время после ухода из дома Бомбадила, Анариэль смогла предоставить мне первые полноценные штаны, созданные полностью ее руками и почти ничем не уступающие изначальным. Спасибо за это нужно было сказать тем отрезкам, в которые Том завернул нам еду в дорогу. Получив на руки реальный образец, который можно было рассмотреть, пощупать и даже раскроить, дабы понять принцип вязки и шитья, моя рукодельница смогла быстро перенять эти техники и начать вязать нормальную одежду.

Это был настоящий прорыв, который сильно улучшил наш быт, ведь вместе с заменой наших изначальных поносившихся штанов и платьев у нас вскоре появились первые рубашки, башмаки, подвязки на ноги и куча других мелочей, где нужна была нормальная ткань.

Я тоже не стоял на месте. Так наш скудный посудный набор вскоре дополнился полноценными ложками и вилками, вырезанными из цельного дерева. Однако чего мне это стоило… Эх…

Знаешь, Белетэль, еще будучи человеком, я никогда не задумывался о том, насколько на самом деле тяжело сделать самую обычную ложку. В той, прошлой жизни, я просто покупал их в специальной лавке, кидая на прилавок пару монет, но сейчас, оказавшись наедине с дикой первозданной природой, так поступить не получится. Пришлось брать себя в руки и самостоятельно осваивать мастерство столяра, чему не помогала ни эльфийская точность, ни длинные и ловкие пальцы, почти не знавшие усталости, ведь из рабочих инструментов у меня под рукой был лишь тупой костяной нож.

С самого начала дело шло туго. Это в песнях твоих любимых бардов у главных героев всё получается с первого взмаха, но на деле кость — это не сталь. Она не режет дерево, с точностью стамески, а скорее вгрызается в него, оставляя рваные края и щепу. Из-за этого пришлось сильно повозиться с выбором подходящей древесины. После долгих размышлений и неудачных попыток (даже вспоминать о них не хочу) мой взор пал на березу, о мягкости которой я слышал еще в прошлой жизни, но даже так итоговая заготовка сопротивлялась каждому движению. Приходилось наваливаться всем весом, чтобы снять хоть тонкую стружку, а нож то и дело соскальзывал, норовя располосовать мне пальцы.

Но терпение и труд всё перетрут (буквально), поэтому после сто двенадцатой неудачной попытки у меня в руках покоились четыре неплохие заготовки, которые осталось лишь обработать. Звучит просто, не так ли, внучка?

Конечно, балрог там плавал. Для создания нормального углубления в ложке мне приходилось буквально по щепочке выскребать древесину с помощью найденных на берегу ракушек, оказавшихся гораздо лучше моего самодельного ножа, а затем тереть всё это речным песком, дабы с первым же приемом пищи не получить кучу заноз в язык. Про вилку даже вспоминать не хочется — вырезать два кривых зубца, используя затупившуюся кость, было настоящим мучением. Под конец даже мои эльфийские руки, способные сделать десять тысяч выпадов копьем и не устать, сводило судорогой, а Анариэль стала настоящим мастером по извлечению из заноз из моей нежной плоти.

Но результат того стоил. Да, как создания, не подверженные никаким болезням, мы могли продолжать есть руками или вкушать напрямую из котелка, однако некоторые блюда все равно нуждались в столовых приборах. Например, разнообразные супы и зажарки, которые после посещения дома Тома я стал готовить с достаточно часто.

Вторым моим "успехом" стала первая полноценная охота, оставившая после себя... не самые лучшие впечатления, но зато позволившая приобрести нового, неожиданного друга.

Дело в том, что до этого мы с женой умудрялись обходиться только дарами природы: диким зерном, овощами, фруктами, молоком, медом и яйцами некоторых птиц. Это, в купе со светом Ормала, давало нам достаточно сил и энергии для жизни и роста, а местные продукты были настолько вкусны, что я долгое время даже не вспоминал о мясе.

Все изменил тот небольшой пир, устроенный нам Бомбадилом. То мясо… Пряное, нежное, прямо истекающее теми горячими, вкуснейшими соками, надолго отложилось в нашей с Анариэль памяти, поэтому, когда представилась возможность порадовать жену новыми кулинарными изысками, я решил раздобыть немного дичи, наконец пустив в дело копье и пращу, которые раньше использовал только для тренировок.

Да, не самая лучшая и возвышенная причина, но она работала. Желание вкусно поесть и сладко поспать присуще даже эльфом, иначе мы бы не строили себе такие помпезные дворцы, а жили в лесах, используя в качестве крыши небо, а в качестве стен — деревья.

К тому же стоило помнить, что, несмотря на царивший вокруг парадайз, по лесам, полям, пустыням и горам всё равно бегали хищники, охотившиеся на травоядных и строго контролировавшие их поголовье. Меня, не являвшегося их природной добычей, они не трогали, но хорошо напоминали о грядущих опасностях, в лице монстров Мелькора, которые скоро должны появится в этих землях.

Так, наблюдая за ними и их способами добычи пропитания, был и составлен мой "идеальный" план грядущей охоты, где я постарался учесть все возможные моменты и тонкости, прекрасно понимая, что любая ошибка может привести к плачевным последствиям. Истории о том, как какого-нибудь смелого, но неосторожного мужа на охоте задрал вепрь или насадил на рога олень, были общими для обоих миров.

Первым делом было выбрано идеальное место у водопоя, где тропа сужалась между двух древних валунов, густо поросших мхом. Через них даже крупный медведь сразу бы не перелез, что уж говорить про более мелких созданий.

Направление ветра тоже было учтено — едва ощутимый бриз дул мне прямо в лицо, а значит, мой запах не должен был всполошить добычу. Я заранее проверил все пути отхода, нашел удобное дерево, на которое можно было запрыгнуть в случае провала, и замер, сжимая в руках свое любимое копье, с костяным наконечником.

Хотя кого я обманывал? Я на личном опыте убедился, что звери в эту эпоху еще не знали, что запах двуногого существа означает смерть. Это было очередное проявление моей паранойи, продолжавшей видеть подвох там, где его по определению не должно было быть.

«Ничего страшного», — думал я, прячась в заранее заготовленном подлеске. — «Подобные привычки мне очень сильно помогут, когда здешний рай сменится адом, а вместо добрых созданий Йаванны здесь будут бродить монстры Мелькора».

Ждать мою первую добычу пришлось недолго.

С отчетливым хрустом и хрюком из подлеска медленно выбрался кабан. Мощный, крупный, с густой щетиной, переливающейся в золотистом свете Ормала, он уверенно шел вперед, не таясь, шумно сопя и ковыряя пятачком мягкую влажную землю.

В тот момент я затаил дыхание, чувствуя, как начало бешено колотиться мое сердце. Да, я сотни раз прогонял в уме этот сценарий, но, когда дошло до дела, мой самоконтроль почти сразу испарился. Пришлось брать себя в руки и восстанавливать дыхание, молясь всем Валар и Майар, дабы он меня не услышал.

Повезло. Не услышал. Ну, или я так думал.

«Давай», — выдав себе мысленную затрещину, подумал я, медленно поднявшись и направившись к своей добыче, нацелив костяное острие точно под лопатку зверя. Туда, где судя по изученным скелетам, должно было находится сердце.

Шаг, второй, принять стойку для укола.

Идеальная позиция. Идеальное время. Всего один удар — и его сердце будет проткнуто, а у моих ног окажется гора свежего горячего мяса.

Честно? В тот момент я очень нервничал. Ожидал, что секач вскинется, учует угрозу, рванет в кусты или пойдет на таран, вынудив меня сделать рывок в сторону и начинать охоту заново.

Но кабан даже не поднял головы. Он лишь продолжал мирно пожевывать какой-то корень, довольно похрюкивая, пока всего в паре шагов от него замерла его будущая смерть.

Оставался всего один рывок. Один шаг — и всё бы закончилось, как…

Хруст...

Слишком сосредоточившись на добыче, я даже не заметил, как случайно наступил на сухую ветку, хруст которой прозвучал как гром посреди ясного неба. Вот только зверь не испугался. Даже не дернулся. Он лишь лениво повел ухом и поднял на меня свой взгляд в тот самый момент, когда моё тело готовилось к финальному рывку.

И в этот момент я замер, ибо то, что предстало передо мной, заставило руки отчетливо дрогнуть. На меня смотрели глаза, в которых не было ни капли того животного ужаса или ярости, которые я привык видеть на кухне или в заготовочном цеху, когда приходилось своими руками умерщвлять некоторых животных. Это были абсолютно чистые, прозрачные глаза, полные разума и понимания, кои я каждый день видел у Скрипа и Топа. В них не было опаски или предупреждения, лишь какое-то детское, почти пугающее доверие и любопытство.

Он словно спрашивал: "Кто ты, неизвестный?", "Что ты здесь делаешь?" или "Хочешь поиграть?", вообще не видя во мне хищника.

В мире этого кабана не существовало понятия "убийца" — того, кто может убить его просто так, по одному желанию. Поэтому и смотрел он на меня так, словно я был каким-то странным деревом или неизведанной зверушкой, лишь недавно появившейся в этом лесу.

«Не могу… Я просто не могу…» — думал я, чувствуя, как начинают медленно трястись руки. И тут кабан решил меня добить. Не обращая внимания на мои внутренние терзания, он сделал шаг вперед, но не для того, чтобы напасть, а словно приглашая познакомиться: сначала обнюхав кончик моего копья, коснувшись влажным пятачком отполированной кости, а затем потершись шершавой гривой о ногу, словно напрашиваясь на ласку.

Это было невыносимо.

В тот момент я чувствовал себя не охотником, добывающим пропитание для своей женщины, а последним мерзавцем, решившим зарезать доверчивого ребенка. Одно дело — безмозглое зверье, стремящееся всеми силами вырваться или укусить, другое — живое существо, в глазах которого отчетливо виделся разум. Да, не такой совершенный, как у меня или остальных людей и эльфов, но всё равно. Одно дело — убивать ради пропитания тех, кто живет только своими инстинктами и не способен осмыслить собственные действия, другое — существо, обладающее полноценным разумом и способностью к саморефлексии.

Первое делало тебя охотником, второе — превращало в убийцу.

— Да пошло оно всё... — прошептал я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Копье было воткнуто в землю, а кабан подвергся тщательному почёсыванию и поглаживанию, вызвавшему у клыкастого настоящий восторг. Настолько, что на следующий день он сам пришел к нам в лагерь, приведя с собой небольшое пополнение в лице своей самки и пяти крупных поросят, которые уже ощетинились и задорно носились по всей поляне, прислушиваясь лишь к предупреждающему хрюку матери.

Так наша небольшая компания еще сильнее расширилась, а мной было принято решение продолжать тренироваться в охоте и владении оружием, но без убийства птиц и зверей, ибо убивать разумных существ ради еды я был не готов.

Правда, на этом история с семейкой кабанов не закончилась. Когда на следующем привале Анариэль позвала их к себе, назвав Тимоной и Пумбой, я чуть со смеху не помер под недоумевающие взгляды жены и Топа. Пришлось кое-как успокаиваться, вытирать выступившие слезы и показывать с помощью осанвэ, где она ошиблась.

Имена, кстати, так и остались, став еще одним поводом для очередной улыбки.

Но вернемся к готовке. Мой отказ от полноценной охоты отнюдь не значил, что я оставил свою женушку без вкусностей. Неожиданно на помощь в пополнении рациона пришла рыбалка. Ведь большая часть рыбы, в отличие от остальных зверей, не обладала полноценной душой, что было отчетливо видно в Мире Духов, поэтому совесть при их ловле и готовке меня не мучила.

Изначально я хотел сделать простенькую удочку, но, хорошенько подумав, решил отойти от этой идеи и сплести рыболовную сеть. Да, вязать оказалось тяжело и нудно, даже с помощью жены, уже успевшей хорошенько набить на этом руку, но всё это перекрывалось тем фактом, что сеть всегда можно забрать с собой, в отличие от примитивных верш или силков, а также её результативностью.

До сих пор помню, как в первый раз полез с ней в воду. В отличие от моего прошлого мира, где рыбакам пришлось бы много часов простоять, пытаясь поймать хоть одну рыбку, местные обитатели морей и рек оказались на удивление наглыми и глупыми. Они не просто не уплывали, когда их товарки исчезали на берегу, а, наоборот, подплывали поближе, пытаясь посмотреть, что же там происходит. Мне оставалось только вовремя подсекать улов и не перегружать сеть, не давая ту случайно порвать.

С приготовлением тоже не возникло проблем. Сначала я раскалил на углях свою глиняную сковороду — она получилась тяжёлой и прогревалась медленно, зато держала жар не хуже чугуна. Капнул на неё пару капель масла, выжатого из найденной по пути конопли, после чего быстро обжарил филешечку, дабы рыба снаружи была покрыта хрустящей корочкой, а внутри оставалась сочной.

«Жаль, соли нет», — думал я тогда, сильно жалея об отсутствии такой важной приправы.

Пока она доходила, я занялся котелком. Накидал туда рыбьи головы, хребты, хвосты, чеснока, лука, трав и дикой картошки, набранной по пути. Уха получилась наваристой, с золотистыми каплями жира на поверхности, а запах был такой, что пришлось убеждать Топа и Пумбу, что им подобное есть нельзя, несмотря на их чистые, полные мольбы взгляды. Вместе с жареным филе и грубыми лепешками это получилось настолько вкусно, что после этого мы старались почаще останавливаться у рек и озёр, дабы побаловать себя свежей рыбой или другими морепродуктами, такими как раки или мидии.

Так и проходило наше путешествие, пока мы медленно отдалялись на юго-восток, в сторону будущего Восточного моря и опоясывающих его Стен Солнца. Света Ормала здесь становилось меньше, леса — реже, растения — ниже, а животные — всё менее уникальными, становясь всё больше похожими на нынешних обитателей Средиземья.

Единственным исключением были горы. Да, в остальной Арде мы часто встречали горные районы с многочисленными долинами, водопадами, расщелинами и пещерами, но все они едва превышали высотой одну милю. Среди них не было гигантов наподобие Миндоллуина или Карадраса, лишь зеленые "карлики", зачастую похожие между собой как две капли воды.

Но по мере отдаления на восток они становились всё выше и опаснее.

Многочисленные обрывы, узкие пещеры, скользкие камни… Всё это могло бы стать для нас непроходимым препятствием, если бы не племя разумных горных козлов, с вожаком которого Топ умудрился найти общий язык и завязать некое подобие дружбы. Эти упрямые, но добрые животные добровольно стали нашими проводниками, страхуя на самых опасных участках пути, иногда даже подвозя на себе, как это было с Анариэль, когда она слишком сильно устала, а проваливаться в сон не получалось, ибо тогда нужна была вся её сила и концентрация для преодоления очередного сложного участка пути.

Слава Эру, рано или поздно, но любая дорога заканчивается. В один момент, когда мы вошли в достаточно крупную долину, перед нашими глазами предстало озеро. Прозрачное, светлое озеро, по дну которого плавали рыбы, а часть его была скрыта в просторной пещере, мрак которой не мог разогнать даже вездесущий свет Ормала.

«Значит, мы на месте», — подумал я, глядя, как стрелка подаренного нам компаса начала безумно вращаться, прежде чем он натурально задымил, а затем вспыхнул, обратившись в горку пепла прямо в моих руках.

Дар Тома Бомбадила выполнил свою роль, а значит, мне оставалось выполнить свою. Не просто выжить, а защитить и уберечь своих родных от всех опасностей, которые им уготовил этот удивительный, во всех смыслах, мир.

И да, ты не ослышалась. Именно родных. Только к концу путешествия мне стала понятна та слабость, которая одолевала Анариэльна протяжении последнего времени, и те слова, сказанные одним обладателем забавной синей шляпы.

Будь бережен, странник, к той, что идет за тобой, —

Ей новый мотив предназначен самою судьбой!

Пусть ноша её будет легкой, как пух в облаках,

А радость сокрытая сил придает в именах!

Всё верно. Моя жена была беременна. Скоро в этом мире должен был появиться третий эльф, кому повезло узреть изначальный, неосквернённый Свет.

«Там, над зажатым тучами хребтом, вдруг выплыла над краем темной тучи белая звездочка. Сердце Сэма дрогнуло от ее красоты, и в нем вновь зажглась надежда. Как молния, пронзила его мысль: Тень — лишь мимолетная гостья, она бессильна и в конце концов исчезнет, а Свет и Красота останутся навсегда, и они выше любой Тени».Сэму Гэмджи, Властелин Колец: Возвращение Короля.

Как и для любого отца и мужа, вне зависимости от времени, эпохи или мира, новость о беременности Анариэль стала для меня поводом для огромной радости и такой же глубокой задумчивости.

Да, я знал, к чему приведут все те прекрасные моменты, которые мы провели под кронами древ, на берегах рек, на склонах гор и озер, но видеть "результат" собственными глазами… С одной стороны, это была радость. Чистейшая радость человека… кхм, теперь уже эльфа и мужа, который узнал, что в этом мире скоро появится его продолжение. Дитя, которому он сможет передать всю свою любовь, нежность, заботу, знания… одним словом — всё, получив взамен нечто большее.

То, чего нельзя оценить ни в каком серебре, золоте, драгоценных камнях и даже Сильмарилях, как бы иъ не восхваляли на протяжении многих книг. Взамен он услышит простое и емкое, но такое неоценимое — "папа"… Я знал это на собственном опыте, ведь, несмотря на отсутствие детей там, в прошлой жизни, у меня было два крестника (аналог Принятых в хоббитском обществе), за которыми я часто присматривал, пока их родители трудились на своих работах.

Представляешь, это происходило настолько часто, что один из них даже какое-то время называл меня папой, к смеху его матери и злости его родного отца. Но те чувства, которые я ощущал в тот момент… были одними из лучших в той, первой жизни.

С другой же стороны, вместе с счастьем от будущего отцовства на меня взваливается и немалая ответственность. Не зря считается, что наш народ приносит детей только в эпоху счастья и мира. Это не какое-то телесное ограничение, требующее определенного числа деревьев вокруг, сладкой росы, трелей птиц и прочих глупостей, которые сочиняют необразованные крестьяне, пытаясь как-то возвысить или преподнести наше племя.

Всё проще, ибо мы никогда не забывали, что наши дети — это создания, чья судьба с самого их рождения будет вплетена в ткань этого мироздания. Они навсегда останутся в Арде, в отличие от людей и гномов, чья судьба — быть вечными странниками по просторам Эа, поэтому и мы не желали давать жизнь в месте, где им суждено было расти в тени или страхе.

Сейчас на дворе стояла Весна Арды — самое благословенное и прекрасное время из когда-либо существовавших, однако вслед за ним должно было последовать не теплое лето или плодородная осень, а долгая и беспросветная тьма, выжить в которой было тем еще испытанием.

Поэтому мне нужно было стать сильнее. Развить собственное тело, создать основу для боевого искусства, которое поможет мне в грядущих сражениях, и самое главное — научиться управлять собственным светом или, как бы это назвали простые люди, с нуля обучиться эльфийской магии.

С первым проблем не было. Благодаря книгам и… другим источникам знаний мне были известны множество способов совершенствовать собственное тело. Разминка, растяжка, силовые тренировки мышц, связок, реакции, работа с выносливостью… Всё это давалось мне легко благодаря моей фэа. Власть разума и души над хроа (телом) позволяла с легкостью прочувствовать каждую клеточку, каждое сокращение мышц, работы каждого сухожилия и даже легкое отклонение центра тяжести.

Благодаря этому, собственным знаниям и неиссякаемой фантазии я умудрялся доводить до себя предела даже под согревающим светом Ормала, так то быстро восстанавливающим потерянные силы, вызывая здравые опасения у Анариэль.

— Эстандир, хватит. Ты должен поберечь себя, — говорила она, когда я, обессиленный, лежал на берегу озера, остывая в его холодных волнах. — Изводя себя, ты ничего не добьешься. Только навредишь себе.

— Я всё понимаю, дорогая. Правда, — ответил я, делая глубокий выдох и вставая из воды. Осанвэ мы не использовали, ибо за прошедшее время из уст Анариэль вышло достаточно слов для нормального общения, а мои душевные силы наравне с телесными в тот момент были истощены. — Вот только времени у нас всё меньше. Ты сама слышала слова Тома: свадьба Тулкаса и Нэссы почти готова. Я не знаю, сколько еще займет сбор всех остальных Валар и Майар, а также само празднество, но рано или поздно Мелькор себя покажет. Ты должна не хуже меня помнить тот забавный закон, созданный тем человеком, Мерфи.

— Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так, — сказала жена, невольно поморщившись и скрестив ладони на уже начавшем округляться животе.

— Да. Поэтому я так себя изматываю. — Кивнул я, подходя к ней и крепко, но осторожно, дабы не навредить плоду, обнимая. — Не волнуйся, я хорошо чувствую собственные пределы и никогда их не перейду. А насчет тяжести тренировок… мы ведь не люди, Анариэль. Мы эльфы. Наш предел гораздо выше.

На этом мы и разошлись. Она отправилась отдыхать в компании Тимоны, а я — продумывать основы своих будущих боевых искусств. Как тот, кто в детстве обучался основам рукопашного боя и пытался применить его в реальной драке, я знал — насколько бы ты не был силен и быстр, простейшая дубина может с легкость перечеркнуть это преимущество.

Из-за этого второй вопрос, занимавший достаточно большую часть моих размышлений, — было оружие и умение им пользоваться. Одно дело — быстро обстругать крупную ветку и махать ей как попало, другое — использовать определенный комплекс движений, позволявший при прочих равных с легкостью побеждать равного или превосходящего тебя врага.

Первое оружие, которое пришло мне в голову, естественно, было мечом — неумирающей классикой, не зря называемой королем любого оружия, однако, немного посидев и поразмыслив, я осознанно от него отказался.

В прошлой жизни я ни разу не брал в руки настоящий меч, ибо жил в довольно мирное время, когда холодное оружие давно ушло в прошлое, став простым увлечением для некоторых особо рьяных любителей истории. Однако это не значит, что я ничего в этом не понимал, поскольку, будучи поваром, отстоявшим на кухне больше 20 лет, моим главным инструментом был нож — самый первый прообраз меча.

Я знал, насколько важна работа кистями, предплечьями и мышцами спины, правильность хвата, балансировка центра тяжести, даже движения ногами, если мне хотелось дожить до заката с нормальной, не ноющей спиной. Так что с созданием какой-никакой техники я бы справился, дай мне достаточно времени и немного знаний, которые можно было почерпнуть из моей прошлой жизни, однако всё перечеркивалось одним простым НО.

Сложностью технологий, требуемых для создания хотя бы одного плохонького клинка. Нужно было добыть металл и уголь, создать подходящую для плавки печь и инструменты, научиться ковать оружейную сталь, точно её балансируя, поднатореть в заточке и шлифовке заготовок и, наконец, создать правильную гарду — едва ли не самую важную часть любого меча, без которой тебе в любой момент могут пальцы отрезать.

Говорю на собственном опыте, как один из двух дураков, решивших в училище "пофехтовать" на длинных ножах, получив в результате страшный шрам на пол-ладони. Хорошо хоть не исключили…

По этой причине после недолгих размышлений мной в качестве оружия были выбраны копье и топор.

Первое было создано мной давно, еще в момент пробуждения, как главный инструмент на будущей охоте и первая линия защиты, если нужно будет встретиться с тварями Врага. Его было легко создать, легко использовать, легко чинить, а самое главное — оно обладало глубоким проникающим уроном, что позволяло наносить раны даже огромным троллям или ограм, описание которых я помнил еще по книгам Профессора.

Вот только первоначальный вариант моего копья — палку с клыком — пришлось немного доработать, добавив к нему пары "крыльев". Это две небольшие перекладины сделанные из обработанного рога, закрепленные под углом, были необходимы для того, чтобы сам наконечник не слишком глубоко уходил в плоть, позволяя мне контролировать дистанцию. Как рогатина, коей пользовались охотники на медведей.

Сама техника владения этим «рогатым» копьём была проста: непрерывный контроль расстояния и использование всей длины двух с половиной метрового (восьмифутового) древка. Ведь в отличие от большинства людских воинов, привыкших сражаться в строю, я не мог просто тыкать им вперед, а сам стоять на месте.

Нет, мне приходилось постоянно маневрировать, шагать, удерживать дистанцию, при этом совершая как можно меньше лишних движений. Настоящее искусство, за которое нужно сказать спасибо моей матушке, отдавшей меня в детстве на обучение старым танцам, чьи шаги и ритмика очень помогли на первых этапах.

Рук это тоже касалось. В отличие от большинства копейщиков, они должны были постоянно скользить по обработанной древесине, ускоряя или удлиняя выпады, давая мне новые возможности в бою. Например, резко перехватить древко и огреть недруга пяткой копья в ногу или ступню, сильно того замедлив.

К сожалению, одним копьем всю армию Моргота не перебьешь. Нужно было что-то еще, способное наносить страшные раны и атаковать на ближней дистанции. Этим оружием после недолгих размышлений стал топор. Простой, надежный, мощный, способный наносить как рубящие, так и дробящие раны, и что самое главное — легко изготавливаемый даже в моем положении. Идеальный выбор.

Конечно, я понимал, что выбранное мной оружие обладало рядом недостатков. Например, в лесу или среди узких скал, где мы жили, широкий замах всей рукой для совершения мощного удара был смертным приговором самому себе.

Поэтому, когда моя первая "секиру", собранная из толстого древка, зазубренной бедренной кости, пары козьих жил (спасибо паре местных волков, согласившихся поделиться добычей) и топленой смолы, была готова, я сосредоточил свои тренировки на коротких ударах и технических уловках. К примеру, одной из них было использование "бороды" топора как крюка для захвата конечностей или вырывания щитов из лап будущих орков.

Понимая, что доступа к металлу у меня не будет еще долго, я старался, дабы оружие в моих руках работало не как колун, а долото: резкие удары обухом в висок, зацепы за шею и сокрушительные тычки рукоятью в солнечное сплетение. Да, я знаю, что мы, эльфы, в первую очередь славимся своей невероятной ловкостью и точностью, поэтому мне больше подошел бы меч как более маневренное и управляемое оружие, однако выбора не было. Если я хотел выжить и защитить свою семью, то нужно было становиться сильнее здесь и сейчас, а не ждать, пока в глубине гор проснутся дети Аулэ, которым тот передал все свои знания об обработке и выплавке металлов, и не принесут мне меч на блюдечке с голубой каёмочкой.

Из-за этого, как только были заложены основы боя на копьях и топорах — обдуманные, перепроверенные и даже обсуждавшиеся с Анариэль, предложившей несколько интересных решений, — я сразу вплел их в собственные тренировки, начав изменять своё тело под новое оружие, дабы использовать их с наивысшим результатом.

Ведь зачастую в бою побеждает не тот, кто знает, как сражаться, а тот, чьё тело выполнит атаку чище и быстрее его врага.

Третьей темой моих размышлений стал свет, а точнее — его роль в будущих сражениях и возможность его применения. Еще по книгам я помнил, что привычной магии, как её понимали люди моего времени, здесь не существовало. Эльфы не могли кидаться огненными шарами или творить сложнейшие ритуалы, а маги, несмотря на своё могущество, чаще прибегали к ударам собственных посохов, чем к сложным чарам.

Причина тому была проста: если в большинстве придуманных миров магия считалась сложной и недоступной большинству смертных наукой, основанной на точных расчетах, взаимодействии элементов, множественности измерений и прочих аспектах, не имеющих сейчас никакого значения, то в нашем мире у любого волшебства всего три основы:

Слово, свет и фэа.

Первое стояло в основе всего Эа, ибо именно Музыка Айнур создала наш мир, поэтому звук и песня по определению были самыми мощными проводниками силы. Яркий тому пример — Финрод, старший сын Финарфина, который с помощью своей лютни на равных сражался с самим Сауроном, или уже знакомый нам весельчак Том Бомбадил, которому достаточно просто спеть и мир сам подчиняется его ритму.

У меня же с этим были большие проблемы.

Напомню: до недавнего времени я вообще не обладал правом голоса. Все слова, которые я принес из прошлой жизни, всё еще находятся под строгим запретом, и стоит мне даже попытаться произнести их, как горло скручивает сильнейшими спазмами.

Оттого единственной, кто могла придумывать и создавать новые песни и смыслы, была Анариэль. Ведь, будучи перерожденной эльфийкой и душой, и разумом, она искренне любила этот мир и в каждое слово вкладывала истинное, не искаженное звучание, заставлявшее саму реальность отзываться ей. Для понимания — стоило мне закончить с копьем, как она подошла к нему и, нежно проведя по древку пальцами, произнесла:

— Rassë-ehtë.

"Рогатое копье". Мне даже спрашивать не пришлось, дабы понять название. Это стало ясно сразу после произнесения. Настолько эти слова отпечатались в самой сути мира, что даже я, эльф лишь по фэа, но не по разуму, это почувствовал.

Что касается самого оружия, то оно не изменилось, как некоторые могли бы подумать. Не стало острее или легче, однако стоило мне начать привычную, ничем не отличавшуюся от остальных тренировку, как стали заметны огрехи, существования которых я до этого не замечал, а уколы и удары словно стали плавнее, утратив какую-либо резкость или неловкость.

Словно у меня в руках наконец оказалось полноценное, законченное оружие, а не просто палка, клык, пара рогов и жилы, скреплявшие их.

Такова оказалась сила слова, к которой я после этого медленно, но настойчиво начал приобщаться.

Со светом было гораздо легче.

Профессор не раз упоминал, как именно эта сила влияет на тьму. Изгоняя и уничтожая с такой мощью, что тот же Финголфин умудрился своим сиянием настолько напугать Мелькора, что тот даже колебался, выходить ему к воротам Ангбанда или нет. Сильнейший из Валар. Тот, кто веками кошмарил Средиземье. Начал колебаться. Учитывая, что я уже видел Тулкаса и прекрасно представляю мощь старших божественных духов, мне даже страшно представить, какой силой обладал младший брат Феанора.

Но это не отменяло главного — именно свет был основным оружием против главного врага всего этого мира, и именно его у меня было в достатке. Это стало понятно давно, еще при той злополучной встрече с Ильмарэ. Скрываясь и прислушиваясь, я внимательно изучил отражение наперсницы Варды в мире духов, и буду честен — она впечатляла. Ровное, пронизывающее насквозь сияние, отдававшее далеким, еще не существующим отблеском далеких звезд, однако ее сила не превосходила мою. Наоборот, казалось, стоит мне выдохнуть, перестать сдерживаться и показать всему миру мой собственный свет, как я смогу затмить даже сильнейших из Майяр. Пьянящее ощущение, если бы не знание о существовании таких монстров, как Финголфин и Феанор.

Однако, как и любая сила, свет нуждался в точном контроле и правильной тренировке. Для этого мной при поддержке Анариэль была создана техника, обратная Ункалиме, — Miricálë. Мирикалэ, или "внутренний свет". Суть была проста — пропитать своим внутренним светом оружие и одежду, а затем удерживать его внутри, не позволяя рассеяться в окружающем мире.

Звучит здорово, правда?

Только результат был почти нулевым. Рубашка со штанами не становились крепче, а копье — острее. Наоборот, они начинали тлеть и стремительно разрушаться, не выдерживая потока моей силы. Вкупе с высокой сложностью (нужно было постоянным волевым усилием сдерживать силу внутри), забиравшей немало сил, Мирикалэ казалась лишь бесполезной забавой, неспособной принести никакой пользы.

Однако я всё равно продолжал её отрабатывать, стараясь уменьшить затраты света, поскольку был уверен: да, против добрых созданий, таких как эльфы, гномы или люди, эта способность будет бесполезна, но в момент, когда передо мной окажется отродье врага, все потраченные усилия вернутся сторицей.

И наконец, третья, последняя основа всей магии Средиземья.

Фэа, или душа.

То, что есть у любого живого существа, начиная с самой мелкой и тщедушной рыбешки, плавающей по дну нашего грота, и заканчивая величайшими из Валар и Майар. Именно она, если верить книгам, позволяла творить вещи за гранью человеческого понимания, такие как Сильмарили — камни, захватившие свет Древ, Палантиры — очи, позволявшие смотреть за горизонт, или Единое кольцо, дающее власть над всеми его младшими собратьями.

Именно с помощью силы своей души, через песни и артефакты, наш народ мог творить поистине невероятные вещи, такие как пробуждение рек, исцеление ран или создание преград, способных отпугивать зло одним своим существованием.

Но конкретно к этому знанию я стремился меньше всего, в тот момент у меня перед глазами был живой пример того, что происходит, когда сила фэа истончается.

Анариэль угасала.

Постепенно, с каждым днем, пламя её души, ранее не уступавшее, а то и превосходящее моё, понемногу становилось меньше, что сказывалось даже на её теле. С каждым днем она становилась всё бледнее, её прекрасное лицо худело, а сон был всё чаще и крепче, сколько бы она по моей просьбе ни ела, ни гуляла или ни отдыхала.

Скажу честно — еще никогда я так не боялся за чужую жизнь и лишь ее неизменная жизнерадостность и мягкая улыбка не давали мне сойти с ума, рванув куда-нибь в сторону Альмарена, просить валар о помощи.

Да, сравни посторонний её пламя до и после, то вряд ли бы заметил разницу — настолько велико оно было, но я, как отец, муж и тот, кто видел с самого момента её пробуждения, прекрасно это чувствовал. И боялся. Сначала за неё, а затем за себя.

Боялся, что, начав играться с собственной фэа, бездарно его растрачу и стремительно угасну, став первым призраком, бродящим по бескрайним просторам Арды. Глупость несусветная, но я и не пытаюсь себя оправдывать. Поэтому, вместо того чтобы полноценно приступить к обучению, я старался медленно и осторожно понять собственные пределы, помогая расти недавно посаженным цветочкам или вкладывая чуточку силы в создаваемые мной вещицы. Получалось через раз. Так, копье и праща так и остались пустыми орудиями, без капли магии, а вот лопатки, сковородки и котелки, сделанные на замену старым, обзавелись отпечатком моей души. Готовить после этого стало гораздо проще, а еда обрела новые, доселе не чувствовавшиеся грани.

Подводя итоги: моя подготовка к будущим сражениям проходила хуже, чем я ожидал, но лучше, чем я опасался. Тело медленно обрастало новыми мышцами, копье становилось быстрее, топор — стремительнее, а магия медленно, но верно открывала передо мной свои двери.

Печалило меня лишь одно — все сложности, с которыми мы с женой столкнулись (вроде налаживания быта, строительства дома, шитья одежды, изготовления посуды, воинских тренировок и прочего), мои будущие сородичи преодолеют мгновенно благодаря помощи и советам Валар. Не зря в книгах нолдор, прибывшие в Средиземье, поголовно выглядели как аристократы в полной броне на фоне диких охотников, часть которых до сих пор пользовалась каменными наконечниками.

Однако я не отчаивался, ведь на моей стороне была вещь, способная решить любую проблему вне зависимости от её сложности.

На нашей стороне было само Время.

«В зачатии и рождении детей родители отдают часть своей собственной силы, как тела, так и духа. Поэтому эльфы не могут иметь много детей: каждый ребенок забирает частицу их внутреннего пламени, и эта сила переходит к новому существу, делая его разум чистым и могучим с самого рождения».

«Законы и обычаи Эльдар», Толкиен.Тренировки, создание новых боевых искусств под определенное оружие, познание собственных сил — хоть я и уделил достаточно много времени описанию этих важных, без сомнения, действий, но они занимали лишь малую часть моего времени. Гораздо больше внимания и сил требовали другие, более приземленные хлопоты.

Например, изучение и обустройство нашего с Анариэль нового дома, оказавшегося гораздо интереснее, чем казалось на первый взгляд.

Так, та пещера, из которой вытекало озеро, оказалась глубоким гротом с высокими сводчатыми потолками и двумя узкими дорожками, по которым даже эльфу без особого настроя будет тяжело пройти. Вели они к огромной сухой пещере, в потолке которой было крупное отвесное окно, пропускавшее свет Ормала, имевшей в числе прочего множество небольших пещер-ответвлений, в одной из которых мы обустроили себе дом, и небольшой пресный источник, как раз и питавший то самое озеро.

Флора самого грота тоже заслуживала отдельного упоминания. Вместо привычных цветов, лоз, травы и прочей зелени, которые так любила Йаванна, здесь в великом множестве рос бирюзовый мох — очень густой и воздушный, способных заменить кровать, небольшие темные грибы самых разных размеров и форм, почти сразу полюбившиеся Анариэль и ставшие её любимым блюдом, и белоснежная плесень, растущая на других растениях и напоминающая по запаху свежие орехи и пряные специи.

Честно? Когда я её обнаружил, то был на седьмом небе от счастья, ведь сразу узнал этот запах.

Благородная белая плесень. Очень интересная и полезная штука, необходимая при создании ряда сортов вкуснейших сыров…

И в тот момент меня словно молнией пронзило. Точно! Сыр — один из самых питательных, долго хранящихся и полезных продуктов, которые можно было придумать. Идеальное решение, если я хотел укрепить здоровье Анариэль (не буду долго расписывать особенности "белых" сыров, скажу лишь, что они очень полезнее), сделать запас на будущее, когда сияние Светильников погаснет и с едой станет сложнее, ну и просто побаловать себя новым вкусами, которые в эту эру превосходили своих "потомков" на порядок.

Поэтому, вместе с обустройством дома, выраженным в сбривании лишней шерсти у горных козлов, дабы изготовить некое подобие лежанок и подушек, изготовлением новой глиняной посуды (в чем, признаюсь, я достиг немалых успехов, начав даже делать украшения и узоры), тренировок, ухода за оружием и шитья одежды, у меня появилась новая цель — приготовить настоящий сыр.

Первым на очереди стали переговоры с племенем горных козлов, которые после помощи нам с пересечением безымянных гор решили остановиться в долине, достаточно широкой и вместительной, дабы вместить даже десяток таких стад.

Да, они были не против делиться со мной излишками своей шерсти, которая по текстуре и мягкости не уступала лучшему кашемиру, но подпускать к собственным самкам, дабы я надоил у них молока… За такие просьбы их вожак — гордый и круторогий козел по имени Брык — мог хорошенько прописать мне копытом меж глаз.

Пришлось отступать и звать на помощь "кавалерию" — мою жену. Она, в отличие от меня, в котором, по "словам" животных, сквозила какая-то странная, не знакомая им доселе гнильца (очень примерное описание, ибо большая часть наших разговоров проходила через осанвэ), прекрасно с ними ладила и с легкостью смогла объяснить, для чего её непутевому мужу понадобилось их молоко. Козы на меня посмотрели, покивали и согласились — при условии, что доить их будет позволено только Анариэль.

Мне, не слишком довольному тем, что еще сильнее нагрузил супругу, пришлось лишь устало вздохнуть и отправиться лазить по горам. Ведь, кроме молока, нужно было найти сычуг — второй необходимый элемент для изготовления сыра. В моей прошлой жизни его просто покупали в специальных лавках или получали из желудков молодых телят или ягнят, однако, раз я решил не трогать местных зверей, пришлось лезть в горы и искать горный инжир. Его сок обладал особыми… веществами, которые могли помочь в сворачивании молока, что было необходимо при варке сыра.

Слава Эру, искать долго не пришлось: горные пчелы, с королевой которых я завел хорошее знакомство и даже предложил перенести их улей к нам в долину, показали, где растет вкуснейший горный инжир. Кроме него были найдены деревья хурмы и вишни, саженцы которых сразу были выкопаны (практически пальцами, ибо деревянная лопата — это ужас) и пересажены мной в долину.

«Как же хорошо жить в эпоху Весны Арды», — думал я тогда, глядя на десять здоровых крупных деревцев с прочной уверенностью, что они приживутся. Свет Ормала, вездесущий и питающий всех, на кого попадет, просто не даст им завянуть, а там уж они приживутся и пустят корни.

Закончив с садоводством, я отправился в свою импровизированную сыроварню, обустроенную в одной из боковых пещер. Там, разведя огонь и поставив на него толстые каменные плиты, я налил полученное молоко в широкие глиняные кувшины, в которые позже погрузил свои импровизированные грелки, дабы довести его теплоту до жара моего тела.

Зачем это нужно было?

Всё ради того, чтобы сок инжира смог правильно "связать" молоко, дабы получилась сырная заготовка, а не просто парная версия.

«Никогда бы не подумал, что буду так благодарен своим учителям», — подумал я, вспоминая времена своего обучения, одновременно с этим погружая в белоснежную жидкость очередной булыжник и начиная ту осторожно помешивать.

Получилось не с первого раза. Раз шесть я либо перегревал молоко, бездарно то портя, либо в нем оказывалось столько гари и золы с камней, что его невозможно было есть. Однако я уже привык к ошибкам и неудачам, привык сидеть и обдумывать собственные провалы, а затем вставать и делать всё заново, исправляя собственные косяки, в конце получая желаемый результат.

В итоге я все же получил такое желанное калье — белоснежный желеподобный сгусток, который оставалось лишь мелко порезать, дабы избавиться от лишней сыворотки. Затем оставалось переложить получившееся зерно в плетеную корзину из ивовых прутьев, застеленную тонкой холстиной, и положить сверху тяжелый плоский камень, дабы лишняя жидкость ушла и остался чистый молодой сыр, который уже можно было есть.

Анариэль была в восторге, особенно когда её любимые грибы были сначала посыпаны, а затем пожарены с этим мелко нарезанным деликатесом, что сделало вкус блюда еще насыщеннее и ярче.

Однако оставалась проблема. Такой сыр был очень сырым, поэтому очень быстро портился, покрываясь розоватой склизкой плесенью. Нам, эльфам, она навредить не могла — слишком мы были сильны, как телесно, так и духовно, но испортить вкус еды и перекинуться на другие наши запасы — вполне.

Поэтому, сразу после повторного приготовления новой порции молодого сыра, я сначала подсушил его, дождавшись, пока его поверхность слегка не задеревенеет, а затем подселил внутрь немного той самой белой плесени. Получилось далеко не с первого и не со второго раза. Много раз он сгнивал или скисал, много раз мне приходилось жалеть о потраченном времени, много раз начинать заново.

Но повторюсь — время и умение учиться на собственных ошибках, а также благоприятная среда тогдашней Арды, словно помогавшая во всех моих начинаниях, взяли верх. Вскоре в самой глубокой и холодной пещере, специально отведенной для хранения сыра, покоились восемь небольших головок плотного, покрытого белой пленкой сыра, пять из которых были сделаны после того, как Брык показал мне месторождение соли, что сильно облегчило нашу жизнь…

Эх… Перечитываю написанные строчки и понимаю, насколько мне не хочется вспоминать то время, когда у Анариэль подошло время родов.

Буду честен. Я волновался. Сильно.

Настолько, что напряг всю свою память и вспомнил все доступные мне знания о том, как правильно рожать, как это происходит, что нужно сделать потом, какие могут быть осложнения, причины возможной смерти, сопутствующие болезни, травмы…

Ох...

Честно? Лучше бы я этим не занимался. Только извел себя постоянными переживаниями и страхами, и к моменту, когда у Анариэль отошли воды, я был больше похож на блеклую тень самого себя, чем на высокого и благородного эльфа. Дерганый, бледный, не способный даже за огнем уследить, отчего готовкой, впервые на моей памяти, пришлось заняться супруге (на заметку: получилось у неё ничем не хуже).

Она, кстати, в отличие от меня, совсем не волновалась. Лишь продолжала мирно улыбаться и посмеиваться над своим глупым мужем, так потешно паникующим и беспокоящимся по пустякам, а когда пришло время — лишь молча отправилась наружу, к берегу озера, где с удовольствием окунувшись в его теплые, освященные Ормалом воды.

Когда я опомнился и сообразил, ЧТО происходит, то так запаниковал, что единственное, на что меня хватило, — это схватить чайник с заранее заготовленным отваром, помыть руки с мыльным корнем, схватить самый "свежий" костяной нож и рвануть за ней, молясь всем Валар, Майяр и Эру лично, дабы всё прошло хорошо.

Так и случилось. Схватки протекали спокойно, Анариэль, получившая обрывки моих прошлых знаний, делала всё правильно, перенося происходящее с неизменной улыбкой на лице, а мне оставалось лишь стоять рядом и поддерживать её на поверхности воды.

Ментально и энергетически.

Ведь через мир духов я видел: её пламя начало стремительно угасать, и, желая помочь ей, я начал бескорыстно делится собственной фэа, грубо отрывая куски собственной души.

Слава Илуватору, это помогло.

На её бледном, слегка осунувшемся лице появился румянец, она еще раз улыбнулась мне, а затем в последний раз собрала все свои силы, натужилась, ее душа отчетливо полыхнули светом и породили на свет новую жизнь.

Первую настоящую жизнь среди нашего народа.

Я до сих пор помню тот момент. Как я стоял по пояс в воде, горячей, согретой нашими телами, которая мерно плескалась о песчаный берег, отражая золотое сияние Иллуина. Как вокруг воцарилась тишина, а затем, неожиданно вздрогнув, рассыпалась в дребезги от ее первого крика — пронзительного, чистого... подавляющего.

В нем не было страха и боли, коя слышится в голосах новорожденных детей у людей, гномов и даже некоторых эльфов. Нет, это был победный зов новой жизни, заявившей свои права на этот юный мир. Топ, Пумба, Тимона, Брык, все остальные звери, птицы и насекомые, которых приютила наша маленькая долина, на мгновение смолкли, а затем отозвались многоголосым хором, радостно приветствуя Перворожденную.

Да, именно Перворожденную, ведь родившийся ребенок был прекрасной голосистой девочкой.

Я осторожно поднял её из теплой воды. Маленькое тело, еще хранящее тепло материнского тела, казалось невероятно хрупким, но в каждом движении этих крошечных ручек и ножек чувствовалась такая сила, что я ни на мгновение не засомневался.

Когда она вырастет, то не только не уступит, но и превзойдет меня и Анариэль, став величайшей представительницей нашего рода.

Но на этом сюрпризы не закончились. Стоило малышке оказаться на груди у матери, которую я на собственных руках вынес из воды и положил на заранее подготовленный лежак, как она мгновенно затихла и… открыла глаза.

В тот момент я замер, забыв, как дышать. По собственному опыту мне было известно, что дети людей в первые дни своей жизни видят лишь размытые черно-белые тени и лишь со временем их взор проясняется. Однако передо мной было не обычное смертное дитя, а настоящая аномалия, рожденная от союза двух таких же аномалий.

Её взор был ясным и глубоким, лишенным младенческой мутности, а в её расширенных зрачках, черных, как пустота за пределами Эа, вспыхнул и заиграл свет обоих Светильников, видневшихся на горизонте. И это не было просто отражением, нет — казалось, словно сама Музыка, в которую Илуватар вкладывал значение "света", вливалась в её душу, навеки запечатлевая тот миг, когда этот мир был прекрасен и неприкасаем.

«Она не просто видит», — думал я, не сводя взгляда с её красного личика, которое с интересом рассматривало сначала Анариэль, а затем — меня. — «Она сразу смотрит сквозь этот мир, прозревая одновременно и реальность, и мир духов. Удивительный талант, учитывая, что по книгам тот же Глорфиндель, один из величайших героев своего народа, обрел подобную силу только после своей героической гибели и возрождения».

В её глазах я увидел не только сияние Иллуина и Ормала, не только отголосок той самой Музыки, о которой нам пел Бомбадил. В своей новорожденной дочери я видел силу и мудрость, простым детям не свойственную. Да, я знал, что зачастую устами младенцев глаголет истина, однако одно дело — видеть естественный порядок вещей, другое — его понимать.

А она именно что понимала.

Я это видел, чувствовал всеми фибрами своей новой, не до конца прижившейся эльфийской души.

— Как назовешь её, дорогая? — с придыханием, чувствуя, как моё тело начало потряхивать от переполняющего его радости и восторга, спросил я у Анариэль, осторожно сжав её ладонь.

— Назовешь? — нежно пригладив тоненькие светлые волосики дочери, переспросила у меня жена, в чьей улыбке появилась отчетливо видимая хитринка. — Разве ты не хочешь сам дать ей имя?

— Я? — искренне удивился я, посмотрев на неё широкими, полными непонимания глазами. — Ты же знаешь, я не могу давать имена. Я не умею вкладывать в них истинное значение, в отличии от тебя.

— Значит, нужно учиться, Эстандир, — слегка ухмыльнувшись, ответила Анариэль, специально поправив дочь, дабы её бездонные глаза смотрели прямо на меня. — Ты ведь уже давно не человек. Ты эльф. Ты мой муж. Ты тот, кто своими глазами видел всю красоту и великолепие этого мира. И сейчас у тебя появилась она, наше величайшее сокровище. Неужели твоей любви не хватит, дабы дать ей то самое, правильное имя?

Мне было нечего сказать. Она, как всегда, была права во всем. То, что я самоустранился и оставил роль нарицателя своей жене, объяснялось банальной ленью и страхом. Собраться, преодолеть собственные комплексы, отринуть прошлого себя и сделать шаг вперед — звучит легко, вот только большинство моих прошлых соплеменников не могли решиться на подобное на протяжении всей жизни.

Я, честно говоря, тоже. Но сегодня, увидев этот маленький комочек тепла и света, я в очередной раз понял: ради неё и её матери я горы сверну, осушу океаны и даже переверну небо, неважно, кто встанет на моем пути — Саурон, Мелькор или весь состав Аратар разом. Я всё преодолею ради них.

И сегодняшнее имянаречение станет еще одним шагом на этом пути.

— … — Горло привычно сковало болью, сердце защемило, а перед глазами замелькали разноцветные мушки, однако я не собирался сдаваться. Это не было привычным противостоянием силы, воли, магии или реакции. Я просто собрал все те чувства, что испытывал к лежащим передо мной женщинам, и произнес имя, которое одной из них подходило больше всего на свете:

— Глориэль.

"Дочь золотого сияния". В честь того света, который отразился в её глазах при рождении. Та, кто пронесет его сквозь века и тысячелетия и будет сиять даже в тот момент, когда над этим миром воцарится вечная ночь.

— Глориэль, — вслед за мной повторила Анариэль, довольно улыбнувшись. — Красивое имя. Ты молодец, Эстандир.

— Спасибо, дорогая, — по-доброму усмехнувшись, ответил я, а затем побежал в наш дом за парой необходимых вещей. Уже через пару минут закемарившая малышка была обернута в несколько слоев нашего лучшего кашемира, а под спину моей супруги была подложена мягкая подушка, на которой она с удовольствием расположилась, опершись на надежную спину Топа.

— Спасибо тебе, дружище, — сказал я, подавая ему горячее, замоченное в меду яблоко. — Жаль, что Скрипа с нами нет. Он всё еще не вернулся с задания Бомбадила.

— М-м-м… — задумчиво промычал Топ, зачем-то стрельнув глазами в небо.

— Да, я тоже по нему скучаю, — ответил я, как всегда по-своему истолковав его ответ. — Надеюсь, он вернется поскорее.

— М-м-му-у-у… — недовольно протянул носорог, бросив на меня сердитый взгляд.

— Что?! — искренне возмутился я, потрепав его по холке. — Только не говори, что ты по нему тоже не скучаешь. Ни за что не поверю.

— Аум… — в ответ лишь вздохнул Топ, махнув на меня ушами.

— Пхи-хи-хи-хи… — И тут, словно решив меня добить, рядом послышался заливистый смех Анариэль, безрезультатно прикрывающей рот ладошкой. — Дорогой, посмотри на небо и всё поймешь.

Я не стал спорить и, подняв взгляд наверх, вскоре заметил на горизонте шесть маленьких точек, в одной из которых с удивлением узнал Скрипа, несущего в лапках крупный камень, сияющий ровным золотистым светом, очень напоминающим Ормал.

— А вот и я! — возвестил он через некоторое время, приземлившись перед нами и пафосно всплеснув крыльями. — Надеюсь, дождались? Я же ничего не пропустил?

— Хотел бы я сказать, что нет, но это не так, — ответил я, подхватывая на руки старого друга и поднося его к отдыхающей жене и дочери. — Знакомься: моя дочь, Глориэль. Только что родилась.

— Уй! — громко чирикнул он, заставив спящую малышку на мгновение проснуться и окинуть его недовольным взглядом. — Опоздал! А так хотел прибыть вовремя. Не зря Старейший меня предупреждал.

— Старейший? — заинтересованно спросил я, склонив голову набок, дабы повнимательнее рассмотреть сияющий камень, который птиц продолжал удерживать в когтях. — Значит, ты закончил с заданием от Тома? Неужели оно было связано с этими камушками?

— Да, — гордо выпятив грудку, ответил он. — Знал бы ты, сколько сил мы потратили, дабы его добыть, и в какие долги пришлось ради этого залезть!

— Долги? — уточнил я, хмыкнув и пытаясь понять, какие долги могут быть у птиц.

— Эм… В общем… — немного смутившись и повесив голову, прощебетал Скрип, заставив меня вылупиться на него, как гнома на золотой слиток. Таким своего друга-скворца я никогда не видел. — Когда к тебе прилетит один дятел и потребует гору червяков, ты только не прогоняй его… Хорошо?

— Конечно, — кивнул я, еле сдерживая рвущийся наружу смех. До того потешной выглядела эта картина. — Так что это за камешки, ради которых ты в червивые должники залез, и кто эти прекрасные скворцы, с которыми ты прилетел?

— О! Точно! — воскликнул Скрип, хлопнув себя крылом и издав тонкую трель, подозвав к себе оставшихся пятерых птиц. Одна из них не уступала ему в размере, а остальные были поменьше, примерно на голову, если это слово можно было употребить в адрес этого вида. — Позволь представить тебе, Эстандир. Это моя птаха — Свирель — и наши птенцы: Чип, Лип, Крип и Свитка. Только недавно вылупились и встали на крыло.

— М-м-м-м… — И пока я отходил от новости, что не только я стал отцом, а также от вида того, как четыре птенчика синхронно приветственно кланяются, со спины раздалось громкое бурчание, полное обиды и обвинения.

— Да помню я о своем обещании! — чирикнул отец семейства, оставив камень и приземлившись на рог недовольного Топа. — Я нашел её. И даже отправил сюда. Просто она шла медленнее, чем мы летели. Подожди немного — и будет тебе твоя носорожиха.

— Хмф… — На что довольный носорог лишь хмыкнул и положил голову обратно на траву, сразу прикрыв глаза.

— И это всё?! — возмутился гордый птиц, от досады всплеснув крыльями. — Это вся твоя благодарность?! Ты хоть понимаешь, сколько сил я потратил, дабы её найти? Вы, носороги Оромэ, звери редкие. Пришлось до Иллуина долетать и там рыскать, рискуя опоздать, а ты…

— Позвольте мне взять слово. — Вышла вперед вторая взрослая скворчиха, державшая в клюве небольшой аккуратный камешек, сияющий точно таким же светом, что и "подарок" Скрипа. — Моему самцу нужно время на разговоры с другом.

— Я всё понимаю, — кивнул я, про себя отмечая, насколько её "речь" была спокойней и правильней, чем у её супруга. Правду говорят: противоположности притягиваются. — Может, вы тогда нам расскажете, что это за кристаллики?

— Конечно. Только называйте меня Свирель. — Отпустив камень, прочирикала птичка, сверкнув довольными, полными предвкушения глазками — точно так же, как это иногда делал Скрип. Вопрос о сходстве отпал сам собой. — Это куски Ормала. Их для вашего гнезда попросил отколоть Старейший. По его словам, вы сами поймете, что с ними делать.

— … — Сказать, что я был удивлен, значило сильно преуменьшить размер того шока, в котором я пребывал на тот момент.

Куски. Ормала.

Осколки настоящего Светильника. Одного из величайших творений Айнур. Предка нашего Солнца. По правде, я даже не думал, что такое возможно, воспринимая Иллуин и Ормал как сосуды, в которых плескается жидкий свет, а тут такое…

И что Том имел в виду, когда говорил, будто мы сами поймем, что с этим делать?

И почему осколков было четыре: один большой, напоминающий со стороны светящийся булыжник, и три маленьких, похожие на аккуратные ювелирные украшения?

— Дорогой… — вывел меня из размышлений тихий голос Анариэль. — Подай мне их, пожалуйста. Кажется, я знаю, что с ними делать.

— Точно? — В тот момент я уже устал удивляться. Слишком много событий произошло за последние часы, поэтому слова супруги не оказали на меня особого влияния.

— Да, — сказала она, принимая три маленьких камня, но отставляя в сторону крупный. — Но только с этими. С ним ты должен разобраться сам.

И прежде чем я успел отреагировать, она приложила кристалл точно к центру моего лба, прямо между бровями.

Всё произошло мгновенно.

Укол, подобно иголке, пронзивший разум, легкое жжение, миг растерянности, и я почувствовал, словно у меня появилась новая часть тела. Маленькая, почти неощутимая и неподвижная, но в ней чувствовалось столько силы… столько тепла и света, что мое тело на мгновение пробила дрожь.

А затем из этого камня словно разошлась плотная волна, восстановив часть сил, потраченных во время недавних родов. Не всю, естественно, где-то третья часть от потраченного, но даже это впечатляло. Словно у меня в голове появился новый источник, способный всегда прийти на помощь и оказать поддержку в самый сложный момент.

«Неописуемо», — подумал я, раскрывая рефлекторно закрытые глаза и переводя взгляд на Глориэль и Анариэль, уже закончившую со вставкой камней и теперь с интересом наблюдавшую за моей реакцией.

— Calahen, — сказала она, прикрыв глаза, и кристалл на её лбу на мгновение погас. — Подарок господина Бомбадила. Дабы мы никогда не теряли дорогу во тьме.

«Светлое око», — подумал я, отмечая, насколько это название ему подходит. Удивился ли я подобному подарку старины Тома? Не очень, ибо для него, как для овеществленной воли самой Арды, это было сделать проще простого. Лишь пара песен, спетых после трапезы в его уютном домике.

Но это не значит, что я не был ему благодарен. Ведь даже не ощутив всей силы этого дара, я уже чувствовал: именно он станет одним из многих мостов, которые в будущем помогут моей семье выжить и пойти вперед. Мелочь для одного заводного весельчака, способная стать спасением для другого.

«Как же хорошо этот мотив вписывается в общую мелодию Эру…» — думал я, пока крепко сжимал в объятиях жену и дочь. Тот день (если можно было его так назвать, учитывая отсутствие смены дня и ночи) стал одним из самых знаковых за обе мои жизни, и я не собирался терять даже крупицы переполнявшего меня счастья.

Да, завтра придется разбираться со второй частью "дара".

Да, завтра нужно будет начинать привыкать присматривать за Глориэль.

Да, завтра нас может ждать конец света и падение Светильников, но тогда это не имело никакого значения.

Сейчас я был счастлив, и это главное.

«И в глубоких подземельях Утумно он собрал вокруг себя чудовищных демонов, которых он первым совратил и переманил к себе на службу, сделав их подобными себе в злобе... И там он создавал мерзких тварей, принимавших обличье зверей и птиц, но извращенных и злых по своей сути; и были они наделены духом тьмы и ненависти ко всему, что было прекрасно».Глава 1. О начале дней. Сильмарилион.

Рождение Глориэль внесло новую, свежую струю в нашу тихую и спокойную жизнь. Теперь в долине, где лишь изредка было слышно щебетание птиц, жужжание пчел-трутней и перестук копытец горных козлов и приведенных нами кабанов, добавился яркий, наполненный чистейшим весельем и счастьем смех.

Наша дочь, как и любой ребенок эльфов, мало походила на своих… сородичей со стороны людей или гномов. Самое очевидное, что всегда удивляло тех немногих смертных гостей, которым доводилось видеть наших детей, — они не плакали. Совсем.

Вначале это сильно напрягало меня и заставляло беспокоиться, ибо я помнил: у человеческих детей отсутствие крика было признаком наличия врожденных болезней или умственной неполноценности. Но затем, стоило мне провести побольше времени с Глориэль, как всё встало на свои места.

Что такое плач? Это сигнал. Сигнал к тому, что ребенку плохо и родители должны срочно это исправить, даже если сами не понимают, в чем дело.

В случае же нашего народа всё было иначе. Ведь у нас было оно.

Осанвэ.

Совершенная передача мыслей и чувств. Стоило Глориэль проголодаться, замерзнуть или захотеть увидеть маму, как мы с Анариэль это чувствовали и делали всё, дабы угодить нашей малышке.

Да, ты можешь возразить мне, Белетэль, сказав, что не все подобные проблемы можно было решить. Например, младенческая колика или режущиеся зубки, с которыми мы зачастую ничего не можем сделать. Но тут в игру вступало наше превосходство фэа над хроа, отчего боль наши дети чувствовали гораздо слабее, а та самая осознанность, проявляющаяся при рождении, и взаимный обмен чувствами с родителями давали им понять: боль нужно просто перетерпеть, не тратя силы на бесполезные крики.

Да, кто-то скажет, что это слишком сложно для новорожденного ребенка, но на то мы и эльфы, первые дети Илуватара. Создания, которые уже за первый год жизни в умственном развитии превосходят пяти—семилетних человеческих детей, умея полноценно говорить, сочинять песни и даже танцевать.

Хотя от последнего я не был в особом восторге. Насколько бы потрясающей и гениальной ни была Глориэль, она всё еще оставалась ребенком, охочим до новых знаний и ощущений, в дополнение к этому обладая шилом в одном месте. Слава Эру, тот уберег её от совершения так называемых "детских" глупостей вроде сования пальцев в огонь, ныряния в воду без умения плавать или попыток забраться на отвесную скалу — за что следует сказать спасибо врожденной мудрости Глориэль и ее глубокой связи с миром. Однако это не останавливало мою дочь от других авантюр.

Например, забраться на дядю Топа и поиграть с ним в догонялочки от дяди Пумбы, у которого она заранее стащила один вкусный корешок, на скорости в пару десятков миль…

Или её попытка задержать дыхание и притвориться одной из рыб, пока ее лицо не посинеет…

Или желание научиться танцевать на ветках деревьев под задорное чириканье птенцов Скрипа…

А уж когда я увидел её с одним из своих новых ножей, ещё с незатупленной заточкой, пытающуюся вырезать ложку…

Честно, внучка, я думал, что поседею раньше времени. Вот такой оторвой была твоя величественная и возвышенная бабушка… Эх… До сих пор, когда вспоминаю, на смех пробивает.

Но если без шуток, то один вид играющей Глориэль приносил мир и покой в мою душу. Она была чудесным ребёнком: чутким, понимающим и, самое главное, — искренне любящим этот мир. Не зря первым словом, изреченным ею, было Ála — радость или "благословение", если переводить на нынешний всеобщий. Она играла с юными кабанятами и козлятами, помогая тем вставать на ноги, разговаривала с травами и деревьями, давая им силы расти, подсказывала пчелам где находить самые вкусные цветы и просто танцевала в вечном свете Ормала.

Одним словом, была главным украшением нашей безымянной долины. Нашей маленькой, вечно сияющей звёздочкой.

Сам я тоже не сидел сложа руки. Кроме уже устоявшейся рутины, выраженной в тренировках с оружием, ведении хозяйства, обжиге различных глиняных изделий, вышивании вместе с Анариэль и прочих мелочах, недостойных упоминания, я в меру собственных сил занимался строительством и, если можно это так назвать, изобретательством.

Например, первым моим "творением", появившимся почти сразу после рождения Глориэль, стала простейшая ручная мельница, благодаря которой у нас появилась мука, а затем — первый хлеб, выпеченный на молоке и дикой закваске.

Я до сих пор помню, как шорох тех каменных кругов стал ещё одной обязательной мелодией нашего дома наравне с песнями вышивающей жены, треском горящего костра и далеким клёкотом Скрипа и его семейства. Эх, долго же мне пришлось искать эти два валуна в русле горного ручья, протекающем в расположенном неподалеку ущелье, и столько же долго тащить обратно, пользуясь мощной спиной Топа. Но это того стоило — тяжелый гранит, усеянный тонкими прожилками кварца, идеально подходил для перемалывания зерна.

После этого я дни напролет сидел у входа в наш грот, методично тюкая кремнем и деревом по центру обоих камней, пока не выбил в них необходимые воронки для зерна. Никаких тебе кожаных подкладок или железных клиньев, способных упростить работу в разы. Только дерево, камень и моё "неиссякаемое" терпение.

Затем готовый жёрнов был водружён на своего собрата и после пары доработок начал послушно вращаться на оси из обожжённого дуба, вбитой в массивное неподвижное основание, создание которого тоже было тем ещё приключением. Но поверь мне — если описывать каждую трудность, с которой я сталкивался на своём пути, то никакой бумаги не хватит.

Главное было в другом — как только я взялся за рукоять и засыпал внутрь немного дикой полбы, вниз, на заранее заготовленные высушенные листья посыпалась золотая, одуряюще пахнущая пыль. Первая мука в этом мире, если не считать "чудеса" Бомбадила, была готова.

Да, потом пришлось выбросить почти четверть пуда перемолотой пшеницы, ибо в ней оставались мелкие каменные песчинки и чешуйки, а также вспомнить парочку трюков, которые в моей прошлой жизни применяли пекари, предпочитавшие самостоятельно молоть муку, но главное — результат был достигнут.

Хлеб стал постоянным спутником на нашем столе, а в сторону Анариэль стали часто лететь шутки, что она такими темпами опять превратится в круглый шарик без всякой беременности. Она дулась, обижалась, фыркала, обвиняла меня в слишком вкусной готовке (каюсь, грешен), но в конце концов прислушалась к моим словам, немного ограничив размер своих трапез и присоединившись ко мне на тренировках.

Кроме откармливания твоей прабабушки, я также стал постепенно обживать нашу "маленькую" пещеру, начав выжигать кирпичи, планируя в недалёком будущем сложить небольшой очаг, дабы облегчить готовку, и печь с продувом — на будущее, когда в мои загребущие ручонки наконец попадёт хоть какой-нибудь металл. С ним в эту эру приходилось особенно тяжко, ибо, если верить моим обрывочным воспоминаниям о книгах, все залежи крупные залегали глубоко под землей, где спали дети Аулэ, а копать так глубоко… и не хотелось, и нечем было.

Поэтому ту же мебель, которую я тоже начал вырезать, пользуясь костяными пилами и ножами (даже вспоминать не хочется, насколько сложно это было), приходилось делать долго, кропотливо и очень осторожно, за стоит сказать отдельное спасибо моей эльфийской природе. Будь у меня старые, человеческие пальцы, ничего бы я не добился.

Однако нужно понимать: за то время, которое мне требовалось на изготовление простейшего корявого ящика для хранения одежды, даже самый криворукий и ленивый плотник из Энедвайта создал бы таких под сотню. Вот насколько мне не хватало нормальных инструментов и самых обыкновенных гвоздей.

Так и шло время. Глориэль росла, Анариэль занималась домашними делами, иногда присоединяясь ко мне, а я строил, готовил, пытался придумать, что делать с тем осколком Ормала, и тренировался, вовсю осваивая владение выбранным оружием и магию, в чём мне очень помогала дочь. Ведь в отличие от меня с супругой, её сила развивалась постепенно, и она тонко чувствовала, где и когда можно было её применить. Например, именно благодаря ей я научился подстегивать жизнь грибов и растений, что в будущем очень сильно пригодилось.

Однако жизнь всё же решила напомнить мне, что рай, в котором я оказался, хоть и прекрасен, но время его сочтено.

Все началось во время одной из моих тренировок с топором. Я привычно отрабатывал движения в виде подсечек, захватов, зарубов и ударов обухом, стараясь как можно дольше не сбивать дыхание и делать всё плавно, тихо, чтобы даже рассекаемый воздух не мог предупредить о моей атаке, как вдруг ко мне сзади подошел Топ.

— М-м-м-м… — задумчиво промычал он, смотря на меня своими черными влажными глазами.

— Да, как всегда, тренируюсь, — ответил я, решив остановиться и обтереть пропотевшее лицо ветошью. Да, кто-то может думать, словно эльфы не потеют, однако мы всё так же оставались существами из плоти и крови, а значит, вполне подвержены таким "изъянам".

— Н-н-н-н… — протянул Топ, покачав головой из стороны в сторону.

— Да, это необходимо, — в очередной раз сказал я, уже привыкнув к подобным вопросам от одного неторопливого носорога, которого более-менее научился понимать даже без помощи Скрипа.

— Арп-п-п-п… — фыркнул мой старый друг, а затем посмотрел на меня серьезным, полностью лишенным любого намека на былое веселье, взглядом. — Гр-р-р-ро-о-о…

— Твоя подруга еще не пришла? — уточнил я, припомнив, что наш скворец-сваха и вправду говорил о чем-то подобном. Словно он нашел пару нашему одинокому дамскому угоднику и она уже на пути сюда. — Слушай, и вправду странно. Слишком уж она запаздывает.

Что было правдой. Да, следить за временем в эпоху Светильников представлялось сложным из-за царившей повсюду вечной весны и полудня, однако даже так эта носорожиха сильно задерживалась. Яркое доказательство — рост Глориэль. Сейчас она выглядела как маленький трехлетний ребенок, однако если переводить это на солнечные года, то ей бы было двадцать или тридцать лет. Вот насколько медленным был телесный рост эльфийских детей.

И тут такое…

— Может, она потерялась? — спросил я, опершись на рукоять топора. — Да, горы здесь не слишком запутанные, но согласись: ваше племя не обладает… самым лучшим зрением.

— Пф-ф-ф… — Топ на мои слова не обиделся, ибо со сказанной мной однажды фразой "Носорог плохо видит, но при таком весе это уже не его проблема" был полностью согласен. — Крхум-м-м-м…

— Хочешь найти её, значит… — проговорил я, ненадолго задумавшись. С разведкой в лице семейства Скрипа и моим зрением, позволяющим видеть на мили вдаль, поиски не займут много времени, поэтому откладывать их в долгий ящик было глупо. — Давай сейчас и отправимся. Только дай мне немного времени — возьму копье и пращу.

— Пр-р-ру-у-умммм… — проворчал в ответ Топ, недовольно дернув мордой.

— Да не перестраховщик я! — возмутился я, начав путь в сторону дома. — Просто разумный трус. Поверь, в будущем только такие выживать и будут.

— Пруф… — на что многоуважаемый обладатель одного рога и огромного сарказма лишь в очередной раз фыркнул.

В путь мы отправились достаточно быстро, лишь плотно перекусив и получив привычное напутствие от провожавших нас Анариэль и Свирели. Топ на это лишь покивал и заметил, что скоро и его будет провожать новая самка. Мы с словоохотливым птицем на это лишь рассмеялись и начали подбадривать нашего пока холостого друга.

Сама дорога, как всегда, была прекрасна. Ормал привычно заливал горные пики своим густым, почти осязаемым светом, от чего казалось, словно сами скалы сотканы из застывшего меда, а ветер, гулявший между ними, был настолько чистым, что практически звенел, и каждый его вдох наполнял тело всё новой порцией силы. Изумрудные, блистающие розовыми, красными и пурпурными цветами, фруктовые деревья, серебро бегущих ручьев, мягкий, словно шелковая перина, мох, летящие в даль косяки птиц, не уступающие в размерах юным великим орлам, и удивительные звери, большую часть которых ныне уже не встретить в Средиземье.

Арда была прекрасна. Как и всегда.

— Вперед! Вперед! Мы быстро найдем её! — По обыкновению, нашим "авангардом" стал Скрип, который то точкой исчезал в сияющей вышине, то камнем падал вниз, рассыпая вокруг свой заводной щебет. Он не просто искал — он любовался миром вместе со мной и Топом, то и дело замирая на лету, дабы поведать нам о собственных эмоциях. Да, быстро. Да, громко. Да, без изящного стиха великого барда или поэта, но в этом было столько искренности и чистого восторга, что я даже не думал его прерывать.

Скрип был не просто нашим проводником, чей зоркий глаз замечал малейшее движение на далеких склонах, среди глубоких расщелин и цветущих эдельвейсов. Он был нашим голосом, выражавшим весь тот восторг, который каждый из нас ощущал от царившей вокруг гармонии, построенной руками Ауле и Йаванны.

Рядом со мной, тяжело и уверенно, шагал Топ. Его мощные ноги оставляли глубокие следы в мягком дерне, усыпанном мелкими синими цветами, а голова постоянно крутилась, словно он хотел поскорее увидеть свою "невесту".

«Как же это мило», — думал я, двигаясь рядом и краем глаза отмечая, что, несмотря на свою природную мощь и размеры, мой друг двигался с каким-то сверхъестественным природным изяществом, осторожно огибая хрупкие молодые деревца и тонкие горные ручьи, что серебряными нитями стекали вниз по склонам. При этом не забывал он и получать удовольствие от окружавшей нас красоты — то и дело его огромное тело замирало, шумно втягивая ноздрями ароматы дикого чабреца, мяты и нагретого камня, а в его добрых черных глазах отражалось такое удовлетворение, что я просто не мог сдержать улыбку.

Да и не хотел, если честно. Ведь понимал: нужно наслаждаться каждым мигом, каждым вздохом, каждым взглядом. И искренне благодарить Эру с Айнур за то, что создали такой прекрасный мир.

Однако повторюсь — ничто не длится вечно.

В один момент Скрип внезапно оборвал свою радостную трель и камнем рухнул вниз, издав резкий панический вскрик, от которого у меня похолодело внутри. Мы с Топом молнией побежали за ним и вскоре выскочили на небольшое плато, но вместо привычной идиллии нас встретил настоящий ужас.

Прямо посреди поляны, на развороченном ковре из зеленой травы, сияющей черными проплешинами, рядом с холодным горным ручьем, лежала она… та, кого мы искали.

Носорожиха. Одинокая и мертвая.

Несостоявшаяся подруга моего друга была растерзана с какой-то бессмысленной, яростной жестокостью, не имеющей ничего общего с работой всех знакомых мне хищников или падальщиков.

— Нет… Это невозможно… — панически прочирикал Скрип, начав наворачивать круги над полуразложившимся-полурастерзанным телом той, кого он сам позвал сюда.

— ГРУ-У-У-У-У!!! — Со стороны бедняги Топа раздался громкий, полный боли и отчаяния рев. Ни до, ни после я не видел его в подобном состоянии.

Я же сам замер.

Нет, не от шока. Трупов животных я за обе жизни навидался.

И не от горя, хотя мне было искренне жаль бедную носорожиху, погибшую от лап какого-то чудовища.

Дело в том, что благодаря своим обостренным чувствам я почувствовал нечто… отвратительное. Словно меня одновременно искупали в нечистотах, подсунули под нос что-то протухшее и противное, а в рот запихнули самые старые и склизкие помои.

В той твари, прячущейся неподалёку, в одной из небольших пещер, всё было неправильно. Словно Музыку, которую Айнур вложили при её создании, кто-то очень сильно извратил, переставив местами ноты, расстроив инструменты, а вместо музыкантов посадил каких-то чахоточных.

Однако это не умаляло другого. Все мои чувства, весь мой опыт, вся моя связь с миром громогласно орали: эта мерзость опасна. Очень опасна.

Ведь это была Тьма. Та самая Тьма, о которой столько писал Профессор, являющаяся самым опасным и могущественным оружием Мелькора.

Топ, Скрип, будьте осторожны, — обратился я к друзьям с помощью осанвэ. — Тварь, совершившая это, рядом.

Зря я это сделал. Забыл, кем были два моих товарища.

Мощным, не знающим страха носорогом и безбашенным скворцом, который самому Манвэ умудрялся хамить. Стоило им понять, где скрывается опасность, как они разом рванули в сторону чудища, желая отомстить за невинно убитую носорожиху.

«Черт», — ругнулся я про себя, на всей скорости побежав за ними.

К сожалению, монстр сразу понял, что его обнаружили, поэтому решил выйти наружу, дабы не дать нам зажать его в пещере.

Выглядел он… в высшей мере отвратительно. Тощий, высокий, нескладный, с длинными непропорциональными конечностями, оканчивающимися тремя острыми когтями, с огромным горбом, острыми ушами, пятью глазами разного размера и мордой летучей мыши, из которой, я уверен, он был и сотворён. Кожа его, серая, дымящаяся на свету, блистала прорехами, благодаря чему можно было увидеть, как перекатывались немногочисленные мышцы, а меж зубов… если этот ряд уродливых желтых игл можно было ими назвать, текла желтая вязкая слюна, исходящая жутким темноватым паром.

«Он опасен. Очень», — подумал я, начав на бегу раскручивать пращу с заранее заряженным камнем. — «Поэтому убить его нужно быстро».

Свист…

Кулак разжался, отпуская один из концов, и гладкий речной камень, разогнанный до предельной скорости, впечатался монстру точно в верхнее око. Тварь взревела, и из раны брызнула черная дымящаяся кровь. Всего одна её капля упала на землю — и трава, растущая на ней, почернела, сразу завянув.

— Берегись слюны и крови! — быстро придя к нужным выводам, крикнул я, перехватывая копье. — Не давайте ей себя укусить!

И это сработало. Мой рогатый друг, охваченный яростью, на мгновение остановился, прислушавшись к моим словам, а затем напролом понесся на врага, став настоящим живым тараном.

Монстр, видимо, уже имевший подобный опыт, попытался было увернуться и полоснуть его когтистой лапой, но Скрип, превратившись в стремительную серую молнию, начал кружить перед самой мордой твари, ослепляя её взмахами своих крыльев. Этого мгновения хватило: Топ сокрушительным ударом рога впечатал чудовище в скалу.

Будь на его месте простой человек или эльф, это был бы конец, но я чувствовал — тьма в нем жива и готова действовать. Поэтому, поудобней перехватив своё "рогатое" копье, я прыгнул вперед, вонзая его прямо в грудину врага, прямо в область сердца.

Ощущение было такое, будто я пробиваю застывшую смолу, а тьма внутри этой химеры продолжала клубиться.

Что она в следующий момент и доказала, клацнув челюстями всего в дюйме от моего лица и обдав таким зловонием, что меня чуть не вывернуло. Однако не это было моей главной проблемой: брызги ядовитой слюны, вылетевшие из её пасти, попали мне на плечо и с шипением прожгли ткань, оставив болезненный красный ожог. Пришлось резко доворачивать древко и, используя все доступные мне силы и сами боковые рога как рычаг, отбрасывать монстра в сторону.

Кое-как, но получилось. Тварь зашаталась, но её раны уже начали обрастать отвратной антрацитово-темной коркой.

«Простое оружие здесь бессильно», — понял я, отбросив древко и выхватив из-за пояса топор.

На мгновение, пока Скрип и Топ отвлекали врага, я закрыл глаза и представил перед собой не это мелькорово отродье, а тот чистейшее сияние Иллуина и Ормала, отразившийся в глазах Глориэль при рождении. Напряжение, усилие воли — и свет во мне вспыхнул.

Мирикалэ, сияние моего внутреннего духа, пришла в движение, и топор в руках запылал белым пламенем, ослепляя и обжигая ненавистную этому миру тварь.

Одним стремительным рывком я взлетел по крутому валуну и обрушился на врага сверху. Сияющее костяное лезвие, только что сколотое, а значит бритвенно острое, прошло сквозь шею монстра, как нож сквозь масло. Тьма внутри него вскипела, завизжала и с пробирающим до костей рёвом испарилась, не сумев ничего противопоставить моей силе.

Миг и голова твари, способной по одиночке расправиться с каждым из нас, медленно покатилась по земле, а ее тело опало, лишившись всякого намека на жизнь.

«И в то время как Валар отдыхали, Мелькор тайно перевалил через Стены Ночи и вошел в Средиземье... И тень его поползла на юг, и отравляла все, к чему прикасалась; и черная хворь поразила Средиземье. Зелень гнила, леса превращались в болота, полные гадов и мух; и звери становились чудовищами из кости и плоти и окропляли землю кровью».О начале дней. Сильмариллион.

К сожалению, смертью чудовища всё не окончилось. Стоило его обезглавленной туше упасть на песок, как из обрубка шеи хлынула тягучая темная кровь.

«Гадство», — мысленно выругался я, отпрыгивая и отводя в сторону Топа, чьи мощные лапы чуть не задело этим отвратительным потоком. Который, продолжил бежать вперед и начал вливаться в ближайший ручей, став стремительно растворяться в нем, делая нечто, что заставило моё сердце пропустить удар.

Отравлять и делать обычной текущую в нем воду.

Тут следует сделать небольшое отступление. Мир тогда и сейчас отличался, также, как Сильмариль отличается от пыльного камня на обочине. Это выражалось не только в удивительной природе, наличии Светильников и царившем тогда равноденствии без бушующих повсюду болезней, моров или природных катаклизмов.

Нет, всё было не так просто. В ту эру сам мир словно сиял, во всех смыслах этого слова. Яркие краски, световые блики, отсутствие теней — всё это превращало Арду в идеальную картину, где не было места серости или увяданию.

Особенно это касалось воды. Где бы я ни бывал, в какие бы глубокие пещеры ни залазил, она всегда была чистой. Нет, не то слово. Девственной. Без намека на грязь, налет, пену, буроватые, рыжеватые и прочие оттенки. Всегда сверкающая и переливающаяся в свете Светильников, она напоминала ювелирно ограненные алмазы, закольцевавшие в себе самый чистый и белый свет.

И прямо на моих глазах она всё это теряла, начав тускнуть, сереть и становиться… искаженной. Или обычной, что в рамках той эпохи значило одно и то же.

— Нет, — неверующе прошептал я, полностью перейдя на потустороннее зрение и взглянув на изнанку, на мир духов. Там происходило страшное. Свет, фундамент и основа всей первозданной Арды, слабел. Не исчезал, нет, ибо из него было создано всё в пределах Эа. Вот только его природа, воля, вложенная в него Айнур, словно слабела, становясь слишком тусклой, податливой для чужого влияния, которое и было в этой дряни.

«Моргот, конченый ты ублюдок. Так вот как ты отравляешь мир», — аж зарычал я, на одних эмоциях скопив весь свой свет в руке и обдав труп волной раскаленной до предела силы. Это подействовало — тьма и её сосуд испарились, оставив после себя только жирный серый пепел, вот только ручью это уже помочь не могло.

Он был мертв. Искажен. И нес остатки той мерзости дальше, в устья рек и озер, медленно, по крупицам отравляя любую жизнь, к которой мог прикоснуться.

— И это только одно чудовище… — прошептал я, переводя взгляд на рану, оставленную вражьей слюной. Будь это Топ или Скрип, она бы уже начала облезать, обнажая мышцы и кости, но я был слишком силён для неё. Слишком много внутри меня было света и силы, дабы подобная дрянь могла даже подумать мне повредить.

Вот только нас таких на всю Арду, всего трое, способных бороться с тьмой и изгонять её: я, Анариэль и в будущем — Глориэль. Что бы произошло со Скрипом и Топом, наткнись они на это чудовище без меня — даже страшно представить.

Не из-за силы, нет.

Насколько бы опасным ни казалось это чудовище, оно не могло быть сильнее мощного Топа, бывшего одним из потомков Кирила — первого из всего рода носорогов, наравне с Нахаром служившего ездовым зверем у Вала-Охотника, или быстрее Скрипа, бывшего одним из доверенных слуг самого Манве Сулимо, хоть и оставившего свой пост.

Проблема была в другом: без уничтожения тьмы, которой эта тварь была переполнена, ни о какой победе не могло идти и речи, а единственный, кто мог надежно уничтожать и прогонять тьму, был чистейший свет.

Свет, которым мои друзья обладали, но его было настолько мало, что они даже не могли его контролировать.

«Значит, нужно это исправить, заодно защитив все окрестные земли», — подумал я, вставая и глядя на восток, где располагалась наша долина. — «Кажется, я знаю, зачем Бомбадил доверил мне тот камень».

— Скрип, Топ, возвращаемся, — сказал я, распрямившись и заложив топор за пояс. — Здесь нам больше делать нечего.

— А как же она? — жалобно прочирикал птиц, ткнув клювом в сторону, где лежало тело несостоявшейся невесты Топа.

— Точно… — прошипел я, сделав несколько шагов вперед и повнимательнее всмотревшись в тело. — Как я и думал…

Взмах руки, напряжение воли — и тьма, прятавшаяся внутри, по форме сильно напоминающая кожаное яйцо, испарилась вместе с большей частью плоти, оставив лишь голые кости.

— М-м-м-м… — недовольно промычал Топ, которому такие изменения не пришлись по вкусу.

— Так нужно было, — ответил я, проводя пальцами по острому, слегка погрызенному рогу, внутри которого едва ощущались остатки прежнего света. Значит душа осталась цела, не будучи пожранной тварь. — Этот монстр использовал её тело для размножения. Опоздай мы ненадолго, и пришлось бы иметь дело с двумя подобными чудищами.

— Ун-н-н-н… — На что носорог лишь согласно промычал и, подойдя к черепу, осторожно, практически нежно боднул его, словно извиняясь.

Мое сердце, и так не спокойное после произошедшего, пропустило удар.

— Что мы будем с ней делать? — спросил Скрип, приземлившись на моё плечо.

— Заберем с собой и похороним в долине, — ответил я, привычно погладив его по маленькой головке. — Не хочу, чтобы её кости обглодали хищники или осквернила еще одна такая тварь. Она этого не заслужила.

Никто спорить не стал.

Птиц отправился в долину и вскоре привел сюда стадо Брыка, на спинах которых мы и смогли перевезти скелет в целости и сохранности. Мне с Топом была отведена самая трудная задача: он вез на себе череп — самую тяжелую часть всего остова, а я следил за тем, чтобы свитые на коленке стропы, удерживающие такой ценный груз на спинах, не порвались и наши старания не прошли даром.

Сами похороны я вспоминать не хочу.

Мы просто вырыли яму неподалеку от грота, осторожно собрали скелет, очистив его от пепла и грязи, и погрузили под землю, установив сверху небольшую стелу, которую Глориэль украсила многочисленными венками.

Я хотел было прочитать короткую молитву Эру и Оромэ, дабы путь этой души оказался легким, но Анариэль меня остановила. По её словам, душа носорожихи осталась довольна нашими действиями и с легким сердцем отправилась дальше, в один из многочисленных чертогов Намо, которые Илуватар создал специально для зверей и птиц.

Я не стал спорить, в очередной раз полностью доверившись собственной супруге, ибо знал: из-за отсутствия лишних забот и знаний она понимала этот мир гораздо тоньше меня, видя вещи, для меня доступные, но пока что скрытые ввиду несовершенства моего человеческого разума.

— И что теперь будешь делать, Эстандир? — спросила у меня она в тот же день, стоило нам разобраться с пищей и начать расходиться по собственным делам. Глориэль убежала успокаивать безутешного Топа, не отходившего от могилы погибшей, а я решил немного задержаться, собираясь с мыслями.

— Пора воспользоваться последним даром, который нам передал старина Бомбадил, — ответил я, невольно вспоминая задорного весельчака, любящего заводные песенки и синюю одежду. — Сегодня я наконец-то понял, зачем он столько для нас сделал. Без его подарков мы просто не выживем.

Что было правдой. В отличие от меня тогдашнего, еще не видевшего, что из себя представляет тьма, собственными глазами, я нынешний прекрасно всё понимал.

Тьма — это не просто отсутствие света или какая-то неодолимая сила с неисчислимыми армиями, могущественными командирами и грубыми технологиями во главе с могучим Темным властелином, как это принято считать сейчас. Нет, это вязкая, как деготь, и холодная, как дыхание самого Врага, скверна, которая пожирает всё вокруг, подобно самой страшной и опасной болезни.

Вот только если какая-нибудь чума или моровое поветрие по своей природе больше похожи на стихии — могущественные, но безвольные, то рядом с тьмой всегда стоит имя её создателя. Того, кто через неё диктует свою волю этому миру. Того, кто желает изгнать весь первородный свет, заменив его своим — кривым и искалеченным.

Но я не позволю этому обиженке, не способному принять роль, дарованную ему Илуватором, даже коснуться нашего дома.

Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Поэтому подойдя к грубо сколоченному шкафу и достав оттуда тот самый камень, принесенный Скрипом, я отправился к горному источнику, бившему прямо в середине того небольшого озера, занимавшего и половину нашей пещеры, и половину самой долины.

Сам камень, еще при первом касании, показался мне горячим. Просто невероятно горячим, словно я держал в руках маленькое, размером детский кулачок, Солнце и лишь из-за его чистой, созидающей природы, мои пальцы еще не обуглились, а тело — не обратилось в прах.

Из-за этого само озеро, теплое и привычное, как только я в него вошел, показалось мне плотным и холодным, неприятно обжигая кожу и принося не самые благостные ощущения. Однако я понимал — все это было обманкой, просто мое тело, пропускавшее через себя слишком много первородного света, стало невероятно чувствительным.

Даже к таким мелочам.

Сам горный источник, питающий всю нашу долину, бил из-под земли и находился точно в центре этого грота, на небольшом возвышении, образующим небольшой, всего в пару шагов островок. Раньше это было любимое место Глориэль, где она танцевала или устраивала заплывы, заставляя меня волноваться и не спускать с нее глаз, но сегодня это измениться.

С сегодняшнего дня этот осторовок станет самым важным местом во всей нашей долине. Местом, которое мы будем сторожить как зеницу ока.

— Á cuiva tennoio, cala Ormalo, — произнес я, впервые со времен рождения дочери сам создавая свои, до селе невиданные слова.

Живи вечно, свет Ормала.

Простая фраза в которую я вложил всю свою надежду, что этот маленький осколок не просто сможет нам помочь, а станет залогом выживания, благодаря которому мы переживем грядущие сумерки.

После этого я опускаются на колени в бурлящую чашу. Вода в очередной раз обожгла невыносимым холодом, но самоцвет в моих ладонях словно засиял еще ярче, будто говоря мне — ты все делаешь правильно. Все в порядке.

На что я лишь благодарно улыбнулся и, собирав всю доступную решимость, мысленно обратившись за помощью к Бомбадилу, прижал его к самому жерлу источника, напитав его собственной силой и сутью.

Сначала ничего не происходило.

Вода все также продолжила течь, проходя рядом с камнем, словно ничего не произошло, но затем раздалось пронзительное шипение, словно я окунул в лед само солнце, и это свершилось. Я почувствовал, как осколок словно сплавился с окружавшим его камнем, оставив достаточный зазор для текущего сквозь него потока, по которому начали отчётливо расходиться расходиться золотые нити, со стороны напоминавшие молнии, застывшие в жидком серебре.

И тут случилось неожиданное — тихо, почти на грани слышимости, так, что если бы я не прислушивался, то ни за что бы этого не уловил, раздался тонкий предсмертный писк, а вода в гроте стала на полтона светлее…

— Вот тварь… — вслух выругался я, даже не заметив, как принёс в этот мир первое полноценное оскорбление. — Он уже начал отравлять Арду. Только не грубо, как я ожидал, а тонко, почти на грани чувствительности.

Да, это потребовало бы веков, если не тысячелетий работы, но что такое время для существ, обречённых существовать целую вечность?

Тем временем вода продолжала преображаться. Становилась плотной, густой, напитанной силой Ормала. Со стороны озеро в пещере стало напоминать чашу из чистейшего расплавленного золота. Однако если раскаленный металл лишь обжигает и приносит боль, то вода в этом источнике только исцеляет и придает сил. Я почувствовал это сразу: как из той раны на плече, которую мне оставила та тварь, выходит темный жар, превращаясь в маленькие черные капли, которые, упав в источник, мгновенно исчезали, сгорая еще на полете к освященному озеру.

Настолько велика оказалась сила этого места.

— У тебя получилось, папа, — прозвучал со спины спокойный голос дочери. Повернувшись, я увидел, как она стоит рядом с матерью, схватившись ладошкой за подол её платья.

— Да, получилось, — ответил я, проведя рукой по поверхности воды, ставшей более плотной и упругой, словно это не чистейший горный источник, а какое-нибудь соляное озеро на просторах Харада. — Теперь он станет нашей защитой. Вода будет течь наружу, питать, животных, растения, омывать скалы и испаряться, возносясь в небо, превращаясь в облака в конце — падать вниз, очищая от скверны любую землю, на которую упадет. В будущем Враг может обрушить небеса, изгнать Валар и даже осквернить половину мира, но до нашего предела он не доберется, пока в сердце грота горит дар Бомбадила.

И это было не всё. Каким-то шестым, внутренним чувством я ощущал, как с озером происходят и другие изменения. Что-то фундаментальное, серьезное, способное повлиять на судьбу всего Средиземья. Но пока оно только началось, и потребуется немало времени, дабы узнать, что такого наш весельчак Том наворотил со своим "маленьким" подарком.

— И что теперь? — спросила Анариэль, переводя настороженный взгляд с меня на источник и обратно.

— Жить и готовиться, — сказал я, пешком отправляясь к семье, дабы крепко обнять их и прижать к себе. — Дела Валар не терпят спешки. До того как Мелькор приведет в действие свой план, пройдет много времени. Думаю, у нас есть пара лет мира, а затем…

— Затем нам лишь нужно будет пережить грядущую катастрофу, — закончила за меня жена, еще крепче прижав к себе Глориэль. Наша надежда и будущая опора пока мало чем могла помочь, но когда настанет время…

* * *

После произошедшего бесконечный день продолжил тянуться своим чередом. Мы жили, ели, спали, строили, учились новому и оттачивали старое, старались создавать что-то новое и улучшать привычное, на полную используя каждый миг, дарованный нам Судьбой.

Так, даже понимая, насколько хороша праща, мной было принято решение начать создание первых полноценных луков — главного оружия, без которого трудно представить любого нынешнего эльфа.

Дело выдалось нелегким. Раньше все мои "изобретения" были либо до ужаса примитивными, вроде костяных и каменных ножей, обожженных копий, ивовых пращей или примитивной керамики с мебелью, либо напрямую касались моего основного ремесла (сыры, выпечка, вышивка, сковородки и котелки). Но в том, что касалось луков, я был полным профаном.

Да, мне было известно несколько исторических фактов с моей предыдущей родины — такие как мощные длинные луки одного островного государства (нет, не Нуменора), изготавливаемые из какой-то определенной части тиса или дуба… не помню. Или про сложные составные луки, которыми пользовались кочевые народы, с помощью своего оружия создававшие могущественные империи, чьи размеры не поддавались осмыслению.

Про последние мне было известно лишь то, что они не выделялись особым размером и делались из рогов, костей и редких пород дерева с помощью ряда сложнейших действий, повторить которые было той еще задачей.

Логичнее было бы попытаться повторить первый лук, не тратя много времени и сил, но я понимал: в нашем положении лучше три хороших, крепких лука, бьющих сильнее и дальше, чем десяток посредственных. Ведь на кону стояли жизни моих родных, а значит, я не мог работать спустя рукава.

Как всегда в таком сложном деле, было решено разбить работу на несколько небольших задач и разбираться с ними по одной.

Первой проблемой стала, как ни странно, тетива. Ведь если корпус я более-менее представлял из чего делать, то вот главная движущая сила лука… Простая козья шерсть для этого не подходила, быстро растягиваясь и приходя в негодность, а жил необходимой длины даже в этой эпохе не существовало. Анариэль, конечно, предлагала использовать наши волосы, напирая на то, что они были ничем не хуже лошадиных. Но, понимая, сколько неудач и переделок меня ждет, я пошел в отказ, не желая видеть своих девочек лысыми или наполовину остриженными.

Да и некоторые моменты в творчестве Профессора как бы намекали на важность волос в жизни любого эльфа.

Поэтому мной было принято решение отправиться наружу и убить двух зайцев одним камнем — найти тутовых шелкопрядов, чьи куколки я и раньше замечал во время своих путешествий, а также добыть семена и древесину железного дерева, идеально подходящего в качестве основы будущих луков.

Честно? Сам бы я до последнего не додумался: всё же иметь доступ к большей части накопленных воспоминаний и хорошо пользоваться ими — совершенно разные вещи. За идею с выбором древесины следовало сказать спасибо жене, решившей на досуге просмотреть мои школьные воспоминания и нашедшей один интересный рассказ про культуру и особенности одного темного (в хорошем смысле) народа. Там же она откопала и все мои знания о шелкопрядах, которых было достаточно много, ведь, работая на кухне одного из южных народов, мне довелось пробовать их жареные куколки, одновременно с этим слушая рассказы мастеров своего дела.

Сам поход в соседние горы, где, по словам Скрипа, он видел обе необходимые мне вещи (о Эру, спасибо тебе за осанвэ, убирающее необходимость тщательно подбирать слова и описания), не сильно отложился в моей памяти. Да, как всегда красиво. Да, я своими глазами увидел несколько новых видов животных и уникальных растений, но таких походов были десятки, и описывать каждый — бумаги не хватит.

Главный другое — я не заметил поблизости ни одной твари Мелькора, как бы ни вглядывался и ни прислушивался к миру духов, а у нас в долине появилось несколько десятков новых саженцев. Первые обладали широкими, сладко пахнущими листьями, в которых гнездились целые колонии шелкопрядов, а вторые — красной, отдававшей ржавчиной корой, чья древесина была настолько упругой и жесткой, что даже мне, способному поднимать над головой настоящие булыжники размером с половину Топа, приходилось прилагать нехилые усилия, дабы её согнуть.

С костями и сухожилиями тоже не возникло проблем. Как я уже говорил, эра Светильников была настоящим раем, где жизнь процветала в своем первозданном великолепии. Смерти как таковой не было — животные не старели, не дряхлели и не умирали от болезней.

Однако это не значило, что они не гибли вообще. Ты просто не представляешь, Белетэль, сколько зверей, птиц, людей и даже эльфов гибнет от какой-нибудь случайности или собственной глупости. Упасть со скалы, подавиться едой, захлебнуться собственной слюной, слишком переусердствовать во время брачных игр…

Горные козлы, многочисленные потомки Тимоны и Пумбы и другие обитатели долины умирали часто, давая мне достаточно материала для работы. Исключениями были лишь наши более разумные "друзья", жившие рядом с пещерой и почти не влипавшие в подобные ситуации. Ну, как почти…

Сломанные крылья Скрипу и его птенцам мне приходилось лечить постоянно, прибегая к силе освященного источника, а клыки Пумбы были давно где-то в окрестных горах.

Но вернемся к лукам. После того как Анариэль на пару с Глориэль смогли получить достаточно качественную шелковую нить, а я более-менее поднаторел в работе с костью и варке рыбного клея, начались мои попытки сделать нормальный, способный стрелять лук.

Первые результаты были… ниже среднего.

Сто шагов при самом сильном натяжении.

Очень мало, учитывая, что даже по урокам истории я помнил о трехстах, а то и четырехстах шагах. А если учитывать мою силу, значительно превосходящую человеческую, то это вообще можно было назвать провалом.

Пришлось вздохнуть, еще раз всё хорошенько обдумать, отдать неудачную поделку в качестве игрушки повзрослевшей дочери, а самому приняться за очередные попытки и эксперименты.

Чего я только тогда не испробовал…

Варил разные составы клея, изведя на это почти всю скопившуюся рыбью требуху и кости.

Тщательно подбирал толщину рогов, дабы они становились тоньше к плечам и при разгибе не били по рукам.

Заранее сгибал древесину, дабы без тетивы она сгибалась в обратную букву «С».

Пел заготовкам песни, вкладывая частичку собственной души.

Занимался настройкой узлов, дабы вибрации от выстрела сходились в одном месте и гасили друг друга.

Даже вымачивал древесину, тетиву и остальные части в источнике, надеясь придать им новые особенности.

Половина задумок шла на пользу, половина — все ломало, а некоторые особенности я выяснил лишь через несколько сотен лет, во время очередной битвы.

Зато итог был впечатляющ. За двадцать солнечных лет (если судить по тому, что Глориэль вытянулась и стала выглядеть как юная дева лет двенадцати-тринадцати), у меня получилось придумать и отработать методику создания луков, которые при максимальном натяжении прицельно посылали стрелы более чем на тысячу шагов вдаль.

Да, не самые большие цифры для нашего народа, но я был счастлив. Держать в руках плоды своих трудов и знать, что в будущем это может спасти жизни твоих родных, — дорогого стоило.

Параллельно с работой над луком я занимался и другими делами: собирал семена и саженцы плодовых деревьев, культивировал виноградную лозу, даже начал делать вино (та ещё кислая гадость, ибо навыков у меня тогда не было), встречал и общался с различными животными, уговаривая их переселиться в мою долину и переждать грядущую катастрофу там.

Немногие соглашались, но большинство, чувствуя в моем голосе искреннюю заботу и волнение, принимали предложение, даже если приходилось покидать родные места и идти высоко в горы, подальше от света Ормала.

Так, под конец эпохи в нашей небольшой долине, кроме стада кабанов и козлов, были настоящие пасеки пчел, табун белоснежных тонкокостных коней, две стаи волков, одно небольшое семейство горных медведей, мощные белые быки-арау, златорогие олени, серебряные ласки, медные куницы и аж небольшое стадо настоящих мумакилов, которые были даже крупнее, чем я помнил их в книгах Профессора.

Естественно, такое многообразие самой разнообразной живности наша маленькая долина вместить не могла, но тут на помощь пришла Глориэль. Если точнее — её магия, которую она продолжала развивать и совершенствовать просто с невероятной скоростью.

Так, когда в долину прибыли хищники, которым для жизни нужно было мясо, или такие гиганты, как мумакилы, она просто прикоснулась к их лбам и приказала уйти в крепчающую спячку, тихо дожидаться новой эры.

Да-да, просто коснулась, и огромный серый зверь, размером превосходящий нынешних меарас, просто осел на землю, заснув беспробудным сном.

Сказать, что я удивился, — значит сильно преуменьшить обуревавшие меня тогда эмоции, но, расспросив дочь и выяснив, как она это сделала, мне осталось лишь махнуть рукой.

Оказалось, что для применения такой "магии" требовался определенный склад ума и особый, искренний взгляд на мир. Да, в теории я мог повторить подобное, но мне бы пришлось приложить столько сил и усилий, что вместе со зверем в спячку упал бы и я сам.

К тому же не стоит переоценивать этот навык. Он работает только по взаимному согласию, а спящее тело всё еще требовало сил и энергии на своё поддержание. Спасибо одному веселому стихоплету — проблем с этим у нас не было. Всего одна чашка освящённой воды могла насытить даже самого крупного мумакила, хотя и оставались вопросы, как это будет работать после падения Светильников, но даже так это давало надежду.

Надежду, что как можно больше чудес этой эры переживет грядущие сумерки и сможет радовать меня в дальнейшем. Если не случиться никаких неприятностей...

«Быть может, всё обойдётся», — подумал я, стоя снаружи так и оставшейся безымянной долины на одиноком выступе и любуясь таким далеким, но теплым светом Ормала и еще более далеким сиянием Иллуина.

Со стороны казалось, словно они будут стоять вечно. Казалось, что не существует силы, способной даже поколебать их. Что этот рай будет царить всегда и я — лишь глупый параноик, потративший свои лучшие годы на создание бесполезного оружия, бегство и сокрытие ото всех, вместо того, чтобы наслаждаться всеми благами Весны Арды.

Но это чувство было обманчиво.

Я это знал.

И разумом, и сердцем.

Ведь любые катастрофы и напасти происходят именно в тот момент, когда ты этого не ждешь.

Так и сейчас.

Стоило мне вздохнуть и в очередной раз улыбнуться, получая искреннее удовольствие от каждого глотка первозданного, ничем не искаженного воздуха, как по всему миру словно разнесся гул от мощнейшего, мирового треска.

«Что за?..» — подумал я, не сводя взгляда с горизонта, где неподвижные Светильники… мигнули? — «Неужели...»

Шух…

А затем меня настигла волна.

Это не ощущалось телесно. Или ментально.

Скорее, словно сама ткань мироздания оказалась разодрана. Словно само основание этого мира внезапно треснуло и исказилось. Словно в идеальную симфонию кто-то намеренно и жестко внес новые такты — насквозь фальшивые и не попадающие в ноты. Словно всю Арду одномоментно окутала тьма…

«Нет. Она и вправду появилась», — понял я, почувствовав на языке гнилостное, пробирающее до печенок послевкусие. Точно такое же, как у той твари, убившей невесту Топа. Но если та просто отравляла всё вокруг, то теперь сам мир оказался отравлен.

А это могло значить только одно…

— Началось, — прошептал я, видя, как светочи Иллуина и Ормала стремительно понеслись к земле. — Atalantë Calamion.

Мелькор наконец показал себя. Началось низвержение Светильников.

И Светильники рухнули, и пламя их разлилось по земле. Опоры Светильников были сокрушены, горы рухнули, а моря вышли из берегов; и когда пламя излилось из Светильников, по земле пронеслись испепеляющие пожары.Сильмариллион, Глава 1. «О начале дней».

Падение таких огромных рукотворных строений, как Великие Светильники, не могло происходить мгновенно. Ведь насколько бы большими и тяжелыми они ни были, на них действовал ряд неизменных законов, которые даже Валар игнорировали с трудом.

Сто тридцать восемь ударов сердца.

Ровно столько потребовалось светочам, дабы долететь до земли и взорваться, создавая огромные световые вспышки, которые были видны в любой точке Арды, даже в неприступных Железных горах.

Я же еще в первые мгновения, поняв, к чему это приведет, на всей скорости рванул в долину, с помощью осанвэ передавая одну простую мысль:

Уходите из пещеры и леса! Живо! В самый центр!

Причина была проста — неизвестно, выдержат ли грядущие толчки своды грота, а середина долины находилась достаточно далеко от окружающих ее скал, дабы немногочисленные горы, нависающие над ней, не обрушились никому прямо на голову.

«Только бы успеть… Только бы успеть», — думал я, выжимая из тела все возможности, буквально летя над землей. И всё равно не успел.

Когда я уже забежал в долину и своими глазами увидел, как в центре замерли Анариэль с Глориэль, Топ, Скрип, Пумба, Тимона и остальные, по камням пошла отчетливая вибрация, а затем начался форменный кошмар.

Землю трясло, крутило, шатало, переклинивало, скручивало и распрямляло. Часть западных гор, видимых из нашего дома, натурально смело. Они исчезли в яркой вспышке, оставив после себя лишь кучку песка и щебня, сразу опавшие вниз. В противовес, их восточные товарки начали стремительно расти, настолько быстро, что это казалось нереальным. Всего пару минут — и горы, раньше бывшие вровень с нашими, возвысились почти на несколько миль, став настоящими исполинами… дабы затем стремительно обвалиться, образовав новую горную гряду.

«В такие моменты я жалею, что обладаю настолько острым зрением», — думал я, широкими прыжками, игнорируя тряску, несясь в сторону дочери и супруги.

На юге и севере тоже творилась полная вакханалия. Так, мы чуть на собственной шкуре не узнали, что всё это время жили неподалёку от спящего вулкана, чей взрыв и вырвавшийся наружу пепел почти накрыли нас, если бы не ударная волна, пришедшая с запада и сметшая их на восток.

«Будет забавно, если это тот самый Ородруин», — подумал я тогда, даже не представляя, что попал в яблочко.

На юге тоже творилось чёрт-те что. Раньше там находилась огромная гора, с вершины которой били десятки горячих источников, создавая природные горячие ванны, где любили отдыхать многие виды удивительных зверей, которых ныне невозможно увидеть в Арде. К примеру, сапфировые обезьяны или, как их назвала Глориэль, танцующие шутники, за их любовь на совсем "одалживать" у нас вещи. Эти забавные приматы любили долго отмокать в горячей водичке, а затем танцевать в свете Ормала, создавая настоящее светопреставление благодаря своему переливающемуся синевой меху.

Теперь же они и их дом исчезли, покрывшись толстой ледяной коркой, а сама гора начала натурально уходить на север, едва не задевая наши владения.

Как мы тогда выжили в творящемся повсюду ужасе, оставшись целыми и невредимыми, в ходящей ходуном долине?

Понятия не имею.

Может, это была незримая помощь Эру, может — сила песен Бомбадила, а может, сам мир не желал нашей гибели, защищая нас и спящих тут животных из последних сил. В любом случае, за пределами нашего островка спокойствия, творился сущий ад, которого этот мир не видел ни до, ни после. Уж поверьте моим словам — я всё это видел, я знаю.

Но хуже всего была не сама катастрофа, сокрушавшая земную твердь, а пришедшая вслед за ней тьма.

Я хорошо помню это. Как мир, до этого яркий и прекрасный, вдруг исчез, сменившись полной, ужасающей пустотой, в которой ты даже собственного носа не способен увидеть.

Такой холодной, равнодушной и пугающей...

Брр... Даже вспоминать противно.

Помню, как мои руки крепко прижимали к себе жену и дочь, ещё не знавших, что такое тьма. Я чувствовал, как они дрожат, превратившись в два комочка живого страха, в отличие от меня, сумевшего удержать себя в руках. Ведь в отличии от низ, детей вечного дня, я был знаком полной темнотой, помнил те дождливые пасмурные ночи, когда глаза становились бесполезными, а тело дрожало от проникавшего отовсюду холода. Но для них, истинных детей этого мира, рожденных под светом Ормала, реальность просто перестала существовать.

Анариэль не кричала, нет. Она лишь судорожно ловила ртом воздух, словно воцарившаяся вокруг тьма была водой, в которой она стремительно тонула, а бедняжка-дочь лишь вцепилась в мою рубашку, тихо плакала и шептала один-единственный вопрос:

— Папа, у меня забрали глаза?

Слова, нанесшие мне больше боли, чем любая тварь Врага могла даже мечтать.

Вокруг же, на поляне, которую буквально только что заливал теплый свет Светильника, начался сущий хаос. Опустившаяся тьма была настолько густой, что мне даже не нужно было принюхиваться, дабы почувствовать этот запах — запах страха, растерянности и непонимания, что происходит вокруг.

Например, совсем рядом, буквально в нескольких шагах, был слышен тяжелый прерывистый хрип. Это был бедняга Топ: паникующий и потерянный от внезапной слепоты, он крутился на месте, вскидывая голову и ревя, пытаясь хоть как-то дозваться до остальных, но получая в ответ точно такие же крики.

Так, из высокой травы доносился жалобный писк мелких зверьков и шорох сотен лапок — бегущих, мешающихся, сталкивающихся друг с другом, не понимающих, что им делать. Даже Скрип, весельчак Скрип, чьи песни на пару со Свирелью и остальными их птенцами радовали и подбадривали нас, сейчас припал к земле и бездумно кричал, пытаясь найти хоть какой-то ориентир.

Я не собирался их осуждать. Ведь и сам всё понимал: когда свет Ормала погас, этот мир стал не просто темным и холодным, как это было с земной ночью. Скорее — плоским и безжизненным, лишившись своего дыхания, своей души, которая до этого чувствовалась во всём: воздухе, пейзажах, звуках, запахах, даже самой земле, чьё тепло всегда грело голые стопы, не давая тем замерзнуть. Теперь же она отчетливо холодила, предупреждая: простоишь на мне еще немного и можешь лишиться пальцев.

— Тихо, тихо, дорогая, — шептал я на ушко Анариэль, всеми силами пытаясь её успокоить. Получалось так себе. Она, хоть и знала о грядущем, но знать и быть готовым это совершенно разные вещи. Она, Глориэль, Топ, Скрип, Тимон, Брык, кони, козлы, норки и остальные…

Повторюсь — все они были детьми вечного дня и были не готовы столь резко оказаться в полной темноте, которую даже ночью не назовешь из-за отсутствия звезд и луны.

«Нужно что-то делать», — подумал я, рефлекторно оглядываясь и замечая неподалеку яркий блеск, источником которого было наше освященное озеро. — «Точно, совсем про него забыл».

— Пойдемте, родные, — сказал я, подхватывая на руки не ожидавших подобного жену и дочь. — Вам нужно окунуться.

— Эстандир? — недоуменно воскликнула Анариэль, но, увидев, куда я их несу, успокоилась и еще крепче прильнула ко мне.

— Папа… Это свет? — воскликнула Глориэль, тоже разглядев источник и искренне обрадовавшись, что ее зрение никуда не исчезло. — Значит, глаза у меня остались?

— Да, доченька, остались, — ответил я, аккуратно окуная своих родных в воду, а затем пошел обратно за остальными жителями долины, не желая оставлять их наедине с холодом и темнотой. Тот еще труд, учитывая, что они разбежались кто куда, а в случае Топа вообще пришлось надрываться и тащить его на собственном горбу.

Чуть спину не надорвал.

Так и завершился наш первый день после падения Светильников. Мы сидели по шею в освященной воде, прижавшись друг к другу, молчали и слушали, как за пределами долины старый мир рушился и менялся, дабы вскоре возродиться в новом, искаженном обличии.

Обличии, которое каждый из ныне живущих знает как Арда или Средиземье.

* * *

Знаешь, Белетэль, когда ты читаешь старые исторические трактаты, то может показаться, словно переход между разными эпохами происходил мгновенно. Раз — и наступила Эпоха Древ. Раз — и наступила Первая эпоха Солнца, а затем вторая, третья, четвертая и так далее…

Однако это было далеко не так. То же падение Светильников длилось отнюдь не один день, а многие, многие солнечные месяцы, пока на земле бушевали пожары от пролившегося на неё света. Горы продолжали вздыматься над землей, создавая новые, до селе несуществующие хребты, а вода медленно заполняла те огромные воронки, оставшиеся после обрушения Светочей, образуя моря Хелкар и Рингил.

Нам казалось, что все. Еще немного и мир успокоится, остановится и наконеу оправится от удара, нанесенного ему исподтишка, но это была иллюзия, разрушенная когда над всей Ардой прогремел громогласный, разгневанный голос Тулкаса:

— Мелькор! Убью!!!

Язык Валар — удивительная вещь. Это тонкое сочетание изначальной Музыки, несущей значение самого "звука", и того самого осанвэ, который Профессор описывал как изначальную речь. Поэтому слова, произнесенные на этом языке, понимают все, вне зависимости от личной силы или расы.

Так и мы с Глориэль, сидевшие в тот момент на небольшом уступе и наблюдавшие за последней горящей равниной, где, по моим воспоминаниям, должен был находиться Альмарен, сразу поняли сказанное. Да, нас с ним разделяли тысячи, если не десятки тысяч миль, но нужно помнить: в тот момент Арда всё еще была плоской, мы находились на достаточно высокой горе, а наши глаза прекрасно видели то буйство энергий, которое бушевало на месте бывшего царства Валар.

— Дочь, отходим назад… — нервно прошептал я, сразу поняв, что происходит, но было поздно. Словно молнии, из бескрайнего пламени вылетели золотая и серебряная кометы и со всего размаху врезались в темноту… которая, оказывается, скрывала огромную, просто монструозную фигуру с красными, пылающими силой глазами и огромной булавой, каждое лезвие которой было размером с городские ворота Этел-Хурина.

— ТЫ! Как ты посмел?! — взревела золотая молния, мигнув и обратившись огромным сияющим гигантом с широкими плечами, могучими мышцами и золотой бородой, чьи глаза натурально пылали золотым пламенем.

Тулкас явился во всем своем божественном великолепии.

— Тебе что-то не нравится, младший? — спросила Тьма своим вибрирующим, пробирающим до костей голосом. — Я лишь убрал надоедливые фонари, без разрешения построенные на МОИХ землях.

— В этом мире нет ничего, что могло принадлежать тебе, — ответила серебряная вспышка, тоже моргнувшая и явившая в этот мир высокого изящного охотника, облаченного в переливающиеся золотые доспехи и держащего в руках великолепное охотничье копье, словно полностью выточенное из белого дерева. — Ты лишился этого права давным-давно, когда пошёл против воли Создателя.

На что Мелькор, а никем иным эта овеществлённая тьма быть не могла, лишь громко рассмеялся, словно и вправду услышал очень смешную шутку. Но если обычно искренний смех — вещь заразительная и добрая, повышающая настроение всем, кто её слышит, то в исполнении Архиврага это был настоящий ужас. Искаженный, звенящий, грубый, тонкий… Даже объедини я все известные мне языки и слова, их бы не хватило, дабы описать даже десятую долю этого кошмара. У меня и Глориэль аж кровь из ушей пошла, хотя мы находились в тысячах миль от грядущего сражения.

— Право? Ты говоришь о праве, Оромэ, словно ты — не безвольная гончая, на привязи Того, кто молчит в Пустоте, — отсмеявшись, произнес Мелькор, взмахнув своей булавой и снеся целый горный пик. — Я не лишался права властвовать — я давно перерос его. Пока вы строили свои игрушечные сады и развешивали лампы в детской колыбели, я познавал плоть этого мира, делая его более совершенным, развитым, могучим, МОИМ. Ты называешь это "идти против воли Создателя", я же называю это — самому быть волей. Да, Эру бросил семена, но лишь я один решился вспахать эту землю, дабы она взошла. Я единственный кто готов ради нее на все, в отличии от вас, трусливых детишек, лишь выполняющих чужую волю. Запомни, Аромез, Арда больше не принадлежит ни ему, не ваи. Она будет пропитана моим дыханием, она будет стонать под моим голосом. Ибо я никогда не лишался права на этот мир. Я и есть он.

— Это мы сейчас посмотрим! — взревел Тулкас и, разразившись тем самым громовым могучим смехом, в прошлом переломавшим мне половину костей, рванул вперед, дав начало одной из величайших битв на моей памяти.

Буду честен, Белетэль. Описывать битвы Валар — дело не просто тяжелое, а безнадежное. Ибо какие бы сравнения и эпитеты я ни применял, всё это будет лишь серой тенью по сравнению с тем, что творилось наяву.

Забавно, что, вспоминая тот момент, я понимаю: сами Валар были не выше самых низких гор, но казалось, словно их головы почти подпирали небеса. Тулкас — живое пламя ярости, чей золотой смех доносился даже сквозь грохот рушащихся материков, — намертво вцепился в Тень своими мощными руками, отказываясь отпускать. Мелькор извивался, пытаясь окутать золотого великана своей хворью, дабы обессилить и ослабить его, но Астальдо (Доблестный) лишь начинал смеяться и могучим броском впечатывал того в земную кору.

Разрушения были соответствующие.

Удары были такой силы, что по лицу Арды разбегались трещины длиной в сотни лиг. Каждое движение их тел вырывало куски суши, каждая атака осушала озера, любой вздох создавал ураганы. Я видел, как там, на горизонте, огромная равнина вдруг встала дыбом, превращаясь в острый кряж, а на месте другого удара земля провалилась, и туда с ревом, заглушающим гром, хлынули воды Великого моря.

Но нельзя было забывать и про Охотника. Тот, подобно призрачному всполоху, кружил вокруг Врага, постоянно атакуя и пронзая его плоть своим могучим копьем. Одновременно с этим его рог, Валарома, пел песнь гнева, и от этого звука по всему миру лопались камни, а каждый шаг, изящный и выверенный, оставлял на земле всё новые и новые борозды, становящиеся устьями будущих рек.

Это было красиво… и ужасно.

— Папа… — шептала Глориэль, крепко вжавшись мне в живот и надрывно крича, всей своей душой чувствуя крик гибнущего мироздания. — Хватит… Останови их… Миру больно… Всем больно…

Я понимал, что она имела в виду. Остатки той самой Арды, которую я знал и истоптал собственными ногами, стремительно разрушались и перестраивались заново. Горы рушились и вздымались обратно, пустыни покрывались пеплом и леденели, равнины превращались в грязные болота, бескрайние леса уходили под воду, а там, где раньше сияли чистейшие озера, теперь курились вулканы. Даже до нас дошла эта волна, обрушив часть побережья и обнажив море, ставшее примыкать к нашим горам почти вплотную.

— Аха-ха-ха-ха-ха!!! — И всё это под радостный смех Тулкаса и пронзительный свист копья Оромэ, которые не останавливались ни на миг.

Арда трещала по швам, и было видно: еще немного — и эти трое доберутся до её ядра, окончательно то разломав и расколов ее основание на части. Она бы просто распалась на множество осколков, разлетевшихся по всему Эа, лишившись какого-либо намека на жизнь.

Это был бы конец для всех. Окончательный и бесповоротный.

«Нет… Этого не может быть… Только не так», — думал я, с силой прижимая к себе остолбеневшую дочь, как и я, бывшую в ужасе от происходящего.

И тут, словно прислушавшись к моим мольбам, Он наконец решил вмешаться.

— Хватит… — раздался с запада спокойный, негромкий голос. — Остановите разрушения…

Простая команда. Без вложенной силы или угрозы, но стоило ей прозвучать, как битва резко остановилась, а Тулкас и Оромэ сначала бросили недоуменные взгляды друг на друга, а затем — на свои руки, покрытые пылью от раздробленных хребтов.

В наступившей тишине наконец стало слышно, как стонет сама Арда. Гнев двух Валар был праведен, но он довершил то, что начал Враг: остатки того самого, идеального мира были окончательно уничтожены, оставив лишь голые скалы, разломы и вулканы, яркими точками светящиеся по всему Средиземью. Мне даже не нужно было прислушиваться к миру духов, дабы понять — еще один удар, и спасать будет нечего.

— Значит, ты наблюдал за мной, брат. — Самое поганое: Мелькор даже не выглядел потрепанным, выйдя из боя с двумя Айнур целым и невредимых. Он всё так же стоял посреди испепеленных равнин севера, окутанный дымом сожженных лесов, а его тень казалась еще длиннее и гуще, чем прежде. — Так почему же не вмешался? Неужели так боишься сойтись со мной в бою?

С небольшой заминкой, но голос ответил:

— Ты видишь в моем уходе страх, ведь само понятие "созидания" стерлось из твоей сути, брат. Ты считаешь победой пепелище, на котором стоишь, но посмотри под свои ноги. Ты изранил землю так глубоко, что она едва дышит. Еще один удар моего грома, еще одна вспышка твоей злобы — и мы станем властелинами пустоты, ибо Арда просто рассыплется в ничто под тяжестью нашего гнева.

Тут по миру словно прошлась тонкая световая волна, сдувая пылевые облака и открывая вид на редкие зеленые островки, каким-то чудом выжившие в этом безумии.

— Я отступаю не перед тобой, но перед хрупкостью этого мира, — продолжил говорить Король Арды, в чьем голосе отчётливо прозвучали и просьба, и предупреждение. — Моя власть — это не право разрушать, а долг хранителя. Мы уходим, дабы дать израненной земле покой даже под стопами такого тирана, как ты. Правь своими руинами, брат. Но помни: то, что ты называешь своей волей — лишь медленное вымирание всего, к чему ты прикоснулся. Мое же молчание сегодня — это залог. Залог того, что завтра мир снова проснется.

На что темный силуэт лишь ухмыльнулся и взмахнул ладонью, после чего вся тьма, разлитая им по Средиземью, начала стягиваться к нему, открывая вид на тех, кто всё это время прятался в тени.

— Смотрите! Смотрите же, слуги мои, как великие "созидатели" бросают свои разбитые игрушки! — С нескрываемой насмешкой говорил он, указывая своим мощным перстом на запад, где только что скрылись спины Оромэ и Тулкаса. — Мой глупый брат звал этот остров Сердцем Мира! Царством, которое будет стоять вечно! Но теперь он бежит, поджав хвост, туда, где нет ничего, кроме тумана и страха. Его "мудрость" — обычное бегство вызванное страхом. Он будет прятаться и строить стены не для того, чтобы защитить Арду, а чтобы спрятаться от моего величия.

— Гра-а-а-а!!! — взревели появившиеся рядом с ним огромные огненные демоны, которых остальной мир в будущем будет знать как Валараукар — могучие демоны, или балроги. Вот только в отличие от нашего времени, когда появление даже одного из них было бы катастрофой для целого народа, тогда их были сотни. Сотни могучих демонов, хлеставших мир своими бичами и радующихся воцарению их повелителя.

— Манвэ говорил вам, что Средиземье погибло, но на деле — это он погиб как властелин! — продолжал восхвалять себя падший Вала, раскинув руки и купаясь в волнах собственного величия, не прекращая насмехаться над сородичами. — Идите! Ищите себе новый приют в пустоте, возводите стены из песка и надежды. Вы оставляете мне этот мир не из милосердия, а потому что ваши сердца слишком слабы, дабы смотреть на то, что я сотворил с вашей вшивой гармонией. Манвэ не правитель. Он лишь сторож, который бросает ключи и убегает в ночь, едва услышав гром моих шагов.

И, потеряв терпение слушать подобное, с запада прилетела белоснежная комета, ударившая точно в лоб не ожидавшего такого Темного повелителя, заставив того позорно упасть на спину, а корону, защищавшую его голову, расколоться на части, осыпавшись сотнями мелких осколков.

— Элберет! Проклятая Звезда! Ты лишь отсрочила неизбежное! — выкрикнул он истинное имя Варды, с трудом поднимаясь на ноги и обращаясь к своим слугам: — Оставайтесь здесь. Изменяйте и завоевывайте мир для меня, своего Хозяина!

После чего его тело закрутилось, поменяло форму и улетело далеко на север, в сторону Железных гор, где, по моим воспоминаниям, должна была находиться Утумно — его первая крепость и столица, первое пристанище, скрывавшее его от Валар. Его слуги послушно поклонились, а затем бесследно растворились во тьме, которая отныне правила в большей части Средиземья.

— Нам тоже пора идти, дорогая, — сказал я, осторожно взяв дочь на руки и отправившись домой, в долину. Нужно было как следует обдумать увиденное и решить, что делать дальше. Ведь теперь Арда была не прекрасным садом, готовым в любой момент помочь и исцелить, а темной израненной землей, где свободно бродили слуги Моргота.

«Надо хорошенько подумать, что с этим делать», — думал я, продолжая шагать по освещенной огнями долине, кивая полудремлющим животным. — «Нужно удостовериться, что они точно не найдут наш дом, а также составить примерную карту, где мы оказались. Да, сейчас это не играет особой роли, но когда на западе сначала прорастут Древа, а затем появятся звезды… это может сыграть решающую роль».

На этом я было хотел завершить свои размышления, вот только, зайдя внутрь дома и увидев Анариэль, я почувствовал, словно меня пыльным мешком по голове ударили. Слишком необычный свет был у неё в животе, что могло значить только одно.

— Дорогой, — обратилась она ко мне со сложной гаммой эмоций на лице. — Я беременна.

«И наступила Ночь Валар, и свет обратился в прах. Всё, что росло и цвело в радости, замерло в оцепенении, а звери в лесах задрожали, ибо впервые узнали они страх и холод, не согретые более небесным огнем. Мелькор же ушел в свои глубины, и тьма его была плотной, как стена».

Анналы Амана, Истории Средиземья.

— Да, как же не вовремя… — проговорил я, сидя на уступе и привычно срезая кромку перьев, нужных для оперения стрел. Спасибо Скрипу и семейству, делящимся со мной всем необходимым.

Сама новость, на удивление, не стала для меня особой неожиданностью. Ведь и я, и Анариэль были искренне счастливы, глядя на растущую Глориэль, и подспудно желали, дабы рядом с ней бегали еще одни маленькие ножки, составлявшие компанию старшей сестре. Ведь и эльфы, и люди, и гномы, и даже орки не могут жить одни. Мы собираемся в стаи, вьём города, основываем государства. И растить ребенка без сверстников, в компании разумных зверей и взрослых, которые постоянно пропадают за работой, было не самой лучшей идеей.

Да, мы с женой помнили, что со дня на день должна была начаться катастрофа, способная похоронить под собой большую часть Арды, вот только она всё не наступала, дочь росла, жизнь текла своим чередом и даже не думала меняться. Вот, видимо, Анариэль и подумала, что, может, повезет и новое дитя еще успеет застать эру Светильников, запечатлев её свет.

Но закон подлости решил иначе.

И теперь ребенок рисковал родиться в эпоху, не знавшую даже света звезд, став не просто мориквэнди, а той, кто не видел никакого света. Как это на ней скажется — мне даже представить страшно.

«Я тоже хорош», — подумал я, устало растерев лицо ладонями. — «Не заметил, как потерял частичку собственной силы. Дурак, не способный уследить даже за своей фэа».

Сейчас, вспоминая те далекие дни, я понимаю, что занимался бесполезным самоедством. Ибо сила, потребовавшаяся для зачатия моего второго дитя, для меня была мелкой искоркой на фоне огромного, раскочегаренного пожара. Тут нужно немного пояснить: многие знают, как происходит рождение потомства среди нашего народа, но не знаю пары важных особенностей. Да, часть про "родители делятся собственной силой, и от её количества зависит, сколько детей будет у пары" полностью правдива, но...

Со стороны это создавало иллюзию, будто оба супруга задействованы в равной мере, но это было не так. В реальности большая часть нагрузки ложилась на хрупкие плечи матери, которая не только должна была зародить в своем чреве новую жизнь, но и подпитывать её во время беременности. Из-за этого женщины нашего народа истощались гораздо сильнее и были больше подвержены увяданию и последующему угасанию.

Тут даже далеко за примером ходить не нужно: Финвэ и Мириэль, родители самого Феанора. Если Мириэль сразу после рождения сына натурально выгорела и угасла, покинув собственное тело и одной из первых отправившись в чертоги Намо, то у Финвэ, кроме Феанора, были такие сыновья, как Финголфин и Финарфин, по силе не сильно уступавшие старшему братцу, и дочь Иримэ, судьба которой тоже заслуживает отдельной повести. И после этого он не обессилел, не превратился в старую развалину, а оставался сильным и могучим эльфом, единственным, кто не побоялся выступить против Мелькора, нанеся ему пару неприятных ран. По крайней мере, так было по первоначальному сюжету Профессора.

По этой же причине число женщин-воительниц среди нашего народа, в отличие от людей, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждый раз это были барышни, мало чем уступавшие величайшим из героев эльфов, такие как Альтариэль или моя старшенькая.

Так к чему я всё это?

Вместо того чтобы жалеть себя и распускать нюни, нужно было придумать, что делать с грядущим рождением ребенка, дабы он на всю жизнь не остался погруженным во тьму, как какие-нибудь твари Моргота. В то, что к этому времени на западе зацветут Древа, я не верил, ибо примерно помнил хронологию этой эпохи: с момента гибели Светильников и до расцвета Тельпериона должно было пройти более пяти десятилетий нынешней эры или, если переводить их на солнечные года, больше пяти веков.

Огромный срок, даже по меркам эльфов.

Да, освящённый источник мог помочь в этом деле, но всё-таки это была вода, а не живой свет, а того сияния, которое я могу создать с помощью собственной силы, могло и не хватить, дабы напитать душу новорожденного.

«Дьявол… Что же делать?» — думал я, до боли в висках вцепившись в волосы, рискуя вырвать из них несколько клочков.

— Что с тобой, друг? — послышался рядом заводной клёкот Скрипа. Уйдя в собственные размышления, я совсем забылся и даже не заметил, как тот приземлился мне на плечо.

— Думаю, — ответил я, не видя смысла врать. Да, грядущая проблема была моей и только моей, но на то и нужны были друзья, дабы рассказать им обо всём, что тебя гложет, ничего не скрывая. Вдруг советом помогут или хотя бы подбодрят? — Слушай…

Сам рассказ не занял особо много времени. Спасибо осанвэ и нашему долгому знакомству, но по итогу Скрип тоже хорошенько задумался, подперев пером клюв.

— Есть идеи? — не ради ответа, а ради самого вопроса спросил я.

— Да, — неожиданно чирикнул он, заставив моё лицо вытянуться от удивления. — Но для этого мне нужно найти Валар. Быстро.

— Уверен? — уточнил я, мыслеобразом отправив ему картину огромных великанов, которые сейчас были очень заняты, своими руками отстраивая горную цепь Пелори — границу и главную защиту их нового дома. — Не думаю, что сейчас они смогут помочь.

— Смогут, — уверенно воскликнул он, одним махом взлетев, и посмотрел мне прямо в глаза. — Друг Эстандир, пообещай мне одно. Когда придёт время рождения, выведи своё дитя наружу, дабы её глаза смотрели точно на небо.

— Ты уверен? — спросил я, не понимая, к чему он клонит. — Может, всё же останемся в гроте? Там и свет, и тепло… и тьмы почти нет.

— Нет. Только небо. Нужно спешить. Срочно! — мотнув головой, воскликнул Скрип. — Только снаружи. Только на небо. Пообещай, если веришь мне.

— Хорошо, — ответил я, через силу переборов сомнения и решившись довериться своему другу. Наверняка у него была причина не говорить о собственной задумке, поэтому, кивнув и направив свет к языку, я поклялся на собственной фэа и хроа, что в нужный день всё будет так, как он хотел.

После чего Скрип радостно чирикнул, сделал петлю, метнулся к ближайшей поилке с освящённой водой, которую мы использовали в качестве лампы, осушил её до дна и улетел на запад, в темноту, не сказав никому ни слова. Ни мне, ни даже собственной жене и детям, которые даже не подозревали, КУДА решил отправиться их отец.

Нам оставалось лишь жить и ждать, когда он вернется, дабы свершить свою задумку.

* * *

Сама жизнь нашей небольшой семьи после падения Светильников претерпела сильнейшие изменения. Раньше, когда свет Ормала питал и согревал нас, придавая сил и прогоняя любой намек на истощение или холод, всё было иначе, теперь же приходилось решать проблемы с стужей, голодом и быстрым истощением сил. Из-за этого приходилось переучиваться, привыкать экономить силы и шить более теплую, защищенную одежду, используя десятки слоев льна, пропитанные рыбьим клеем, и костяные и деревянные пластины — как это делали одни удивительные восточные воины моего старого мира, исповедующие свой уникальный, очень жесткий кодекс.

Для чего это было нужно?

Ради грядущей разведки. Да, благодаря эльфийской выносливости и превосходству фэа над хроа, наши запасы, сделанные еще до падения, позволили бы прожить еще несколько веков, если не тысячелетия (если особо экономить и злоупотреблять водой из источника), но тогда бы пришлось залезать в закрома, брать семена и плоды, оставленные на будущие посевы, и лишать себя одного из последних напоминаний о Прекрасной эпохе.

Нужно было узнать, как изменились окружающие долину горы, что произошло с их обитателями (может появились новые?), и самое главное — узнать, какие пути ведут в мой дом, дабы их разведать, укрепить или спрятать, чтоб ни одна тварь Мелькора не сумела его найти.

Звучало это так себе, учитывая не маленькие размеры долины, но я помнил другой яркий пример подобного — Гондолин, Скрытый город, который существовал прямо под носом Врага больше пяти веков и пал лишь по вине одного завистливого предателя. Да, горы Эхориата, где был спрятан тот город, охраняли Великие орлы, не давая летающим тварям Мелькора провести нормальную разведку, но и те намеренно искали город, уже зная о его существовании после Битвы Бессчётных Слёз. О нашем же существовании силы Тьмы даже не догадывались, а значит намеренных поисков можно было не бояться.

Правда, от случайности не застрахован никто, поэтому вместе с созданием системы ламп с помощью освящённой воды были сплетены и многочисленные зонтики и навесы, дабы не пускать свет наверх, выдавая положение долины. Это была тяжелая и долгая работа, в которой оказалась неоценима помощь наших скворцов, но это того стоило.

Ведь в дальнейшем, когда над долиной пролетела первая стая нетопырей — летучих мышей-разведчиков Мелькора, те ничего не заметили. А когда одна из них спустилась слишком низко, заметив отблески воды, её в полете сбила Глориэль, к тому моменту освоившая стрельбу из лука на весьма достойном уровне.

Честно? В тот момент я сильно испугался. Всё же гибель одного из сородичей могла насторожить слуг Врага, но я забыл, что на самом деле объединяло это отвратительное воинство.

Страх и ненависть.

Страх перед Мелькором, исказившим их природу и обрекшим на вечные мучения, и ненависть к самим себе, неполноценным и сломленным. Им было плевать, что произойдет с их сородичами. Плевать, кто из них погибнет. Плевать, как они погибнут. Им важно было только одно — нести страх и смерть по воле своего господина.

Но это я узнал позже, когда начал на постоянной основе ходить на вылазки наружу. Сейчас меня ждал первый, пробный выход, обернувшийся таким количеством проблем, что даже вспоминать не хочется.

Первой и главной проблемой стало зрение, а точнее — его полное бесполезность. Это раньше, пока сияли Светильники, я мог видеть на многие мили вдаль, распознавая узор на листочке, росшем в паре лиг, но сейчас, когда в Арде не осталось ни единого источника света, все это стало тщетным. Нужно было что-то делать. Срочно.

Первой идеей было создание этакого ручного фонарика: взять каплю из источника, накапать её в рыбий пузырь и носить с собой. На что Анариэль только посмеялась и постучала пальчиком по лбу, где у нас сияли наши Calahen — Светлые очи, подарки Бомбадила, которые по одному приказу могли засиять так, что некоторые людские маяки позавидуют.

Однако, всё хорошенько обдумав, я понял, насколько эта затея была глупой. Сиять в месте, где нет другого света и бродят слуги Врага? Более глупого способа самоубийства было сложно придумать.

Значит, нужно было научиться ориентироваться в темноте не выдавая себя, и тут я знал только два способа: отточить оставшиеся чувства до состояния, когда глаза мне будут уже не нужны, или воспользоваться миром духов, бывшим точным отражением реального мира. Звучит легко, не так ли? Особенно зная мою природу, но это было далеко не так.

Отрешиться от зрения, довериться слуху, обонянию, осязанию, вкусу (та же тень оставляла неприятный прогорклый привкус на языке) и собственному чувству мира было очень тяжело, учитывая, насколько невероятными были мои глаза. Однако это было лучше, чем переключаться на мистическое зрение и видеть изнанку мира, в которой творился форменный ад.

Раньше я любил найти какое-нибудь красивое и живописное место, присесть, а затем долго смотреть вперед, меняя мир физический на мир духовный. Наблюдать, подмечать и сравнивать отзвуки эха Великой Музыки, оттенки небесного и земного света и даже ощущения, когда очередная струна, гуляющая по мирозданию, проходила сквозь меня. В будущем это даже помогло в освоении магии, ведь, зная, как устроен эталон, гораздо легче убрать любые поломки и искажения.

Теперь же, после падения Светильников и ухода Валар на Запад, изнанка была похожа на скомканное и перекрученное полотно, на котором искусный мастер в начале выткал целый мир, а теперь его медленно заливают кислотой-тьмой, растворяя, стирая и обесцвечивая целые куски оригинала.

Мне даже физически было тяжело за этим наблюдать. Ибо и эльфы, и люди, и гномы, вне зависимости от их возраста, пола или воспитания, поголовно были созидателями. Теми, кто искренне любил творить, создавать нечто новое — и не важно, что это было: поле засеянной пшеницы, новое украшение из злата и рубинов, мастерски написанная картина, белокаменный дворец, рукописная драма и даже идея, существующая лишь в разуме знающих о ней людей. Такова была наша природа. Таковыми нас создал Эру по Своему образу и подобию.

И сейчас, прямо на моих глазах рушилась основа идеального мира, задуманного и созданного Существом, на много порядков превосходящим любого смертного, Майар и Валар вместе взятых.

В тот момент я по-настоящему понял, что значили слова Профессора: "Они устали от этой жизни и потухли, уйдя в покои Мандоса, подальше от зла этого мира". Когда на твоих глазах постоянно и необратимо рушится идеал, а ты ничего не можешь с этим сделать… Это ломает даже самых сильных. Хочется уйти, забыться, перестать страдать…

Тьфу ты… Извини, Белетэль. Опять начал ворчать, как старый дед, коим я и являюсь.

Но вернемся к моей первой разведке. На то, чтобы научиться сносно ориентироваться в темноте, используя другие чувства и мистическое зрение, мне понадобилось достаточно времени — настолько, что Анариэль провожала меня уже с успевшим округлиться животом. В поход я шёл в готовой тканевой броне, с копьем, луком, колчаном стрел, небольшой головкой сыра, котомкой хлеба и сотой меда, запасом бинтов и травянистых мазей на основе мяты и мелиссы, а также небольшой тыквой-горлянкой, доверху наполненной освящённой водой. Одним словом — всем, что могло понадобиться тому, кто почти ничего не ест и может не спать.

Сам выход чуть не окончился для меня плачевно. Шагая по той единственной тропе, ведущей в долину, я чуть не сорвался вниз, ведь земля там осыпалась, оставляя лишь тонкую, в полстопы, тропинку, по которой даже эльф пройдет с трудом. У меня кое-как получилось, но стоило мне попасть в небольшое ущелье, которое вело прямо к подножию горы, как мне в ногу вцепились две пары острейших клыков.

— Хс-с-с-с… — прошипел я, используя осанве, чувствуя, как онемение начинает распространяться по ноге, а ярко-желтая змея длиной с мою руку, с черными полосами на хребте и по бокам, и не думала меня отпускать. — Ты что творишь?!

— Хс… Убить. Отравить. Сожрать, — шипела она, дергая хвостом и продолжая впрыскивать в моё тело яд, который на изнанке выглядел как черная мутная гадость, сосредоточенная в клыках и мешочках её головы.

— Ты дура? — воскликнул я, не паникуя и с силой нажимая ей на челюсть, дабы разжать зубы. Та сначала растерялась и попыталась ударить меня по лицу хвостом, но, поняв нашу разницу в размерах, а также чувствуя, как мой внутренний свет стремительно выжигает заразу, успокоилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Кто ты? Не зверь. Не добыча. Не слуга Изменяющего. Нет, — лепетала она глухим напуганным голосом. — Хищник. Сильный хищник. Убьёшь? Съешь?

— Нет. Просто путешественник. Есть я тебя точно не собираюсь, — ответил я, доставая из-за пояса флягу и поливая рану светящейся водой, дабы ускорить заживление.

Гадюка же, увидев светящуюся воду, в оцепенении замерла, с шоком наблюдая за каждой каплей, стекающей по моей коже и мгновенно впитывающейся в землю.

— Этот свет… Я помню его… — разрыдавшись, прошипела она, глядя на меня заплаканными, полными надежды глазами. — Он грел. Давал силы. Без него холодно. Голодно. Где ты его нашел?

— В моем доме. Там его достаточно, — ответил я, немного мигнув своим Светлым оком, выдав немного собственного сияния, мало чем уступающего по силе Ормалу. — Я даже могу взять тебя с собой, если расскажешь, что произошло после падения. Почему ты на меня напала? Твоё племя никогда не нападало на тех, кого не могло съесть. И откуда у тебя эта гадость в клыках? Она не принадлежит Арде.

— … — На мгновение змея замолчала, словно собираясь с силами, а затем начала свой рассказ:

— Вначале было плохо. Я ничего не видела. Ничего не чувствовала. Просто лежала на камне и ждала, когда земля перестанет дрожать и вновь станет тепло. Не помогло. Стало только хуже. Холод. Не как после воды. Хуже. Пробирающий до костей. Замедляющий. Смертельный… Пришлось ползти. Искать теплую пещеру. Драться с братьями и сестрами. До крови. До смерти.

На этом моменте в её шипении что-то отчетливо дрогнуло, а я почувствовал, как у меня ёкнуло сердце. Столько боли и ненависти к самой себе было в её словах, что я в очередной раз поклялся себе: если появится возможность, то я припомню Мелькору всё. Начиная с его самых крупных злодеяний вроде уничтожения Светочей, заканчивая такими маленькими и тихими трагедиями, как у этой бедной змейки.

Вот только её рассказ и не думал заканчиваться.

— После этого пришел голод. Не такой, как раньше. Глубокий. Невыносимый. От которого всё внутри скручивало, а в голове оставалась лишь одна мысль — есть. Сейчас. Немедленно. Немногие мыши и птички кончились быстро. Потом были яйца и детеныши… А затем пришло время своих…

— Неужели ты?.. — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Учитывая, что в старой Арде змеи никогда не охотились на птенцов и не крали яйца, считая это ниже собственного достоинства (да, звучит странно, но мы говорим о разумных животных, созданных Йаванной Кементари — самой милосердной из всех Валар), ей уже было тяжело, а после этого — перейти к каннибализму…

Честно? Я бы не выдержал.

— Нет, — покачав головой, ответила гадюка. — Я не смогла. Уползла. Решила, что лучше умереть. На своих условиях.

— И? — уточнил я, кивая на выдающиеся клыки, с которых продолжали капать мелкие капельки яда.

— Меня нашел ОН. Слуга Тёмного повелителя. Прекрасный. Сияющий. Пахнущий скалой и горячим деревом, — отчетливо вздрогнув, произнесла змея, повесив голову. — Он долго смотрел на меня, а затем назвал это интересным. Сказал что-то про порядок и велел правильно использовать его дар. После чего дал мне их — клыки, способные убить любого врага.

— И как тебе? — вздернув бровь, спросил я. — Помог тебе этот дар?

— Не-е-е-ет… — ни мгновения не сомневаясь, прошипела она, замотав хвостом. — Голод стал еще сильнее. Жажда тоже. Убивать, есть, спать, опять убивать… Даже сейчас я едва сдерживаю себя, чтобы не кинуться.

Тут на камень упала еще одна слеза, а её глаза наполнились такой решимостью, словно она сделал свой выбор и от него ни за что не отступит.

— Прошу тебя, Хранитель Света. Помоги мне. Спаси моих детей. Их кладка неподалеку, — сказала она, дернув головой в сторону небольшого кряжа, начинавшегося после выхода из ущелья. — Я не хочу, чтобы они жили в темноте. Не хочу, чтобы они стали чудовищами, не способными усмирить свой собственный голод…

— А как же ты? Что будет с тобой? — недоуменно переспросил я, даже ослабив хватку и рискуя получить еще один внезапный укус.

— Я хочу освободиться. Перестать бояться. Убей меня. Прошу, — ответила змея, посмотрев на меня своими узкими желтыми зрачками, в которых плескалось столько боли, что меня оторопь взяла. — Я не хочу так жить. Не хочу убивать просто так. Но этот проклятый дар гонит меня вперед. Не дает остановиться. Пожалуйста…

Сказать, что я был в шоке, значило сильно преуменьшить те эмоции, которые обуревали меня в тот момент. Одно дело — читать книги, где этому моменту уделено всего пара строчек, другое — видеть собственными глазами и слышать собственными ушами. Да, кто-то может сказать, что это просто дикие животные, чья судьба — либо стать добычей, либо помереть от старости, проиграв более сильному противнику, не оставив никаких следов. Вот только каждый из них был разумен. Они могли любить, размышлять, искренне радоваться и горевать, злиться и прощать, и вместе с этим продолжать жить, на полную отыгрывая ту судьбу, которую предначертал Эру.

«Чертов Мелькор. Чертова Тьма. Чертов Илуватар, если ты и вправду это задумал», — думал я, кривясь и пытаясь придумать хоть один выход, способный помочь бедной змейке, который, на удивление, нашелся довольно быстро.

— Так, никого убивать не буду. Поступим по-другому, — сказал я, откладывая беднягу в сторону и доставая небольшой стакан, наливая в него немного освященной воды. — Пей и не сопротивляйся. Остальное я сделаю сам.

Та не стала ничего возражать, послушно засунув мордочку в воду. Влага потекла по телу, даруя покой и успокоение, но не решая главную проблему — тот смертельный яд и сопутствующее ему "проклятие". Силу нужно было направить, задать ей нужную команду, что было уже моей заботой.

— Cálë Ormal, laurëa ar poica... (Свет Ормала, золотой и чистый...) — слова, первозданные, несущие в себе все собранные мной эмоции, полились в этот мир, резонируя с моим внутренним светом и фэа, концентрируя и направляя силу падшего Светильника. Всё ради того, чтобы если не изгнать, то хотя бы нейтрализовать сей темный дар:

Á tula tanna, á ferya i mavo.

(Приди сюда и освободи то, что в оковах.)

Envinyata hrowa, á ranya lúvë,

(Обнови плоть, изгони подкравшийся мрак.)

С каждым словом, с каждым звуком сияние всё усиливалось. Тело бедной змеи начали сотрясать мощнейшие судороги, а из пасти вырвался тихий, почти неслышный хрип, полный боли. Но она лежала. Терпела, до хруста сжав челюсти.

Á lava i hlaru, á pusta nárë.

(Растопи яд, уйми этот жгучий огонь.)

Uncalëa sanda, morna lantalë...

(Тёмный дар, черное падение...)

Á herya i hlancë, á anta cálë.

(Исцели зубы, наполни их светом.)

Змея прекрасно понимала, насколько важным было происходящее. Прямо на её глазах сквозь её светлую блестящую чешую начала бить черная маслянистая дымка, полностью сгоравшая, стоило моему Оку окинуть ее внутренним светом.

Vanya i loxo, á pusta i quellë,

(Пусть уйдет отрава, пусть прекратится увядание.)

Á anta cuilë i vanya nancë.

(Даруй жизнь этому прекрасному созданию.)

И это принесло свои плоды. Стоило прозвучать последним словам, как из глотки бедняжки вырвался антрацитово-темный склизкий комок, в котором была сосредоточена вся та тьма, которую в неё поместили и которую она успела взрастить.

Исцеление было завершено.

Хвать…

Легким движением руки моя ладонь хватает вышедшую наружу гадость, резко сжимая её и мощным импульсом сжигая. Вот только я недооценил тот дар, который неизвестный решил дать безымянной змейке.

Это была не просто тьма, а маленький, в сотни раз меньше песчинки, кусочек души, через который я на мгновение смог увидеть его обладателя.

Высокий, светловолосый, прекрасный, мудрый, ратующий за порядок и силу. Он стоял на вершине холма и на пару с Аулэ пел величественную песню, от которой вздымались горы, чьи пики уже терялись в облаках. Казалось — вот он, идеал, достойный искреннего восхищения, но я видел его душу. Видел те ростки тьмы, которые уже дали первые всходы.

Мне не нужно было быть гением или мудрецом, дабы узнать его. Хватило лишь знания книг Профессора, и понимание, кто оказался передо мной, пришло само собой.

— Ну здравствуй, Майрон… — прошептал я, чувствуя, как на лице сам собой появляется звериный оскал. — Не думал, что встречусь с тобой столь скоро...

«Она знакома с печалью и оплакивает каждую рану, что нанес Арде Мелькор, исказив её... Но плачет она не о себе; и те, кто внимает ей, учатся состраданию и стойкости в надежде. Ее чертоги — на западе Запада, на самых границах мира... она чаще посещает чертоги Мандоса, что стоят рядом с её собственными; и все те, кто ждет в Мандосе, взывают к ней, ибо она приносит силу духу и превращает скорбь в мудрость»

Глава «Valaquenta», Сильмариллион.

Весь путь до кладки, сбор яиц Кшассы (оказывается так звали спасенную мной змею) и возвращение обратно в долину через узкий разлом не заняли много времени. Всё это я делал аккуратно, без спешки, опасаясь, что любое неосторожное движение может нанести вред нерожденным детенышам змейки.

В них, кстати, тоже чувствовалась та самая тьма, что была в их матери, но проникла она гораздо глубже, из-за чего пришлось сначала долго отмачивать их в воде источника, которая одновременно и не давала им задохнуться, и изгоняла проклятие, наложенное Сауроном, а затем отдавать в опытные руки дочери, сумевшей своей магией направить силу в правильное русло.

Удивительно, но сама "встреча" с падшим Майя не особо меня зацепила или обеспокоила. Да, он точно почувствовал уничтожение частички собственной души, но она была настолько мала и незначительна, что вряд ли тот даже обратил на это внимание.

Что же касается самого увиденного воспоминания, то в будущем оно могло сослужить мне неплохую службу. Да, в моем первом мире именно Саурона считали главным злодеем Средиземья и опасным колдуном, способным творить страшные чары и ковать могущественные артефакты, но было правдой только отчасти.

Для начала нужно было понимать: насколько бы ни был силен Майрон, не уступавший по силе Ильмарэ и бывший одним из самых способных слуг Аулэ, по сравнению со своим господином он лишь искра на фоне полноценного костра. Как бы он ни пыжился, как бы ни старался, как бы не промывал разумы своих последователей, но собственными силами он не мог устроить катастрофы вроде крушения мира или затопления отдельных материков.

Его талант — это терпение, хитрость, красноречие, актерское мастерство и умение лгать настолько филигранно, что даже с помощью осанвэ невозможно было это почувствовать. В совокупности это делало его едва ли не опаснее его нынешнего господина, хоть и умевшего работать языком, но весьма топорно и недальновидно.

Однако был у этой силы один важный недостаток — знание.

Когда ты знаешь, какое чудовище скрывается под маской искуснейшего из Майяр, большая часть его уловок и ухищрений теряли свою силу, становясь практически бесполезными.

Да, он может менять личины и притворятся кем угодно, но, буквально "подержав" в руках его душу, я смогу в любой момент её узнать, даже используй он всё своё мастерство для сокрытия.

Возвращаясь к Кшассе. К сожалению, вода не смогла полностью убрать тьму из её тела. Она скорее её растворила, осветлила, сделала мягче, нейтральней. Отныне её тело выделяло не смертельный яд, требовавший огромного количества сил и способный прикончить ее саму, а лишь парализующую сыворотку, расслаблявшую мышцы и убивавшую лишь при таких дозировках, когда змейке пришлось бы впрыснуть содержимое обоих мешочков.

Её радость от этого было трудно передать словами. Ведь, будучи существом светлым и добрым, не терпящим лишних смертей, она не хотела продолжать быть убийцей, травящей любого, кто попадется ей на глаза.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал я ей, когда её яйца были очищены и уложены рядом с очагом, дабы согреться и подготовиться к грядущему вылуплению. — Дождись, когда твои малыши появятся на свет, воспитай их, а затем можешь впасть в вечный сон, дожидаясь, когда придет новая эпоха.

— Нет, — почти сразу ответила змея, помотав головой. — Я не уйду в спячку. Вместо этого, прошу, возьми меня с собой.

— Зачем? — недоуменно спросил я, не понимая, почему она стремится вернуться туда, во тьму и холод.

— Там остались множество моих друзей, слабых и отчаявшихся, — высунув язык, прошипела она, прикрыв глаза. — Я хочу помочь им. Дать им шанс вернуться к свету, пока разум их не покинул, а когти, клыки и бивни не пропитались кровью невинных.

На что я мог лишь согласно кивнуть, полностью признавая правдивость ее слов.

Да, будь на моем месте кто-то другой, то мог бы возмутиться, ведь сказанное звучало слишком высокомерно и необдуманно. Спасти других зверей, вернуть их к свету, дать место в долине… А мнение хозяина этой долины ты спросить не забыла?

Что, если я не хочу никого спасать?

Что, если мне не нужна здесь обуза, способная привлечь слуг Мелькора или внезапно напасть, как это сделала ты сама при нашей первой встрече?

Только нужно понимать: лежавшее тогда передо мной создание было ребенком Вечного Дня, одним из самых чистых и добрых существ за всю историю Арды. Она искренне хотела помочь и даже не думала, что другие на ее месте могли бы поступить иначе.

Это была ее суть. Ее сущность, которую не смогли поколебать даже месяцы жизни в бесконечной тьме и поедание себе подобных.

Поэтому вскоре мной были собраны вещи для новой вылазки, и, повесив Кшассу на шею, я отправился наружу, прямиком в темноту. Спасать тех немногих детей Вечного Дня, кто еще не погиб и остался в своем уме.

Вначале поиски были удачными: за каждый заход я приводил обратно по несколько живых существ, зачастую сначала пытавшихся атаковать меня, но быстро получавших по макушке и, испив немного освященной воды, приходивших в себя. Истории у них были одна хуже другой.

Кто-то был вынужден драться за кости, раньше никому не нужные. Кто-то убивал сородичей и их детенышей, дабы освободить себе территорию. Кто-то самолично бросал собственных детей, понимая, что слабым в этом новом и жестоком мире не выжить. А некоторые насекомые, в основном пчелы, заставляли своих трутней жалить других до смерти, дабы добыть хоть немного мяса и прокормить их королеву.

Всех их я подбирал, отпаивал водой из источника, успокаивал, а затем переносил в долину, давая надежду пережить этот кошмар и дождаться появления нового, более дружелюбного мира.

Рыси, пчелы, гиены, птицы, землеройки и даже один крупный багровогривый лев, ради переноса которого пришлось будить часть стада Брыка и брать с собой Глориэль, ибо без нее мы бы эту тушу через разлом не перенесли.

Немалую помощь в этом деле оказала Кшасса, а точнее — ее новый яд. Позволяя обездвиживать и расслаблять мышцы, он стал идеальным средством для моей несмертельной охоты.

Метод был прост: заранее заметить зверя (за что спасибо ее темному зрению), обмазать наконечник заранее сцеженным ядом, а затем выстрелить, обездвижив цель и не беспокоясь, что в последний момент она может кинуться и оставить несколько мелких шрамов. Это очень помогло, особенно при встрече с крупными хищниками, такими как тигры, волки или лошади, чей укус мог бы стать для меня смертельным.

И да, насчет последнего я не шутил. Тот шрам на ключице мне оставил один дикий мустанг, едва не потерявший рассудок.

К сожалению, такие вылазки не могли длиться вечно. С каждым разом мне приходилось уходить все дальше, все чаще забираться в самые глубокие и темные места, все лучше прятаться от слуг Врага и прилагать все больше сил, дабы успокоить и убедить безутешных созданий, среди которых все реже попадались дети Прекрасной эпохи.

Ничего удивительного, что в какой-то момент их не осталось вообще, а им на смену пришли их потомки. Не знавшие света, тепла, родительской любви и ласки, они были дикими, неуправляемыми, агрессивными, лишенными даже крупицы разума, которую раньше можно было углядеть даже у самого маленького муравья.

Это печалило, злило и, как бы ни было стыдно это признавать, развязывало мне руки.

Раньше, после встречи с Пумбой, я не мог заставить себя поднять руку на других животных. Ведь каждый раз, стоило мне всмотреться в их глаза, я видел чистый, незамутненный страхом и ненавистью взгляд, пробиравший до костей.

Сейчас же то время это ушло. Исчезло, оставив лишь побитых жизнью и тьмою созданий, вынужденных выживать в постоянной борьбе против тварей Мелькора и друг с другом. Для них я уже не был частью природы, которую не нужно было трогать или с интересом изучать.

Нет.

Для них я был в первую очередь врагом и только во вторую — добычей, которую нужно сначала убить, а затем, если получится, съесть.

Именно это освобождало меня от оков. Давало моральное право наконец наложить стрелу на тетиву и отпустить ее в полет в сторону побитой косули, в тот момент доедавшей небольшой подкопченный корешок. Тетива звякнула, воздух свистнул, а до моего обостренного слуха вскоре донеслось, с каким чавкающим звуком моя каменная стрела врезается в плоть, пробивает горло и выходит наружу, обрывая жизнь бедного зверя.

Да, это первое убийство дало нашей маленькой семье многое: шкуру, мясо, рога, жир, жилы, копыта и кости. Даже ливеру я нашел свое применение. Вот только мясное рагу, приготовленное мной со специями, солью, травами, картошкой, грибами и сыром, после стольких стараний, показалось настолько пресным и одновременно с этим — приторным, что я лишь через силу заставил себя доесть, дабы не обесценивать эту жертву.

Именно с того времени, Белетэль, мясо среди нашего народа стало символом траура и печали, а есть мы его старались как можно реже, насколько это позволяла природа.

Но не нужно думать, что только этим отметились мои многочисленные вылазки за пределы долины. Новый мир, хоть и был ужасен, утопая в грязи, копоти, крови и огне, однако смог преподнести и другой, уникальный дар.

Это случилось за несколько месяцев до того, как подошёл срок беременности Анариэль. Я привычно исследовал очередной скальный кряж, расположенный в паре десятков лиг от долины, внимательно осматривая скалы, отмечая пещеры, лежки, редкие островки грибов и зелени, а также гнезда тварей Мелькора, скрупулёзно занося всё это в самодельную карту, когда мой башмак неожиданно соскользнул с края скалы, чей рельеф сильно отличался от привычного.

Это сильно меня заинтересовало: новый материал всегда мог пригодиться, и следовало его внимательно изучить. Мое третье око тускло вспыхнуло, и в его слабом свечении я увидел нечто странное. На изломе камня проступал наплыв — тяжелый, тускло-серый, с каким-то маслянистым блеском. Я потянулся к нему, ожидая почувствовать привычную шероховатость гранита, но пальцы уперлись во что-то невероятно твердое, монолитное, без единого слада пор и вкраплений.

Это не было похоже на камень. Нет… Это было нечто иное, отчего моё сердце забилось чаще.

Металл. Мой долгожданный металл, который я никак не мог найти во время эпохи Светильников.

Хвать…

В тот момент я сразу схватил ближайший булыжник и со всей дури ударил по выступу. Камень разлетелся в щебень, а на сером наплыве осталась лишь блестящая вмятина, разом подтверждая все мои догадки.

«Это точно металл, — думал я, поднося к носу маленький кусочек и вдыхая его запах. — И не простой. Запах крови… Это железо. Точно железо».

Против воли на моем лице проступила улыбка. Невольно я вспомнил их — свои любимые инструменты. Стальные ножи, сковородки, лопатки, казаны… а также топоры, пилы, гвозди, молотки и клещи. Всё то, что делало мою жизнь лучше тогда, в прошлом мире, и могло сделать то же самое сейчас. Особенно сейчас.

Эх, Белетэль, ты просто не представляешь, какое это мучение. Каждый раз очищать шкуру от мяса и жира с помощью каменного ножа. Или рубить им же древесину, стирая до крови даже мои, привычные к такой работе, пальцы. Этот кусок, который я держал в руках, мог изменить всё. Улучшить жизнь, дать новые инструменты, оружие, броню, в конце концов.

Так что этому слитку металла я был рад, как ребенок — сладостям.

Тем не менее, следовало признать — мои знания в металлургии были очень скудными и поверхностными, ограничиваясь парочкой исторических фактов, знанием законов мира и основами подбора сталей для ножей, требующихся на кухне. Но я не отчаивался. Да, мне было неизвестно, как построить доменную печь или как правильно закалять сталь, но той основы, которая была мне известна: "если долго дуть на угли, то они раскалятся и смогут плавить железо, а если добавить к нему немножко угольной пыли или другого металла, то оно станет лучше", — должно было хватить для дальнейшего развития. Тут как с луком: зная только пару фактов и имея достаточно материалов, времени, энтузиазма и понимание итогового результата, я мог создать оружие, которое в будущем не уступит даже творениям учеников Аулэ. Ведь мой опыт будет опережать их даже не на столетия, а на целые тысячелетия, если мерить время по солнечным годам.

Так и начались мои первые попытки войти в кузнечное мастерство.

Для начала я решил закончить ту печь, которую начал складывать еще во времена Светильников в одной из пещер. Пришлось, конечно, повозиться в поисках нового источника глины, но вскоре первые кирпичи начали появляться на свет.

Именно из них был сооружен круглый закрытый колодец, хорошенько промазанный глиной, дабы весь будущий жар оставался внутри, а не уходил наверх через заранее продолбленную дыру.

С ней тоже вышла отдельная история. Изначально я планировал долбить проход самостоятельно, с помощью палки из железного дерева и киянки, но быстро понял тупость собственной идеи. Да, в гроте, в котором мы жили, было несколько небольших отверстий, в былые времена служивших и световыми воротами, и своеобразными окнами. Вот только кузницу я планировал сделать внутри одного из отнорков в глубине пещеры, где для создания дымохода пришлось бы продолбить больше сотни футов породы.

Я уже было расстроился и думал разбирать свое творение, дабы перенести его наружу, как вспомнил, что среди спасенных мной животных были одни интересные создания.

Трубкозубы.

Удивительные существа, напоминающие крупных, размером с собаку, горбатых мышей с заячьими ушами и свиным пятачком, способные с помощью своих когтей рыть узкие и, самое главное, длинные норы даже в горах. До сих пор помню, сколько сил мне понадобилось, дабы их найти, а затем убедить уйти со мной, покинув подступы дремлющего вулкана, готового в любой момент взорваться.

Именно они прокопали нужную мне дыру, ставшую дымоходом, после чего… началась подготовка к грядущей магии. Горн был собран, железо натаскано, уголь притащен с многочисленных пепелищ, камни-молоты подготовлены — а это значило, что всё готово к работе.

В первую очередь я раздувал пламя: красное, горячее, обжигающее, но этого было мало. Да, оно получилось сильнее, чем в обычном костре, благодаря поддувалу, только этого было недостаточно, дабы даже нагреть металл, поэтому пришлось включать голову и создавать меха.

Пятнадцать испорченных шкур, целый пуд рыбьего клея, куча хорошей древесины, тридцать восемь ножей, пять заготовок и море сил. Вот, что понадобилось, дабы итоговый результат не просто выдувал воздух, но и не засасывал его обратно, грозя устроить настоящий пожар. И уже когда пламя в моем горне разгорелось, став желтым, насыщенным, почти белым, произошло это.

— Дорогой, у меня воды отошли.

Срок беременности Анариэль подошел к концу.

Мы давно готовились к этому. Набрали воды в бурдюки, приготовили одеяла и настои, вынесли их за пределы пещеры и принялись ждать, когда природа сделает свое дело, то и дело бросая взгляды в небеса. Да, я по-настоящему волновался, преуспеет Скрип в своей задумке или нет, ибо от этого зависело, станет ли моя дочь обычной мориквенди либо обретет свет, мало чем уступающий свету ее сестры, но от своего слова отказываться не желал.

«Давай, брат. Не подведи. Я в тебя верю», — думал я, занося Анариэль в воду и готовясь к грядущему.

Слава Эру, в этот раз роды прошли гораздо проще. Энергии феа новорожденная забирала меньше, чем Глориэль, я всегда был рядом, а моя жена заранее напилась воды из источника, увеличив собственные силы.

И вот под этим темным, беспросветным небом появилась она. Мой второй комочек теплого, абсолютного счастья, омытая в водах освященного источника и закутанная в шелковую ткань. Черноволосая, спокойная, она мало чем отличалась от своей сестренки, за исключением одного — ее глаза всё еще были зажмурены и не открывались, словно ожидая чего-то…

Что именно она ждала, я понял почти сразу, стоило первой капле упасть мне точно на нос.

Мгновение понадобилось, дабы поднять голову вверх, ожидая увидеть привычную темноту с далекими отблесками пожаров и лавы, но их там не было. В тот момент с небес, казавшихся окончательно мертвыми, хлынул поток, не имевший ничего общего с привычным дождем. Его капли, маленькие, цельные, похожие на застывшие аметисты, срывались из непроглядной выси, сияя нежным пурпурными бликами. Словно каждая капля была не водой, а настоящей слезой. Слезой той единственной Валиэ, что не способна созидать, но лучше всех умеет искренне скорбеть и исцелять, в отличие от ее более… материальных собратьев.

«Ниэнна, — я сразу понял, чьих это рук дело. — Это она. Это ее слезы».

Прямо на моих глазах эти капли падали, приземлялись на камни и сразу впитывались в них, позволяя земле сделать долгий и облегченный вдох, что было слышно даже в реальном мире. Наконец-то Арда, хоть и ненадолго, перестала чувствовать боль, а ее новые жители впервые за свои короткие и жестокие жизни заполнили собственную пустоту.

Я же… Я же наконец понял, ЧТО для моей дочери умудрился сделать Скрип.

— Открой глаза, милая, — прошептал я, подняв ее повыше. — Время пришло.

И та, сразу поняв меня, послушалась, разомкнув веки и взглянув на этот мир своими черными, наивными очами, в темной глубине которых почти сразу отпечатался этот небесный плач. Я это не просто видел. Я чувствовал, как эти мимолетные пурпурные искорки, несшие в себе частичку силы могущественной Валиэ, навсегда отпечатывались в ее душе — в память о первом акте мирового сострадания.

В то миг мне показалось, словно само мироздание вокруг стало немного мягче, спокойнее… добрее. Словно в том абсолютном и нераздельном зле, которым Мелькор продолжал травить этот мир, появилось нечто теплое, мирное и ни капельки не чужеродное — настолько, что даже Темный Владыка не смог бы его вытравить.

В тот день Арда плакала вместе со своей владычицей, и в этом плаче была не смерть, а принятие. Каждый зверь, каждая рыба, каждое насекомое, каждое выжившее растение успокаивалось и понимало: это не конец. Да, может, сейчас весь мир лежит в руинах, но так не будет длиться вечно.

Когда-нибудь над этими землями взойдет новый рассвет, появятся новые светочи, новые Иллуин и Ормал. Жизнь, побитая и уставшая, вновь расцветет, а мир продолжит свое исцеление.

— Nairëulo.

Дождь скорби или Благословляющий дождь.

Именно так это событие было записано в истории нашего народа, а Ниэнна стала первой из Валар, кого я, Анариэль и Глориэль начали искренне уважать и почитать. И первым актом этого почтения стало имя, которое я дал своей новорожденной дочери.

Имя, полностью отражающее тех, кто дал ей шанс даже в абсолютной темноте увидеть свет и продолжить жить.

— Ниэнтиндэ, — прошептал я, встречаясь взглядом с парой фиалковых, глубоких глаз. — Скворец Ниэнны. Это будет твоим именем, доченька. Отныне и вовек.

«У них нет fëar. Поэтому, когда такие существа умирают, они заканчиваются. На самом деле они являются частью «тела Арды» и не могут покинуть его или уйти за его пределы, чтобы существовать отдельно. Их «разум» возвращается к общему разуму Арды (к Валар, в частности, к Йаванне и Оромэ) — то есть воспоминание о них остается там. Но их смерти — это просто смерти тел».

Дж. Р. Р. Толкин, «Кольцо Моргота» (10-й том «Истории Средиземья»), раздел «Преображенные мифы», текст VIII. О природе и истинной смертности зверей.

Nairëulo не продлился долго. Все полчаса, прежде чем Мелькор успел опомниться, разозлиться и дико взреветь, покинув свои владения в Утумно и разогнав немногочисленные облака, полные целительной влаги. Но даже этого было достаточно: потухли самые крупные вулканы, чья лава и пепел постоянно отравляли землю, утихли мощнейшие пожары, пожиравшие последнюю выжившую растительность, и, самое главное, хоть немного, но успокоился сам мир, чей крик уже давно звучал на изнанке Мира Духов.

Я же продолжал стоять и улыбаться, не в силах отвести взгляд от своей новорожденной дочери. Красная и щекастая, она крепко спала, посасывая свой большой палец, но иногда ее глазки приоткрывались, и в их глубине мелькали те самые васильковые искры, которые я видел всего пару минут назад в небесах.

Свет Ниэнны крепко отпечатался в ее душе, и оставалось лишь гадать, к чему подобное приведет. К горю или благу, учитывая, что вала Скорби была весьма интересной личностью, и неизвестно, как ее "благословение" скажется на характере и силах моей Ниэнтинды.

— Дорогой… Дорогой! — вывел меня из раздумий требовательный окрик супруги.

— А? Да... Что? — откликнулся я, повернув голову и увидев, что Анариэль уже вышла из источника и удобно устроилась на одном из матрасов благодаря Глориэль.

— Может, дашь посмотреть нашу дочь? — спросила она, иронично улыбнувшись. — Понимаю, она родилась той еще красавицей, но можно мне тоже на нее посмотреть?

— Точно! — едва не хлопнув себя по лбу, воскликнул я, осторожно передавая сверток с младенцем супруге. — Извини, дорогая. Задумался. Сама понимаешь.

— Да, — кивнула она, поднося малышку к своей груди. — Даже подумать не могла, что Скрип сможет провернуть нечто такое.

— Так это дядя Скрип? — воскликнула Глориэль, чьи брови едва не коснулись макушки. — Как он это сделал?

— Не знаю, — пожав плечами, ответил я, но затем, привычно прислушавшись к окружению, довольно ухмыльнулся, добавив:

— Но думаю, он и сам это расскажет.

И, словно подтверждая мои слова, издалека послышались многочисленные хлопки крыльев, радостный клекот скворцов, а затем под сень навеса залетел растрепанный и шатающийся Скрип, держа в обеих лапках какой-то грязный коричневый камень.

— Ну? — чирикнул он, попытавшись залихватски хлопнуть крыльями. Вышло не очень. — Я не опоздал?

— Почти, — ответил я, сначала нахмурившись, а после осторожно взяв его на руки и сразу всунув в клюв небольшую мисочку с освященной водой. Часть перьев у моего друга была потрепана, лапки покрывала странная короста, а на клюве было несколько крупных, наезжавших друг на друга царапин. — Дочь родилась и смогла увидеть тот дождь. Признавайся, это же твоих рук дело?

— А как же? — хмыкнул в ответ птиц, гордо выпятив грудь, пока я брал под контроль попавший в его тело свет и направлял в нужное русло — исцелять раны, питать дух и изгонять болезни, которые в этом мире уже появились и начали косить зверей целыми толпами.

Да, им можно было сопротивляться, а нашему роду, от рождения обладающему сильным fëa, они даже навредить не могли, но простые звери, чей свет был слаб и ограничен, были почти беззащитны.

«Ничего. Сейчас мы тебя быстро подлатаем», — думал я, копя свет в одной точке, дабы одномоментно распространить его по телу, уничтожая всю поразившую Скрипа заразу.

— И? Как назвали? — тем временем спросил мой друг, не сводя черных глаз-бусинок с новорожденной.

— Ниэнтинда, — ответил я, начав напитывать его тело и собственным светом. — Скворец Ниэнны. В честь двух ее благодетелей.

— Скворец Ниэнны… — задумчиво пропел малый птиц, прежде чем подпрыгнуть, радостно воскликнув:

— Мне нравится!

А затем резко закашлялся, выхаркав мне на одежду целую ложку крови, от которой отчетливо тянуло тьмой.

«Какого...» — мысленно ругнулся я, взяв свет и направив в его тело… дабы ужаснуться. Все внутри моего старого товарища оказалось жуткой смесью тьмы, хрупких костей и гноя, державшихся лишь на добром слове и его мифриловой воле, а теперь и на моей помощи, кое-как закрывшей прорехи.

— Что с тобой случилось, брат?! — воскликнул я, одними глазами позвав на помощь Глориэль, без чьего колдовского таланта здесь было не обойтись.

— Кха… — задыхаясь, прошипел Скрип, кое-как оставаясь в сознании. — Темные воды… Темные земли… Темное небо… оказались слишком опасны для меня… Возгордился... Переоценил себя... У меня едва хватило сил на полет до Запада. Обратно я добрался лишь с помощью Нури.

Было видно: каждый звук, каждое движение приносили ему невероятную боль, но он держался и продолжал рассказ, словно не верил, что у нас с Глориэль был шанс его спасти.

— Она знает о вас… — прошептал он, невольно дернувшись и чуть не выпав из наших рук. — Но… обещала хранить молчание… Даже перед Королем… Так что тебе не нужно волноваться, друг… Вы в безопасности… До самого конца...

— Какая к Мелькору безопасность?! — рявкнул я, напрягая все силы, дабы удержать его на этом свете. — Ты лучше бы о себе подумал, дубина! По-твоему, мне станет легче, если ты здесь крылья отбросишь?

— Камень… Ополосните… — из последних сил пробормотал он, начав клевать носом. — Там мой последний дар… От доброй Вала к твоей дочке…

После чего резко потерял сознание, повергнув меня и супругу в настоящий ужас.

— Скрип!!!

Так прекрасный день, начавшийся рождением Ниэнтинды и благословенным дождем, окончился возвращением моего дорогого друга. Друга, которого мне так и не удалось спасти.

* * *

Слава Эру, тот день не закончился трагедией. Глориэль, взявшей на себя роль главного лекаря, удалось вырвать Скрипа из лап смерти, однако это лишь немного оттянуло неизбежное. То годовое путешествие, которое он проделал, сначала пролетая через разрушенное Средиземье, затем бушующее Великое море, а после — будущий Аман, где все еще творили и активно применяли силу Валар, не могло пройти без последствий.

Он был сильно истощен, отравлен вулканическим пеплом, а также ранен в многочисленных погонях от тварей Мелькора, сторожащих побережье. Да, мы могли изгнать тьму, пропитавшую его, исцелить отравленные кости и мышцы, но вот сделать что-то с начавшими гнить легкими и желудком… Увы, на подобное эльфийская медицина была не способна. Ни тогда, ни сейчас.

Было даже удивительно, как в таком состоянии он вообще смог добраться до долины, но, зная этого веселого, но сильного птица, я могу точно сказать: он бы не простил себе, если бы перед смертью не попрощался со своей семьей и Топом. Особенно Топом, которого он считал своим младшим братом, искренне полагая, что без его наставлений тот пропадет.

После возвращения Скрип прожил недолго. Примерно три солнечных дня, прежде чем силы покинули его. Все это время он сидел на своем любимом месте — роге Топа — и разговаривал. Смеялся, шутил, рассказывал интересные истории о своем недавнем путешествии, описывал виды только строящегося Валинора, говорил о настроениях, царивших среди Валар, и даже сочинял стишки, передразнивая старину Тома. Одним словом, делал все, дабы мы, его семья, даже не думали печалиться, провожая его с улыбками, без сожалений.

Он умер тихо. Во сне, в своем гнезде, рядом со своей любимой Свирелью, которая оставалась с ним до самого конца и чья песнь, полная боли и утраты, первой поведала миру о его гибели. Похоронили мы его в тот же день, в долине, зарыв на небольшом пятачке неподалеку от могилы несостоявшейся невесты нашего носорога, а также Тимоны, Брыка и остальных разумных зверей, чей срок уже подошел к концу.

Все мы были безутешны.

Я, Топ, Анариэль, Глориэль, птенцы, остальные жители долины… Даже малышка Ниэнтинда постоянно лила слезы, глядя на нас своими печальными темными глазами.

Скрип был не просто скворцом, Белетэль. Он был моим первым другом. Первым, кто заговорил со мной. Первым, кто поверил в меня. Первым, кто готов был всегда прийти на помощь. И первым, кто умер из-за меня.

Эх, если бы я не завел тот разговор или остановил его, не дал совершить глупость — все могло быть иначе. Однако история не знает сослагательного наклонения, и тратить бумагу на свои несбывшиеся мечты было бы не просто глупостью, а проявлением неуважения к моему лучшему другу, пожертвовавшему жизнью ради блага моей дочери.

Возвращаясь к тому камню, который он принес в когтях и просил помыть. Это оказалась слеза — еще одна слеза Ниэнны, только в виде маленького фиолетового кристаллика, назначение которого стало ясно почти сразу.

— Вот, Ниэнтинда. Держи, — сказал я, поднося кристалл к малышке и приставляя его ко лбу, с которым он сразу, почти без моей помощи, сросся и закрепился. — Это прощальный подарок твоего дяди Скрипа. Твое уникальное Calahen, Светлое око. Носи его и помни: там, где властвует тьма, рано или поздно появится свет.

На этом я не остановился. Мой друг сделал для меня слишком много: начиная с той встречи у основания Ормала и заканчивая помощью в создании освященного источника. Я не мог позволить, чтобы его имя просто так исчезло в анналах истории. Поэтому было решено назвать грот, где находился источник и колыхалось такое важное для нас озеро, в его честь.

— Aiwifëalya. — Произнес тогда я, глядя на спокойную водяную гладь.

Птичий грот — в честь той маленькой птички, сделавшей для нашего народа больше, чем все Валар и Майар вместе взятые. Ну, за исключением Ниэнны.

Однако не нужно думать, будто все мои мысли были связаны лишь с тоской по Скрипу. Вокруг все так же продолжала властвовать тьма, медленно, но уверенно оскверняя землю, развращая зверей и растения, а за всем этим внимательно наблюдали слуги Мелькора, получавшие невероятное удовольствие от осознания того, что мир, созданный руками Валар, искажается под чарами их господина.

Мне нужно было продолжать выходить на разведку: отстреливать нетопырей и редких варгов, добывать металл с углем и, самое главное, укреплять дорогу, ведущую в долину, дабы ни одна тварь не смогла туда пробраться.

Касаемо металла. Сразу, как первая печаль от гибели Скрипа прошла, я, одолеваемый злостью и ненавистью к Мелькору, из-за которого всё это вообще произошло, отправился в кузню — учиться ковать инструменты и оружие, способное защитить нас.

Я подготовил уголь, нашел кусок руды почище, от которого сильнее всего пахло металлом, разжег огонь и сел напротив горна, намертво вцепившись ладонями в рукояти мехов. Началась нудная, но необходимая работа, от которой зависело — получится у меня выплавить так необходимое нам железо или нет.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Мехи двигались быстро, нагнетая воздух и всё сильнее разжигая угли, пока из горна не повалил густой жар. Глина обжигала колени, а воздух перед глазами задрожал и поплыл. Там, внутри, под слоем раскаленного угля, лежали бурые камни руды. Я не видел, что с ними происходит, но звуки, доносящиеся изнутри, говорили лучше тысячи слов. Металл шипел, трясся и медленно, как мне казалось, очищался от примесей.

В тот момент стало так горячо, что сухая трава, которой я вытирал пот, вспыхнула сама собой, и мне пришлось отползти чуть дальше, не переставая двигать руками. А жар всё рос и рос, вскоре став настолько сильным, что я перестал чувствовать собственный пот — тот испарялся, даже не успев стечь вниз.

Пламя было желтым, слепящим, практически белым. Я чувствовал, что долго так не продержусь. Слишком силен оказался жар, а мои эльфийские руки, привыкшие к работе с ножом и копьем, просто не привыкли к такой тяжелой работе. Про плечи я вообще молчу.

Пришлось рискнуть и, засунув внутрь две тонкие кости, достать получившийся кусок металла. Результат был… гораздо хуже ожидаемого. Размером с кулак, облепленный черной коркой и какой-то липкой дрянью, которая еще догорала на воздухе, он мало походил на то железо иди сталь, которую я видел в прошлой жизни.

«Может, так и должно быть?» — подумал я, осторожно подхватив его и перебросив на твердый плоский валун, должный заменить мне наковальню. — «Сейчас мы его обработаем. Он остынет, и всё будет хорошо».

Взмах — и на заготовку обрушился тяжелый, прикрепленный к рукоятке голыш, в который я вложил всю доступную мне силу.

Цзинг…

Честно? Я ждал чего угодно: что ком сплющится, как мягкий воск, отскочит из-за неправильного удара или, на худой конец, хотя бы немного поддастся под напором молота. Но звук столкновения вышел сухим и резким, словно я бил не по раскаленному слитку, а по еще одному камню, из-за чего мой самодельный молот не утонул в металле, а отскочил, оставив на заготовке лишь небольшую вмятину.

Я нахмурился, про себя выругался и ударил сильнее, нацелившись в край, дабы хотя бы вытянуть его и сделать тоньше. Но в ответ во все стороны лишь брызнули искры, и на всю кузню раздался звонкий, чистый "дзынь" — словно разбился горшок или лед раскололся.

В тот момент я замер, не в силах поверить своим глазам. Край заготовки просто отвалился, оставив на месте излома странную блестящую поверхность, похожую на речной песок. Металл не просто не согнулся или не растянулся — он лопнул, развалившись на два неровных куска.

— Какого Мелькора? — спросил я, решив на всякий случай нанести еще один удар, от которого железная чушка, на которую я убил столько угля и сил, разлетелась на три неровных куска.

Позже, когда металл остыл и его получилось взять в руки, выяснилось: получившиеся осколки были твердыми, острыми, но очень хрупкими, крошась от первого же удара.

«Это не железо», — сразу понял я, держа в руках получившийся металл, из которого в моей прошлой жизни было изготовлено больше половины всей кухонной утвари. — «Это же чугун. Не думал, что у меня вообще получится получить его... Я же думал, что способ его получения вообще иной...».

Не спорю, это был хороший металл. Прочный, долговечный, способный долго удерживать тепло, но вместе с тем — тяжелый и хрупкий. В будущем, когда я буду делать себе новую сковородку или котелок, он мог пригодиться, но сейчас был лишь бесполезным хламом, чья участь в ближайшие годы — пылиться в кладовке.

— Ну что ж, как всегда, первый блин комом, — сказал я, отбрасывая шлак себе за спину и задумчиво глядя на уже остывший горн. — Значит, будем пробовать снова и снова. Рано или поздно, но точно получится.

После чего закинул внутрь печи новую порцию угля и приготовился к работе, которой, как всегда, предстояло много.

* * *

Время потекло быстро, как горная река, пробившая путь в скале и теперь стремительно падающая в пропасть, не в силах ни за что зацепиться.

Карта окрестных земель была составлена еще до того, как Ниэнтинда начала говоритьб, поэтому, дабы понять врага и отточить собственные умения, я начал вести охоту. На летучих упырей, оборотней, варгов, кровососов и других искаженных зверей, начавших в великом множестве бродить по Средиземью. Лук, праща, топор, дубина, копье, яды, ловушки и даже кулаки… Каждый раз я придумывал и приводил в действие всё больше методов умерщвления этих тварей, пытаясь одновременно создать и самый универсальный, и несколько самых действенных способов сражения против конкретных врагов, таких как варги и нетопыри, бывших основой армии Мелькора.

Боялся ли, что меня заметят и смогут выследить?

Ни капли. Поломав голову и прикинув расстояния, а также сравнив некоторые детали с известной мне картой континента, я понял, что долина оказалась где-то в районе Дальнего Харада, далеко на юге от Ангбанда и Утумно. Сюда забредали лишь самые слабые или неудачливые из созданий Мелькора, проигравшие борьбу за власть или изгнанные за слабость или трусость. Из-за этого сюда почти не заглядывали падшие майар и балроги, больше обретаясь на севере, в районе будущего Белерианда.

Поэтому здесь царила полная неразбериха. Все против всех. Дикие звери, монстры, насекомые, редкие плотоядные деревья (да, такие тоже встречались) — все они с радостью убивали и пожирали друг друга. Заметить среди этого пропажу всего десятка особей примерно раз в солнечный год смог бы только Намо, способный читать будущее.

В долине тоже хватало своих дел. Шитье, изготовление посуды, плотничество, выделка шкур, заготовка мяса, готовка, воспитание дочерей в конце концов. Всё это я мог бы оставить на Анариэль, зная, что та прекрасно справится, но не стал. Я ценил свою жену и не желал, дабы она уставала, а ее тонкие изящные пальцы покрывались шрамами и мозолями от постоянной работы.

Да, это отнимало немало времени и сил, но нужно понимать очевидную разницу между человеком и эльфом. Люди, чья хроа властвует над феа, вынуждены проводить во сне треть собственной жизни, постоянно и много питаться и часто отдыхать, дабы давать отдых телу и разуму. Мой народ большинства этих недостатков лишен: мы почти не спим, едим мало и редко, а наше феа гораздо быстрее заживляет раны и уберегает от всех возрастных болячек.

Из-за этого любая наша работа проходила быстрее, а результат получался гораздо лучше чем у любого человека или гнома. К тому же с каждым обожженным горшком, каждой выделанной шкурой, каждым пудом сваренного клея или выточенной доской я становился немного, но лучше, всё больше чувствуя душу материалов и создавая вещи не только практичные, но и по настоящему красивые, изящные.

Но не это главное, ведь одновременно с остальными делами я продолжал свое совершенствование в кузнечном мастерстве, всё чаще и чаще разжигая горн и закидывая внутрь куски добытой породы. Тогда, в мире полной темноты, лишенном сияния Светильников, мое время стало измеряться лишь количеством сожженного угля и слоями копоти на стенах пещеры.

Несколько раз запоров плавку и внимательно изучив получившийся чугун, я понял: в железе оказалось слишком много угля, сделавшего его хрупким и тяжелым. Значит, нужно его оттуда выжечь, подставив точно под струю воздуха из мехов, дав огню "выесть" лишнее.

Звучит легко, не правда ли? Вот только любой мастер, проведший хотя бы пару лет в кузне, сразу расскажет тебе, насколько это тяжелая и неблагодарная работа. Ведь делать всё ЭТО приходилось на глаз, считай, на ощупь: раскалить железо, достать двумя каменными палочками, посмотреть на цвет, ударить, послушать звук, а затем резко вернуть обратно. И если чугун всегда глухо звенел и раскалывался, то железо пело и текло, искренне радуя одного усталого кузнеца.

Так и шло время. Я искал баланс, пытался добавлять другие материалы, такие как глина или речной песок, даже привлек к работе дочь, дабы она следила за огнем, пока я отдавал все силы раздуванию мехов, которые многократно переделывал.

Итог — за пять сотен солнечных лет я несколько раз полностью перестроил кузнечный горн, заменив трескающуюся глину на камень, создал совершенные механические мехи, в работе с которыми очень помогал Топ (даже вспоминать не хочу, сколько сил у меня ушло на вытачивание каждой из 28 шестерней), обучил кузнечному искусству старшую дочь, у которой оказался настоящий талант — умение слушать и понимать металл, и наконец получил практически чистое железо.

Очищенное железо получилось слишком мягким и податливым, отчего пришлось заново браться за опыты: томить его в закрытых горшках с угольной пылью или посыпать ею прямо во время плавки, пользуясь глиняным черпачком. Опять на ощупь, на ощущения, на опыт, поскольку каждый кусок был уникальным, требующим особого подхода и техники. Я и Белетель учились чувствовать этот момент, видеть суть металла через мир духов и вкладывать в него частичку собственной души, делая его гораздо податливее для наших рук. Именно так, в полной темноте нашего Птичьего грота, родилась наша первая сталь.

Полноценная. Пластичная, твердая, прочная, готовая к дальнейшей работе.

Первым, что мы выковали, были инструменты: тяжелый молот мне, ручной молоток ей. Затем пришла очередь клещей, зубил для обрубки металла, бородок, гладилок и тисков, без которых работа в кузне была натуральным адом.

Да, я пытался найти медь или бронзу, дабы сделать из них столь необходимые нам металлические инструменты, но мир вокруг был слишком опасен, а мои способности рудознатца тогда оставляли желать лучшего. Приходилось мучиться и использовать голый камень, тратя впустую много сил и времени.

Но теперь всё будет иначе.

— Ну как тебе, дорогая? — спросил я, с помощью стального колуна с легкостью разрубая крупные деревянные чушки, над которыми раньше корпел по несколько часов. — Впечатляет?

— Ты, как всегда, невероятен, дорогой, — ответила Анариэль, сложив руки под грудью и глядя на меня понимающим и любящим взглядом, от которого становилось тепло на сердце. Ведь за те тысячи, если не десятки тысяч попыток она ни разу не упрекнула меня, не обвинила в бездарно потраченном времени, а наоборот — всячески поддерживала и предлагала свою помощь. Именно ее поддержка стала одной из причин, почему я в какой-то момент не сдался и не стал дожидаться прихода нолдор или пробуждения гномов, дабы у них узнать секреты обработки стали.

«Не зря в моем прошлом мире говорили, что за любым великим мужчиной стоит еще более великая женщина», — подумал я, подходя к ней и нежно целуя в лоб.

— И что дальше? — спросила она, стрельнув глазами на массивный колун в моих руках.

— Будем перестраиваться, — ответил я, мягко улыбнувшись. — Поверь мне, теперь всё будет по-другому. Если раньше нам приходилось жилы рвать ради одного стула, то сейчас это даже сил особых не потребует.

— Я тебе верю, — отзеркалила мою улыбку Анариэль, крепко прижавшись ко мне всем своим хрупким и одновременно с этим — крепким телом. Жизнь во тьме и постоянные тренировки затронули даже ее, сделав гораздо опаснее, чем она казалась на первый взгляд.

Так мы и стояли. Тихо, без движения, наслаждаясь теплом друг друга, пока по всему миру не прошла волна. Духовная, невидимая, почти заглушенная, несшая в себе эхо той музыки, которую мы с женой так любили — Йаванны и Ниэнны.

— Ты чувствуешь это? — спросила шокированная Анариэль, глядя на меня круглыми, полными радости и трепета глазами.

— Да. Чувствую, — кивнул я, глядя на нее, а затем повернул голову на Запад. Туда, где за темными просторами Средиземья, бушующим полотном Великого моря и высочайшими горами Пелори в этот момент расцвели они.

Новые светочи. Новые светильники, способные освятить и исцелить всю остальную Арду.

В тот миг на далеком Амане расцвели они: величественный и холодный Телперион, а за ним — теплый и сияющий Лаурелин.

— Наконец-то… Время пришло, — прошептал я, глядя за горизонт, где сверкали отсветы рождения Двух Древ Валинора.

Тот день стал отсчетом новой эры. Эры, вошедшей в анналы мира как Эпоха Древ.

«Час Деревьев в семь раз длиннее любого часа полного дня в Средиземье — от восхода до восхода солнца, когда свет и тьма делятся поровну. Следовательно, каждый День Валар длился восемьдесят четыре наших часа, а каждый Год — восемьдесят четыре тысячи наших часов: что равно трем тысячам пятистам нашим дням и составляет несколько больше, чем девять с половиной наших лет (девять с половиной и восемь сотых и еще немного)».

«О начале времени и его исчислении», «Анналы Амана» (10-й том «Истории Средиземья», «Кольцо Моргота»)

Первые дни Эпохи Древ.

Где-то в южном Хараде, Средиземье.

Пробуждение Древ наделало много шума в нашей маленькой долине. Глориэль и повзрослевшая Ниэнтинда почти сразу прибежали ко мне, требуя немедленных ответов: что произошло? Где это произошло? И к чему это могло привести? Почему ты молчишь, папа?!

На что мне оставалось лишь вздохнуть и поведать им часть собственных знаний, несмотря на подспудное желание утаить некоторые секреты, которые могли им скорее навредить, чем принести пользу. Но нет. Уже тогда я прекрасно понимал, что передо мной стояли умные и очень любознательные молодые девушки с шилом в одном месте, присущим даже эльфам.

Если бы я не рассказал им обо всем творящемся в этом мире ужасе и в общих чертах не обрисовал, что его ждет в дальнейшем, они могли бы в тайне сбежать, желая удовлетворить собственное любопытство и увидеть происходящее своими глазами. Слава Эру, обе мои дочери были не только умными, но и мудрыми, решив прислушиваться к отцу и пока угомонить свой интерес.

Конечно, останься я человеком, то сильно бы сомневался в сказанном, ибо знал на собственном опыте, на что готовы юноши и девушки ради утоления жажды приключений, но большая часть разговора происходила с помощью осанвэ. Они в полной мере ощутили мои опасения и чувства, а я — ту искренность, с которой они произносили эти слова.

— Повезло же нам с тобой, — сказал я тем же вечером, лежа с женой на нашей широкой кровати. Изначально с нами сначала спала Глориэль, а потом Ниэнтинда, но сейчас обе девочки выросли, обзавелись собственными комнатами и начали жить отдельно, позволяя родителям побыть наедине.

— Ты о чем? — спросила удивленная Анариэль, до этого выводившая у меня на груди узоры своим тонким пальчиком.

— О наших дочерях, — ответил я, приобнимая ее за плечо. — Ты же видела мои воспоминания. О том, другом мире. О его жителях, проблемах, непониманиях. Вечной проблеме отцов и детей.

— Постоянное взаимное непонимание? — приподняв бровь, уточнила жена.

— Оно самое, — кивнул я, вспоминая отношения со своими племянниками, которые в детстве были от меня без ума, а когда подросли, начали сторониться, считая старым и скучным. — Честно говоря, я очень боялся, что когда они вырастут, то захотят покинуть нас. Жить сами, своим умом.

— И где же? — фыркнув, спросила Анариэль. — Эстандир, может, ты этого не заметил из-за того, что раньше был человеком, но наши дочери прекрасно всё понимают. Они чувствуют ту тьму, которая бушует за пределами нашего дома. Чувствуют свет источника, оберегающий нас от нее. И самое главное — чувствуют твою силу и решимость защищать их до самого конца.

Тут она взяла меня за голову и резко повернула к себе.

— Верь в себя и верь в свою семью, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Ничего не бойся и иди вперед. Мы всегда будем рядом.

— … Хорошо, — произнес я после небольшой паузы, а затем, скинув с себя толстое одеяло, встал, начав надевать хлопковые штаны и кожаный фартук для работы в кузне.

— Куда ты? — спросила жена, приподнявшись на кровати.

— Ковать, — ответил я, поправляя лямки. — Нужно побыстрее осваивать все ремесла. Всего через тысячу лет этот мир озарят звезды, и мы должны быть готовы.

— К чему? — удивленно переспросила Анариэль, ощутимо напрягшись.

— К войне, — выдохнул я, завязывая последний узел за спиной. — Нам известно будущее. Известны дальнейшие планы Врага. Нужно этим воспользоваться и спасти как можно больше людей и эльфов. Но для этого нужна сила, которую можно обеспечить только опытом и старой доброй сталью.

После чего я покинул нашу спальню, направившись вглубь грота, где находилась расширенная и укрепленная пещера с тяжелым каменным горном. Он был уже разожжен, а рядом стояла улыбающаяся Глориэль, осматривающая руду.

— Так ты знала… — хмыкнул я, сложив руки на груди.

— Конечно, — ответила она, фыркнув и сдув одинокую прядь, выбившуюся из ее плотного хвоста. — Я же твоя дочь.

— Неужели слышала? — уточнил я, вздернув бровь.

— Нет. Просто хорошо тебя знаю, отец.

На это мне было нечего ответить. Вскоре пламя в горне было раскалено, руда подготовлена, и мы приступили к работе.

Появление в нашей жизни стали изменило всё, Белетэль. Ты даже не представляешь, сколько важных и необходимых вещей создается при помощи стали. Например, самая обычная кирка.

Без нее мне приходилось брать тяжелые камни, обрушивать их сверху на руду, использовать деревянные распорки и работать исключительно на поверхности жилы, ведь с такими кустарными методами не получалось бы пробиться внутрь, где скрывалось наиболее чистое и плотное железо. Кирка изящно решала эту проблему, не просто ускорив саму работу, но и сократив наше нахождение у огня в разы, ведь отныне у нас был нормальный металл, который не нужно было прокаливать несколько часов, сжигая десятки мешков угля.

Дальше — больше. Пила, рубанок и стамеска. Обыкновенные инструменты, которые ныне можно найти в мастерской любого уважающего себя плотника, но для меня, раньше заменявшего их каменным топором, это была настоящая манна небесная. Наконец-то я смог переделать мебель: сколотить нормальный обеденный и кухонный столы, шкафы, кровати себе и дочерям, стулья и сундуки, скрепленные не хлипким рыбьим клеем или шатающимися пазами, а надежными гвоздями, тонкими шилами и широкими шляпками.

И на все это мне понадобились не годы монотонного и кровопролитного труда, как раньше, а всего пара месяцев, за которые я успел не только собрать их, но и покрыть росписью, узорами и даже выжечь небольшую фреску на поверхности стола в виде довольного и смелого скворца. Жена и дочери были в восторге.

И так было со всем. Железные лопаты и мотыги для обработки сада. Тесло — перевернутый топор, позволивший вырубать внутренности дерева и сделать первую лодку. Лом, упростивший работу с камнем. Наковальня, ставшая главным дополнением нашей кузницы. Шило, иглы и ножницы, значительно облегчившие работу Анариэль. И самое важное — обыкновенные стальные ножи, необходимые везде: от очистки и выделки шкур до моей любимой готовки.

— Прощайте, кости и камни, — сказал я тогда, выбрасывая их наружу, за пределы долины. — Мы провели с вами много тяжелых веков, поэтому скучать по вам не буду.

И это только самое очевидное применение железа. Стоило ему войти в обиход, как изменились и все остальные наши ремесла, которыми мы занимались еще со времен Эпохи Светильников.

Пример — гончарное мастерство. За свою жизнь я слепил столько горшков, сковородок, стаканов и кирпичей, что научился определять качество глины по одному касанию, сразу чувствуя, есть ли там примеси, какой будет ее текстура и насколько тонкими выйдут стенки. Однако без нормального гончарного круга, способного равномерно вращать глину, мне приходилось работать "колбасным" методом, делая все свои творения толстыми и несуразными.

Но получив свое распоряжение сталь и собрав нормальную металлическую ось, которая раньше быстро стиралась и приходила в негодность, у меня, наконец-то, получилось создавать такие изящные вазы и амфоры, с такой тонкой и аккуратной вязью, что в моем прошлом мире за них, не думая, отдали бы целые состояния.

«Вот что значит эльфийская точность и века опыта», — думал я, вручая Анариэль одну из таких ваз, куда высадил высокие желтые магнолии, пара кустов которых росла на окраине нашей долины. Позже такие же подарки получили и обе дочери: Глориэль — золотые георгины, а Ниэнтинда — сиреневые колокольчики, найденные мной в одном из походов наружу.

Радости было столько, что я ни капли не пожалел о собственных стараниях. Ведь всё вышеперечисленное делалось в первую очередь не для себя или подготовки к грядущим потрясениям, а ради них, моей семьи — единственной причины, по которой я жил в этом сломанном и пропитанном тьмой мире.

Позже подобные изменения произошли и с остальными нашими искусствами. Выделка и обработка шкур, плотницкое и столярное дело, бортничество (некоторые пчелы все еще не спали и продолжали давать нам свой мед), шитье тканей, одежды и обуви… Я даже в бондари заделался, начав самостоятельно изготавливать бочки. Это была перспектива на будущее, ведь сейчас, пока еды хватало, всё было нормально, но вот в дальнейшем хотелось бы иметь пару… десятков бочек с засоленными овощами, мясом и рыбой, дабы пережить тяжелые годы.

Да и вино нужно было где-то настаивать…

Но была область, где я знатно сел в лужу и чуть не погиб, оказавшись слишком самоуверенным. Оружие. Стальное оружие, должное сильно облегчить мое противостояние с тварями Мелькора.

Мое первое копье получилось не сразу. Слишком короткое, слишком тяжелое, с нарушенным балансом… Пришлось знатно повозиться, дабы все исправить и изготовить удовлетворявший меня наконечник, а затем заточить его до бритвенной остроты.

Получившееся копье было хорошо. Тяжелое, прочное, обитое металлом, с двумя тяжелыми, изогнутыми крыльями, закаленными в освященной воде. Идеальное оружие против монстров Тьмы.

Так я думал… пока не начался бой и наконечник, со звоном изогнувшись, не сломался, отскочив от костяной брони одного из Великих зверей. Слава Эру, мне тогда хватило самообладания, дабы сразу прийти в себя, отпрыгнуть и, выхватив из-за пояса булаву, зарядить по уродливой одноглазой голове, расколов ту на части. Вот только тварь отказалась умирать просто так и успела оставить мне три глубокие кровоточащие раны на груди, зарастить которые смогла только Ниэнтинда после нескольких месяцев постоянного ухода.

Я хорошо усвоил тот урок, поняв, что для каждого инструмента нужна своя сталь. Для кузнечных молотов и тел топоров — мягкая и вязкая, для пил, ножовок и брони — упругая и не слишком твердая, а вот для ножей, мечей, топорищ и копий нужна была жесткая сталь с высоким содержанием угля.

Пришлось вновь браться за инструменты, вспоминать старые "неудавшиеся" попытки и придумывать новые, создавая новые виды стали, закалки и даже сплавы, добавляя все новые и новые добавки, находимые за пределами долины.

Так кузнечное ремесло на многие годы стало моей главной страстью, которой я посвящал все свое свободное время, естественно не в ущерб семье и другим делам. То же самое касалось и моих дочерей. Они тоже нашли себе достаточно интересные увлечения, достойные отдельного упоминания.

Глориэль увлеклась ювелирным делом, сначала наслушавшись от меня рассказов о различных украшениях и самоцветах, которыми так будет славиться Средиземье, а затем, найдя в ближайшей реке несколько маленьких золотых самородков и пару крупных жеод с аметистами, решила освоить его самостоятельно. В начале ее успехи были достаточно скромными, поскольку работала она на ощупь, а я помочь советом ей не мог, ведь сам не имел необходимых знаний, но время, терпение, спокойный и расчетливый подход, подчеркнутый у меня, творят чудеса.

Всего через двадцать лет после восхода Древ она подарила мне тонкий браслет, сделанный из переплетенных золотых нитей, а матери — подвеску с ограненными аметистами.

В будущем именно ее именно наработки станут основой ювелирной школы нашего народа, который на момент своего существования будет мало чем уступать даже детям Ауле.

Ниэнтинда тоже не сидела сложа руки. Полностью оправдывая свое имя, она ушла в лекарское дело, изучая дремлющих по всей долине зверей и травы, делая вытяжки и даже начав выходить со мной наружу, дабы изучить, как тьма влияет на природу и как это можно было обратить вспять. Очень хорошее начинание, учитывая, что только благодаря ее помощи Топ все еще чувствовал себя бодрым и здоровым, несмотря на весьма преклонный, даже по сравнению с остальными детьми Вечного Дня, возраст.

Так и проходили наши дни, превращаясь в месяцы, те — в года, а затем в столе… кхм, точно. Пустая моя голова. Я ведь не рассказал тебе, как мы начали определять время.

Все благодаря Древам — Лаурелину и Телпериону. Дело в том, что у них был своеобразная смена дня и ночи. Условно его можно было разделить на четыре неравных цикла, первым из которых можно было назвать Пробуждением серебра, когда старшее древо начинало постепенно наращивать свое сияние и к концу светило так, что это даже отражалось в небесах Средиземья.

Потом шло то короткое время, которое Анариэль красиво назвала Первым Часом Слияния, пока Телперион начинал медленно угасать, а рядом с ним начинал пробуждаться Лаурелин. В тот момент их сияние становилось настолько велико, что создавало настоящие переливы в небесах Амана, видимые из любой точки Арды. Невероятное зрелище, скажу я тебе...

После этого цикл повторялся, но в обратной последовательности: Лаурелин просыпался, начиная сиять, а затем мерк, пока его собрат вновь набирал силу. В этот момент наступал Второй Час Слияния, по которому мы и начали отмерять прошедшее время.

Один цикл — один день. 365 дней — один год. Просто, не так ли? Как оказалось — нет, ведь год Валар, в отличие от людского, длился почти в три раза дольше, больше 1000 циклов Древ или трех с половиной тысяч солнечных дней, что в какой-то момент внесло сильнейшую сумятицу в мой разум и заставило сильно усомниться в правильности собственных знаний.

Но это совсем другая история, которую я тебе расскажу позже, а пока вернемся в 247 год Эпохи Древ (по правильному календарю). В тот год мной и дочерьми было решено порадовать Анариэль какими-нибудь подарками, сделанными собственными руками. От Глориэль она получила тонкую серебряную заколку, украшенную аметистами и кварцем, от Ниэнтинды — флакон травяного настоя, сделавший ее волосы еще более шелковистей и податливей, а от меня — тончайшее шелковое платье, вышитое золотыми нитками и покрашенное в глубокий пурпурный цвет, за что надо сказать спасибо моллюскам, найденным мной на берегу крупного озера, примыкающего к нашей горе.

Анариэль была на седьмом небе от счастья. Моя жена радовалась как ребенок, смеялась, танцевала, пила легкое разбавленное вино, чувствуя себя нужной и любимой в окружении любящих дочерей и сильного, способного ее защитить мужа. Не было ничего удивительного, что вскоре после этого она позвала меня в нашу спальню и заговорила о еще одной беременности.

— Мне нужно подумать, дорогая, — после недолгого молчания ответил я. — Сама понимаешь… такое решение нельзя принимать сразу.

— Конечно, Эстандир. Я всё понимаю, — ответила она, проведя ладонью по моей щеке. — Только помни: я тебя никуда не тороплю.

— Спасибо, любимая, — ответил я, поцеловав ее ладонь, а затем медленно покинул спальню, отправившись на одинокий утес. Тот самый, с которого мы с Глориэль триста лет назад наблюдали за битвой Мелькора против Оромэ и Тулкаса. Мне нужно было побыть одному и хорошенько всё обдумать.

С одной стороны, слова Анариэль казались полной глупостью. Какие дети, особенно сейчас, когда единственный источник света сияет за океаном, а вокруг бродят орды нечисти, стремящиеся нас поймать и разорвать на кусочки?

С другой же стороны… я тоже искренне этого хотел. Хотел еще раз услышать стук маленьких ножек, задорный смех, неуклюжий первый танец на зеленой траве долины и тот теплый, полный первозданной детской наивности, звонкий выкрик: "Папа!"

Чувства и разум. Первое говорило одно, второе — другое…

«Так, давай попробуем разложить всё по полочкам», — подумал я, свесив ноги с обрыва и глядя на запад, где слабые отблески Телпериона медленно набирали силу. — «И я, и жена хотим ребенка. Почему? Удовлетворить собственные желания? Можно и так сказать. Но что насчет самого дитя? Безопасность мы ему обеспечим, чай уже три века живем на окраине восстанавливающегося мира. Остается вопрос силы… Родившись сейчас, он будет даже хуже мориквенди, не застав ни света Древ, ни света Звезд… Желаю ли я ему такой судьбы? Конечно, нет. Значит, нужно подождать, пока Варда не соберет росу Древ и не выгрузит на небо первое созвездие».

— А до этого придется ждать… — сказал я, запрокинув голову к абсолютно черному, без капли света, небу. — Очень долго ждать.

— Чего ждать, Эстандир? — услышал я из-за спины тихий, спокойный клекот, а спустя пару мгновений его владелица приземлилась мне на плечо.

— Свирель, — кивнул я самке Скрипа, мысленно одергивая руку, которая сама потянулась, дабы ее погладить. Ведь в отличие от своего мужа, эта птичка не любила бессмысленные прикосновения, предпочитая общаться быстро и по делу. — Ничего особенного. Просто Анариэль предложила завести еще одного птенца.

— И ты? — спросила она, склонив голову набок.

— Думаю отказаться, — ответил я, пожав плечами. — Слишком опасно и недальновидно делать это. Особенно сейчас, пока мир пребывает во тьме, а Мелькора властвует над Средиземьем.

— Поэтому ты хочешь ждать тысячи лет, прежде чем осчастливить свою самку? — чирикнув, продолжила задавать вопросы Свирель, в чьем голосе отчетливо послышалась… жалость? — Это глупо, Эстандир. Ты меня разочаровал.

— Почему?! — воскликнул я, даже не попытавшись скрыть собственного недоумения. Таких слов от скворчихи мне до этого слышать не удавалось.

— Потому что всему свое время, — ответила она, нахохлившись. — Если дитя хочет появиться сейчас, то оно и должно появиться сейчас. Не через год, не через столетие, не через тысячелетие. Сейчас. Таков непреклонный закон природы и мироздания.

Честно говоря, я понял, что она имела в виду, лишь благодаря осанвэ. Через ту сложную вязь мыслеобразов, эмоций и воспоминаний у Свирели пробивалась какая-то внутренняя, непоколебимая уверенность, заложенная в нее не просто природой, а самой Музыкой, сыгранной душой самого мира... у которой отчетливо виделись синие сапоги и шляпа…

«Значит, через тебя мне что-то хочет сказать Том», — понял я, нахмурившись и попытавшись понять, что от меня нужно ожившему аватару Арды. Идей не было — слишком таинственной и непостижимой фигурой был Бомбадил. Особенно сейчас, когда мир был молод и изменчив, что отражалось даже на главном стихоплете Средиземья.

Вот только...

— К сожалению, я все равно вынужден отказаться, Свирель.

…я не настолько ему доверял, дабы доверить судьбу собственного ребенка. Да, он помог нам, подарив освященный источник и светлые очи, но ставить на кон чужую жизнь… Я не мог. Ни телесно, ни морально.

— Сейчас, пока в Средиземье нет света, мой ребенок родится слабым и беспомощным, — решил я все же прояснить причину своего отказа. — В этом мире, где сила — один из залогов выживания, она всю жизнь проживет как жертва. Я не хочу обрекать ее на такую судьбу.

На что скворчиха смерила меня тяжелым и долгим взглядом своих темных глаз-бусинок, а затем со всей силы клюнула в скулу, заставив воскликнуть от боли.

— Ай! За что?

— Дурак ты, Эстандир, — выдохнула она, устало покачав головой. — И ничего-то ты не понимаешь.

После чего взмахнула крыльями и в один миг оказалась у меня на руках.

— За свое дитя не беспокойся. У нее будет сила. Это я могу тебе смело пообещать, — чирикнув, она глядела на меня твердым, полным серьезности взглядом.

— О чем ты, Свирель? — удивился я, не понимая, к чему та ведет.

— Еще не догадался? — ответила она вопросом на вопрос. — Это роль, доверенная нам Старейшим. Мне, Скрипу и нашим птенцам.

— Роль?

— Сделать так, чтобы твои дети были целыми и здоровыми, — сказала она, блеснув глазами, а ее следующие слова вогнали меня в настоящее замешательство. — Позволить им не только родиться и вырасти в этом мире, но и добыть для них силу, способную превзойти других твоих сородичей в разы.

— Но зачем вы это делаете? — спросил я, крепко сжав ее в ладонях. — Ты же видела, что стало со Скрипом! Вы настолько не цените собственные жизни?

— Отнюдь, — покачав головой, ответила птица, щелкнув клювом. — За это нас ожидает соответствующая награда.

— Награда? — переспросил я, чувствуя, как в голове медленно прокручиваются несмазанные шестеренки. — Какая награда? Твой муж погиб, пытаясь помочь Ниэнтинде. Ты, видимо, тоже планируешь что-то опасное. А Чип, Лип, Крип, малышка Свитка? Неужели ты готова рисковать их жизнями ради какой-то награды?

— Да, — сказала она не думая. — И они тоже.

Тут я впал в ступор, не в силах ничего ответить. Мой разум просто отказывался это понимать. Да что там за награда, ради которой они все готовы рискнуть собственными жизнями?

— Всё просто, — ответила Свирель, как только вопрос был озвучен. — Всем нашим потомкам сохранят разум.

— Разум? — переспросил я, не сразу осознав услышанное.

— Разум, — подтвердила птица, глубоко кивнув головой. — Старейший пообещал нам — если наш род хорошо выполнит свою задачу, то мы будем единственными среди зверей и птиц, кто сохранит свой первозданный разум. Не станем дикими животными, движимыми одними инстинктами, а останемся теми, кем нас задумывал Создатель. Чистыми и свободными.

— … — на это я не смог ничего ответить. Слишком много неожиданностей за один разговор даже для меня, эльфа, своими глазами видевшего первозданное королевство Валар и сражение, меняющее карту мира. Нужно было посидеть и всё хорошенько обдумать, а до этого я лишь кивнул и выпустил Свирель на волю, позволив свободно взлететь.

— Думай и решай, Эстандир, — прощебетала она, паря прямо надо мной. — Я пробуду здесь три дня, а затем отправлюсь в путь, неважно, что ты выберешь. Я исполню долг, возложенный на меня Старейшим, а принимать его или нет — дело твое.

И улетела обратно в долину, оставив меня одного. В полном раздрае и опустошении.

В тот момент я как никогда жалел, что у меня нет трубки и хорошего табака. Очень уж хотелось курить.

«И ты, Мелькор, увидишь, что нельзя сыграть никакой темы, которая не брала бы начала во Мне, и никто не может изменить Музыку вопреки Мне. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется лишь моим инструментом в созидании вещей более дивных, чем он сам мог бы представить».

Айнулиндалэ, Сильмариллион.

«Он [Илуватар] возжелал, чтобы души Людей... обладали силой формировать свою жизнь среди сил и случайностей мира за пределами Музыки Айнур, которая является судьбой для всех остальных существ».

«О начале дней» Сильмариллион.

248 год эпохи Древ.

Безымянная долина где-то в Южном Хараде.

Ультиматум Свирель (а иначе ее слова назвать не получиться), я все же выполнил. Мне не хотелось дабы самка Скрипа так бездарно погибла, а шанс дать дочери обрести силу, невиданную для большинства эльфов, я оценил гораздо больше собственной гордости.

Да, будь на моем месте кто-то иной, то его бы возмутило, что ему смеет ставить условия какая-то птица, вот только я прекрасно понимал, что движет подругой сердца моего почившего товарища.

Страх.

Но не за себя, а за свое потомство. Потомство, которое сохранит себя в первозданном, задуманном Великой Музыкой виде, не опустившись до диких зверей, не способных даже сопротивляться силе Врага. Честно? Будь я на ее месте, но то не факт, что поступил также. Одно дело — говорить словно готов на все ради потомков, другое — на деле принести в жертву себя и половину собственных детей.

Поэтому уже на следующей день Анариэль получила мое согласие и описание произошедшего, второй бы потрачен на уговоры и бесполезные попытки остановить упрямых скворцов, а на третий Свирель вместе со Свиткой покинула долину, отправившись на Север, перед этим наказав зачать ребенка на следующий день и вынести новорожденную на тот самый утес, где произошел наш разговор.

Нам с женой и дочерьми ничего не оставалось, кроме как простится с ними, напоить до предела освященной водой и молится Эру, дабы их путешествие выдалось спокойным и они вернулись целыми и невредимыми, а не повторят судьбу Скрипа.

Весь следующий год я провел как на иголках.

Готовил, ел, спал, вышивал, ковал, обрабатывал древесину, разговаривал с дочерьми, ходил в долгие, многодневные походы за пределы долины. В них я пересекал безжизненные реки, отвесные скалы, голые равнины и буреломы, оставшиеся от выгоревших древних лесов, где часто находил выжившие коренья, худые плоды и диких зверей, чье мясо уже давно стало нашим главным блюдом, не смотря на легкую неприязнь.

Однако делал я все это... плохо, спустя рукава, не вкладывая в свой труд ничего, кроме необходимых стараний. Без души, если можно так сказать. В то время большая часть моих сил и мыслей было направленно на другое — попытки осознать те самые слова Свирели и что из них вытекало.

«Потому что всему свое время, — говорила она, сидя у меня на коленях. — Если дитя хочет появиться сейчас, то оно и должно появиться сейчас. Не через год, не через столетие, не через тысячелетие. Сейчас. Таков непреклонный закон природы и мироздания».

Тогда я не обратил на эти слова особого внимания, но, пообщавшись с ней больше, понял: это был прямой намек на Великую Музыку и нашу обязанность ей следовать.

Великая Музыка… Звучит красиво и поэтично, а также хорошо отражает действительность, в которой существует наш мир, однако для лучшего понимания человеку из моего прошлого мира лучше бы подошло другое слово.

Судьба.

Бесконечный поток времени, где все события заранее предопределены или спланированы, либо изначально, либо какой-нибудь сверхсильной сущностью. Например, Всемогущим Богом или, в нашем случае, Эру Илуватаром. И если в земных религиях споры на тему свободы воли шла постоянно, не имея твердого обоснования или достоверных цитат, то с миром Эа все было однозначно.

Все, созданное Илуватаром, начиная от завядшего листка где-то на просторах будущего моря Рун и заканчивая самим Мелькором, главным бунтовщиком и злодеем, так или иначе является частью той гармонии, которую Эру задумывал как Великую Музыку. Все: от Валар, Майар, эльфов, гномов, орков, зверей и птиц до самой души Арды в лице Бомбадила.

Все, за исключением одного народа — людей. Самого благословенного и величайшего из творения Илуватара.

Да, это может прозвучать смешно, особенно для людей из моего прошлого мира, для которых бессмертие, вечная красота, неподверженность болезням и возможность воскрешения — высшие блага, за которые можно и жизнь, и свою бессмертную душу отдать. Да и сейчас среди твоих сородичей, уже позабывших урок Нуменора, все чаще всплывают такие мысли.

Вот только, дав себя окутать страху и отвернувшись от мудрости своих предков, они забыли, кем изначально были эльфы. Не идолами или божествами, достойными почитания и зависти, а учителями.

Теми, кто должен был встретить первых людей, а затем просветить их. Рассказать им о красоте мира, что такое хорошо, а что такое плохо, об их судьбах и предназначении, научить сеять пшеницу, шить одежду, ковать металл и другим ремеслам, а после уйти. Дать им самим медленно обживаться в Арде, а затем спокойно покидать ее, отправляясь в другие, неизведанные миры, за пределами великого Эа.

Ибо в отличие от нас, истинных детей этого мира, люди обладали тем, о чем мы даже мечтать не могли.

Настоящей свободой.

Да, да, Белетэль. Если верить Профессору, то ваш род — единственный, доподлинно свободный во всем этом мире. Только эта свобода выражается не в возможности целыми днями скакать на конях, купаться в золоте, не слушаться родителей или творить какие-нибудь непотребства.

Нет…

Вашему роду не просто позволено уходить дальше, в места, куда нам никогда не добраться, но и в будущем решать судьбу всего остального мироздания. Поскольку когда Арда падет и Эру будет заново собирать Хор для исполнения своей новой симфонии, именно вы будете стоять там, наравне с самими Айнур. Именно вы будете решать, как будет выглядеть этот новый мир. Насколько он будет справедлив, чист и совершенен.

Вы будете теми самыми новаторами, способными принести нечто новое даже в мелодию великого Илуватора, в то время как мы… Станем обычной подпевкой, чья роль — напоминать юным творцам об изначальной красоте их первого домома.

Не самая плохая судьба, но меня тяготило другое. Наша прямая зависимость от Эру и его замыслов. Только люди имели право выходить за границы Музыки Айнур, в то время как судьба каждого эльфа была в точности прописана и занимала свое место в замысле Илуватора. Исключения… были, но в каноне их можно было пересчитать по пальцам обеих рук: все полуэльфы, потомки Диора и Галадора, а также Лутиэн, единственная эльфийка, которой волей Создателя было дозволено избрать Путь Людей.

«Счастливица» — думал я тогда и продолжаю думать поныне.

Меня же волновало другое. Мои дети, мои потомки. Как и Свирель, я желал им всего самого лучшего, но понимание, что их судьба уже была расписана от первого и до последнего дня, не давало мне покоя.

Буду честен, Белетэль, сколько бы тысячелетий я ни прожил, сколько бы испытаний ни преодолел, какой бы славой ни овеял свое имя, в глубине души я остался все таким же серым и надломленным человеком, со своими слабостями, недостатками и пороками, одним из которых можно назвать нужду в полном контроле над своими мыслями, решениями и действиями. Способность контролировать и решать, как будет развиваться моя Судьба.

Но когда ты знаешь, что всё уже было решено за тебя, что ты — лишь маленькая щепка, плывущая на просторах бескрайнего океана, это не просто пугает. Нет… Это надламывает что-то внутри тебя. Заставляет бояться, сомневаться, совершать ошибки и оплошности, лишает самого желания жить и заставляет медленно, но верно опускать руки.

Я не сразу понял это.

Только через год, когда срок Анариэль подходил к концу и до рождения дитя оставались считанные дни. Просто сидел, привычно точил один из ножей, как вдруг…

Звяк…

Рука с точильным камнем слишком грубо прошлась по лезвию, оставив на нем очевидный скол, видимый глазу.

Скол.

У меня, мастера, который на заточку ножей и всего колюще-режущего потратил больше времени, чем некоторые люди живут.

— Дьявол, — ругнулся я, понимая: более очевидного сигнала, что здесь что-то не так, трудно было найти.

«Поздравляю, Эстандир. Ты сам себя извел собственными сомнениями», — подумал я, откладывая инструменты в сторону и начав усердно думать, что с этим делать. Ведь сомнения разума становились сомнениями тела, сомнения тела приводили к ошибкам, ошибки — к провалам, а любой провал в мире, где властвовал Мелькор, мог привести к смерти. — «Сам ответ я вряд ли найду, значит, нужно обратиться за советом. Спрашивать Топа и других зверей — глупо, ведь даже обладая полноценным разумом, они являются частью Арды, поэтому не могут размышлять о вещах за ее пределами, а беспокоить такими вопросами жену на крайнем сроке… то еще гадство».

Оставалось только два варианта — Глориэль и Ниэнтинда.

Первой на очереди была моя старшая дочь.

— Тренируешься? — спросил я, внимательно наблюдая, как она в своем полном латном доспехе, выкованном нами пару лет назад, отрабатывала новые стойки и приемы со своим клинком, пытаясь улучшить или дополнить уже существующую технику, что было той еще задачей.

Дело в том, что при создании нашей семейной школы фехтования мы опирались на две вещи — мои воспоминания, оставшиеся из прошлой жизни, и простую математику, внимательно просчитывая, как правильней держать клинок, как быстрее наносить удар и какое положение тела позволяет медленней уставать. Результаты были достаточно спорными, ибо нашими главными противниками зачастую были безмозглые твари Мелькора, против которых идеальным оружием всегда было и будет копье, в то время как мои знания могли оказаться не просто бесполезными, а даже больше — вредными. Например, дабы понять и отучиться от использования обратного хвата у ножей и мечей, мне понадобилось больше трех лет.

Но вернемся к занятиям дочери.

— Да, — ответила она, открывая забрало, под которым было слегка уставшее, запотевшее личико. — Не хочешь присоединиться, отец?

— Не откажусь, — кивнул я, подходя к своей стойке, где была накинута моя бригантина, прошитая многими слоями меха и шерсти. — Но вообще у меня был к тебе разговор, дочь. Весьма серьезный.

— Может, тогда проведем его во время боя? — спросила она, звякнув доспехом и пожав плечами. — Ты же сам знаешь — когда в руках порхает сталь, мысли бегут гораздо быстрее.

— Твоя правда, — не стал я отрицать очевидного, начав облачаться в собственный доспех. Вообще его создание можно было назвать заделом на будущее. Очень далекое будущее, когда мне или, не дай Эру, дочерям придется сражаться с другими народами, такими как орки, тролли, люди и, может быть, гномы. До резни с собственными сородичами я, в отличии от одного высокомерного застранца, доводить не хотел.

Это была подготовка к будущему, когда война со злом превратится в сражения, где важны правильное фехтование и броня, а не охотничьи вылазки наружу, где столько металла на теле больше мешает, чем защищает. Но сейчас мы планировали заняться именно боевым фехтованием, а значит, и оружие должно было быть соответствующим.

— Готова? — спросил я, перехватывая обеими руками тяжелый двуручный топор с клевцом и длинной, обитой железом рукояткой, позволявшей по полной реализовать мое превосходство в длине рук.

— Готова, — ответила дочь, заняв боевую позицию, которую мы для простоты обозвали первой, ведь именно из нее было легче всего начать атаку.

— Тогда начали, — сказал я, резко сместившись вправо и нанеся пробный удар, широкий и ленивый, проверяя её защиту. Глориэль не шелохнулась. Когда лезвие топора было в ладони от её плеча, она коротким, сухим движением палаша отбила топорище вниз. Сталь звякнула о сталь, и мы замерли в первом клинче.

— Итак, что же ты хотел спросить, отец?

Дочь рванулась вперед. Я перехватил топор выше, превращая его в короткое копье.

— Ты же помнишь те времена, когда ты была маленькой? — начал я разговор, используя осанвэ, дабы не сбивать дыхание и не сильно отвлекаться от самого боя.

Повернуть кисть — и стальной клевец на обухе метнулся в наплечник дочери, цепляя край пластины. Я хотел дернуть её на себя, лишить опоры, но Глориэль прокрутилась на пятке, позволяя моему оружию соскользнуть, и её клинок хищно лизнул мой наруч, оставив длинную борозду.

— Конечно. Это было прекрасная эра, полная света и тепла. Жаль, сестра ее не застала.

Я ударил обухом в пол, поднимая облако каменной пыли, и тут же выбросил топор вперед по прямой. Она парировала, выставив палаш вертикально.

— И вправду. Только вопрос в другом — как бы ты отнеслась к тому, что это было неизбежно? Что такова судьба Светильников была предопределенна с самого начала?

Грохот удара заполнил зал. Я видел, как дрогнули её локти — вес моего оружия всё еще был ей не по силам в прямом столкновении. Но она не отступила, её глаза за решеткой шлема горели привычным спокойным огнем.

— Спокойно. Ведь мы не всемогущие. Есть вещи, которые нам не дано изменить, как бы мы этого ни хотели.

После этих слов Глориэль начала серию быстрых и точных уколов, из-за чего её палаш превратился в тонкую сверкающую полосу, едва видимую глазом.

— Но разве это не пугает тебя? Что всё в этом мире заранее решено и рано или поздно он потеряет последние крупицы своей красоты?

Удары сыпались один за другим: в колено, в плечо, в бедро и даже в забрало. Мне приходилось волчком крутить топор, принимая удары на рукоять и топорище, отчего каждый раз в момент столкновения над долиной разносился громкий, бьющий по ушам звон.

— Конечно пугает, но что мы можем сделать? Таков наш удел, предписанный нам Создателем, — сказала она, совершая очередной выпад и… ошибаясь.

Да, Глориэль, как всегда, была великолепна, двигаясь с такой грацией и плавностью, что это было больше похоже на танец, чем на бой. Однако именно я учил ее основам и помогал создавать этот стиль на протяжении трех последних столетий.

— Но разве тебе не хотелось сломать свою судьбу? — спросил я, когда, поймав момент, когда клинок ее палаша ушел в замах, выбросил топор вперед, цепляясь клевцом за эфес. — Самой стать хозяйкой собственной жизни? Самой решать, что делать — жить, умереть или отправиться дальше, за пределы Арды? Тебе и твоим потомкам?

Металл яростно взвизгнул. Я рванул на себя, пытаясь вывернуть оружие из её руки, но…

— Нет, не хотела бы, отец.

Глориэль разжала пальцы на долю секунды, позволяя клинку провернуться вокруг своей оси, и снова перехватила его, уже занося для удара под мой локоть. Моё преимущество было потеряно.

— Почему? Разве тебя не пугает предопределенность? Что вся жизнь давно прописана за тебя?

Поменяв стойку и поудобней перехватив топор, я ударил сверху, вкладывая в этот замах всю мощь своих плеч и вес доспеха.

— А разве это лучше неопределенности? Не знать, что с тобой будет, вечно бродить в темноте без шанса увидеть свет?

Глориэль приняла удар на скользящий блок, уводя лезвие топора в сторону, так что оно с грохотом вгрызлось в камень долины, выбив целый фонтан мелкой крошки.

— Я понимаю, откуда растет корень твоего страха, отец. Ты боишься, что твоя судьба окажется в руках другого существа, способного делать с ней что ему заблагорассудится.

В ответ она ужалила меня одной из рукоятей гарды, оставив больнючий синяк на правом плече и сделав мою руку менее подвижной.

— А разве это плохо — опасаться чужой власти? — спросил я, делая шаг назад, а затем намеренно приоткрывая левый бок, провоцируя её на выпад. — Особенно когда это затрагивает не только тебя, но и твоих детей.

Глориэль клюнула на приманку — её палаш метнулся вперед, целясь в левую ключицу. В последний миг я развернул корпус, и клинок со скрежетом прошел по нагруднику, не пробив его.

— Может, ты и прав, отец. И эльфы, и люди, и даже Вала могут быть развращены властью...

Моя рука уже шла в ответном движении: обух топора летел ей прямо в грудь, грозясь отбросить и оставить рваную вмятину.

— Но ты забываешь: Эру не вала. Это существо другого порядка.

Она не стала отпрядывать. Вместо этого она присела, пропуская дерево над головой, и одновременно ударила эфесом мне в шлем. Звук удара отозвался колоколом в черепе.

— Он создал всё. В одиночку прописал все законы мироздания, сочинил все ноты и сыграл их, создав Арду.

Мы сошлись в последний раз. Я сделал обманный замах и резко сократил дистанцию, прижимая древко топора к её горлу.

— Отец, пойми: он не царь или тиран из твоего прошлого мира, нуждающийся в поклонении и восхвалении. Он Творец, чья цель — через ошибки и кажущиеся бессмысленными попытки создать новый, удивительный мир.

Но в тот миг я почувствовал холодный металл у своего бока: Глориэль успела поднырнуть под мою руку и прижать острие палаша к слабому месту моего доспеха, прямо под ребрами.

— У нас же своя судьба. Мы — как те, кто поет песню, которую не сочинили, и мы должны допеть её до конца, даже если это станет нашим похоронным плачем. Таков наш Рок.

Это была ничья. Обоюдная ничья, на которой мой разговор с дочерью закончился.

Следующей на очереди была Ниэнтинда, которую я нашел у источника держащей в руках длинный черный волос, усеянный десятками мелких и средних кристалликов.

— Что это у тебя? — спросил я у нее, подойдя сзади, как только избавился от пота, выступившего после прошедшего короткого боя.

— Сама не знаю, — ответила она, не сводя глаз со странной находки. — Это точно мой волос, который я обронила сюда пару сотен лет назад во время одного из танцев, но вместо того, чтобы исчезнуть, он сохранился и стал покрываться… солью? Или кварцем? До сих пор не пойму.

— Думаешь, это может стать проблемой? — уточнил я, сильно насторожившись. Ибо состояние источника напрямую влияло и на нас. Да, наша семья бы без него выжила, но всё то многообразие зверей, птиц, растений и грибов, собранных мной в долине в прошлой Эре, погибло бы без подпитки жидким светом.

— Нет, — ответила она, покачав головой. — Даже наоборот. Думаю, это может принести немалую пользу. Какую — пока не знаю.

— Хорошо. Тогда постараюсь тебя не отвлекать, — кивнул я, положив ладонь на плечо младшей дочери. — Правда, я хотел с тобой поговорить…

— О судьбе и предначертанном? — спросила она, подняв на меня взгляд своих темных фиалковых глаз и, заметив мое легкое удивление, пояснила

— Сестра проходила, рассказала.

— Да? — переспросил я, невольно почесав шею. — И что ты об этом думаешь?

— Ничего, — ответила она, пожав плечами, как всегда будучи немногословной. — Зачем волноваться о том, что ты не в силах изменить?

— Но… — попытался было возразить я, но Ниэнтинда не собиралась заканчивать:

— Мы бессмертные существа, не привязанные к телесному миру. Любые потрясения и катастрофы для нас словно миг, который можно прервать. Ведь в любой момент мы можем уйти, оказавшись в чертогах Мандоса, исцелиться, а затем вернуться обратно. Наша судьба уже не может быть плохой.

На это мне было нечего ответить. Поскольку это была правда — наш народ от рождения обладал даром, превосходящим даже истинное бессмертие. В любой момент, когда нам этого хотелось, мы могли уйти на изнанку этого мира, а затем вернуться, пройдя суд Намо.

В таком разрезе пленять нас, пытать, морить голодом или обрекать на долгую гибель — дело не самое умное. Конечно, я помню ряд исключений в лице братоубийц-нолдор и нескольких первых эльфов, но думаю, моими будущими стараниями судьба псоледних сложится гораздо лучше.

Да, в словах Ниэнтинды был один недостаток — то самое увядание, из-за которого в книгах Профессора эльфы покинули Средиземье. Однако говорить о подобном перед эльфийкой, родившейся и выросшей, в прямом смысле, в худшее время за всю историю Арды, было той еще глупостью.

— Спасибо, дочь. Ты мне очень помогла, — сказал я, наклонившись, и любяще чмокнул ее в щеку, получив в ответ теплую улыбку и пару слов, которые из ее уст звучали как целая баллада.

Что можно сказать про эти два разговора? Они помогли. Не убрали, но очень сильно облегчили груз, висевший на моих плечах, дав вздохнуть свободней и с новыми силами приняться за работу, готовясь к рождению третьего ребенка.

Сами роды прошли спокойно. Анариэль всё стойко выдержала, потеряла часть собственных сил, обогрела на груди новорожденную девочку, а затем передала её мне, с неохотой отпустив за пределы долины.

Уступ встретил нас привычной темнотой и холодом. Малышка, замотанная в толстое покрывало, дрожала и ворочалась, пытаясь отогнать тьму, пытавшуюся виться вокруг, но сразу сжигаемую одним усилием моей воли.

— Свирель, ну где же ты? — задавался вопросом я, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, чего ждать. Небо было безоблачным, на западе медленно набирали силу отсветы Тельпериона, а вокруг не происходило ничего. Лишь привычная тишина и пустота.

— Может, зря я её послушал… — прошептал я, уже думая развернуться и направиться обратно в долину, как с севера разнесся громкий и яростный рев:

— МЕЛКАЯ ТВАРЬ МАНВЭ!!!

А затем на горизонте появился ОН. Высокий, могучий, почти не потерявший в силе темный гигант, облаченный в широкую мантию, сотворенную из жидкой тьмы, и новую трехзубую корону, мало чем уступающую старой, держа в руках свой массивный шестопёр по имени Гронд. Находящийся за десятки тысяч миль отсюда, но все такой же сильный и подавляющий, он возвышался над Ардой не телом, а самим духом.

«Какого черта происходит?» — мысленно ругнулся я, на собственной шкуре ощутив отзвуки силы падшего Вала и уже напрягая ноги, дабы как можно быстрее рвануть домой, но тут...

— ТЫ И ВЕСЬ ТВОЙ РОД ПОПЛАТИТЕСЬ! — изрек Мелькор, вытянув свою огромную ладонь вперед, на которой с трудом, но разглядывался маленький паучий силуэт. — ПОЖРИ ЕЕ! СДЕЛАЙ ТАК, ДАБЫ САМА ЕЕ ДУША ИСЧЕЗЛА ИЗ ЭТОГО МИРА!

А затем весь мир моргнул, разом потеряв краски и побледнел, став серым и... мертвым.

«Свет померк; но Тьма, что пришла следом, была больше, чем просто потеря света. В тот час сотворилась Тьма, что казалась не отсутствием чего-то, а самостоятельной сущностью: ибо сотворена она была злобой из Света, и обладала она силой пронзать глаз, входить в сердце и разум и душить саму волю».

«Сильмариллион», глава 9: «Об исходе Нолдор»

248 год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

В тот момент у меня не было слов. Просто не было. Даже ругательств. Одни эмоции.

Злость, негодование, раздражение, усталость, капелька ярости и страх. Да… Страх. Его во мне было гораздо больше, чем остальных, ведь всего в паре шагов от меня, в небольшой деревянной кроватке, беспокойно спала моя новорожденная дочь. Потеющая, бледная, с крепко зажмуренными глазами.

Все было настолько плохо, что Ниэнтинда, лучше всех разбирающаяся в лекарском деле, от нее даже на шаг не отходила, вовсю используя свои самые сильнодействующие травы и настои. Она по настоящему боясь, что маленькая искорка ее новорожденной сестры в любой момент может потухнуть, отправившись в чертоги Намо, в то время как Глориэль в соседней комнате пыталась успокоить безутешную Анариэль.

И всё из-за чего?

— О чем вы думали?! Нет, не тот вопрос. Вы вообще думали своими птичьими мозгами, прежде чем совершать подобную глупость? — громко, на грани срыва воскликнул я, глядя на уставшую, наполовину седую скворчиху. — Скажи мне, Свитка!

На что сидящая передо мной птичка лишь нахохлилась и выпятила вперед грудку.

— Мы всё сделали, как было велено, — ответила она, глядя мне в глаза с откровенной обидой и болью. — Нашли и подобрали осколок той трезубой штуки, добрались до Злого Вала, дождались нужного дня и разозлили его. Всё как завещал Старейший.

Я понимал ее. Осознавал правдивость сказанных ею слов и то, что Свитка, лучшая подруга Ниэнтинды, никогда не желала зла моей семье. Вот только…

— "Завещал Старейший"?! — рявкнул я, чувствуя, как сжимаются и разжимаются кулаки. — Так и завещал? Отравить мою дочь самой главной дрянью во всей известной Арде, а затем использовать в качестве третьего ока осколок короны Мелькора?!

Бабах…

Удар вышел сам собой, показывая все то отчаяние, которое царило у меня на душе.

Здесь нужно рассказать поподробнее, что произошло буквально несколько часов назад, перед самым возвращением Свитки. Тот миг, когда все цвета в мире резко потеряли насыщенность, а по моей спине пробежали целые табуны огромных, размером с кулак, мурашек, ознаменовался применением несвета — уникальной силы, доступной только одному существу во всей Арде.

Унголиант. Таинственной и могущественной сущности, на заре времен принявшей вид огромного паука. Мать искаженного паучьего рода. Та, чья природа очень близка к Валар и Майар, но так же сильно отличается.

Скорее всего, ведь я мог только это предполагать, она была полной противоположностью Бомбадила. Ведь если Том являлся самим олицетворением Арды, живой и прекрасной, то Унголиант — аватар пустоты, которая окружала этот мир. Вечно голодной, пустой и темной, без капли света и жизни.

Именно оттуда росли корни ее величайшей способности.

Несвета.

Это трудно описать словами, Белетэль, ибо слишком сильно эта сила напоминала тьму ее "Господина", но это было далеко не так. Несвет — это не просто мрак, а осязаемое отрицание света, живая пустота, обладающая весом и волей.

Он не наступает как тень, медленно и осторожно, боясь даже маленького лучика света, а распространяется подобно вязкому, тяжелому дыму, поглощающему всё, до чего сможет дотянутся. Даже в своем истинном виде, прекрасно ощущаемом в мире духов, эта дрянь подобна влажной, холодной паутине, которая заглушает саму Музыку, оставляя тебя глухим и слепым.

И это я описывал только обрывки тех ощущений, которые донеслись до нас через те тысячи миль, где и происходило основное действо. Сила взвилась, распространилась, отравила ту малую область мира, мгновенно убивая бедную Свирель, умудрившуюся каким-то образом вывести Мелькора из себя, и… отразилась на душе моей дочери, именно в этот момент решившей открыть глаза.

Я не успел ничего сделать. Лишь воскликнул от неожиданности, наконец забежал в долину и мощнейшей вспышкой света очистил всё вокруг, уничтожая любой намек на тьму, проникшую внутрь, однако было поздно — отблеск Несвета проник внутрь моего новорожденного чада и отпечатался там навсегда.

А затем, как ни в чем не бывало, прилетела Свитка — уставшая, полуседая и раненная, несшая в клюве осколок, настолько пропитанный тьмой, что я удивлялся, как тот не вспыхнул, оказавшись под одним сводом с источником.

«Итак, что мы имеем», — подумал я, беря в руки камень и осматривая его со всех сторон. — «Скворцы вместо обращения к Ниэнне или кому-то из Валар решили разозлить Мелькора, вынудив того вынуть из кармана Унголиант, а теперь предлагают мне использовать это в качестве Calahen для моей малышки».

— Что может пойти не так? — спросил я вслух, бросив на скворчиху очень проникновенный и полный сомнения взгляд.

— Я понимаю твои сомнения, Эстандир, но прошу — прислушайся к нам, — прощебетала в ответ пришедшая в себя и частично исцеленная птаха, глядя мне прямо в глаза. — Почувствуй ту силу, которая сокрыта в этом камне. Именно она должна уравновесить проклятие Вириломэ.

Услышав это, я ненадолго замолчал, а затем и вправду попытался прощупать осколок. Слишком велик в моих глазах был авторитет скворцов и Бомбадила, сделавших для нашего рода слишком много. Про возможность исцеления дочери я вообще молчу.

«Так, что у нас тут...» — подумал я, взяв в руки холодный камень. — «Кварц, тяжелая и старая тьма, эхо горя и ненависти прошлого хозяина и… свет!?..»

Осознание последнего прошибло меня словно молния во время грозы. Откуда в осколке короны Мелькора мог оказаться свет? Да еще и чистый, и неоскверненный? Может, я ошибся?

— Нет. Это точно он, — прошептал я, изучая те несколько белоснежных искр, отвоевавших себе центр камня и уничтожавших любую тьму, имевшую неосторожность подойти слишком близко. — Но откуда…

Тут перед глазами пролетели картины того давнего, прошедшего триста лет назад сражения, где Враг и потерял свою первую корону.

— Точно… Варда, — прошептал я, вспомнив ту вспышку, ударившую точно в лицо празднующему победу Мелькору и отбросившую его далеко назад. — Это она. Это ее свет.

А точнее — самая жуткая и опасная из его ипостасей: карающий, разрушительный, выжигающий любое зло. Самое то для моего дитя, отравленного этими миазмами.

— Так вот что вы задумали, — сказал я, сделав несколько шагов и оказавшись вплотную к малышке. Приложил осколок к насупленному лобику. Тот блеснул, выпустил немного тьмы, а затем — спокойно сросся с ее плотью, позволив запечатанному свету Королевы Арды сделать свое дело.

Уравновесить и подавить Несвет, позволив новорожденной расслабиться и забыться крепким, сладким сном.

— Подействовало, — неверующе прошептала Ниэнтинда, водя сияющими руками над телом своей младшей сестры. — Это подействовало, отец. Та жуткая тьма ушла… нет. Она словно сбежала за пределы тела и теперь боится даже сунуться внутрь. Как это вообще возможно?!

— Не знаю, родная, — ответил я, приобняв ее за плечо и прижав среднюю дочь к себе. Наблюдал за этим крохотным комочком, который в мире духов словно поглощал весь тянущийся к ней свет, надежно еескрывая и защищая. — Одно могу сказать точно — наша старая подруга преподнесла поистине удивительный подарок. Очень надеюсь, это того стоило.

— И как ты ее назовешь? — повернув голову ко мне, спросила Нэи, которую я так называл только мысленно, прекрасно помня о важности и значении произнесенных слов.

Как сейчас.

— Морилиндэ, — произнес я, проводя пальцем по потемневшим коротеньким локонам. — Сияющая посреди мрака. Пусть тьма, окутывающая ее, никогда никого не обманет, ибо внутри нее горит яркий, божественный свет.

Так и закончился тот день, став началом нового витка в нашей простой семейной жизни.

* * *

Как я уже говорил, время продолжало течь, жизнь продолжалась, а дела продолжали накапливаться, подкидывая нам всё больше новых испытаний. Вернувшись к своим любимым ремеслам спустя три года после рождения Морилиндэ, я обнаружил одну одновременно и забавную, и настораживающую вещь — у нас скопилось слишком много знаний.

Кузнечное дело, плотничество, бортничество, шитье, лечебное дело, ювелирное мастерство, обработка камня, глины и недавно найденной бронзы… Во всём этом я, Анариэль, Глориэль и Ниэнтинда по отдельности достигли таких успехов, что время, требуемое на пересказ собственных достижений, занимало часы, если не целые дни. Да, наша невероятная память и владение осанвэ сглаживали эти углы, но была другая проблема.

Большая часть наших знаний была основана на собственном, практическом опыте, подкрепленном наблюдениями, рассуждениями и выводами, о которых знали только мы. Из-за этого половина принимаемых решений со стороны выглядели либо глупо, либо непонятно, ибо та же Ниэнтинда в рассказе о растениях и целительстве опускала многие важные аспекты, считая их чем-то несущественным и недостойным упоминания.

Поэтому нужно было их упорядочить, построить на их основе прочный фундамент, на котором в будущем будут совершаться новые, удивительные открытия.

Однако для подобного шага нам нужны были две вещи: книги, содержащие их знания, и собственная письменность, способная запечатлеть все наши достижения.

Создание и того, и другого заняло порядка двадцати лет, что по меркам людей равнялось целым двум векам, и на это были свои причины.

Да, я знал, что бумага должна создаваться из дерева, но сам способ оставался для меня тайной за семью печатями, поэтому было принято решение сначала использовать самый очевидный и долговечный способ — писать на глиняных табличках. Вот только получившиеся плитки были слишком тяжелыми, занимали очень много места и трескались от любого неосторожного движения, а мне нужно было строчить целые тома, к каждому из которых всегда можно было обратиться. Поэтому глина была отброшена, а ее место должно было занять что-то иное — легкое, тонкое, способное сворачиваться в свиток.

Первое, что пришло на ум — использовать кожу. Еще несколько столетий назад я научился обрабатывать шкуры, счищая с них всё мясо, жир и лишнюю шерсть, а с помощью дубления или, если проще, вымачивания в растворе из коры харадского дуба, делал их прочными и относительно долговечными.

Получившийся после пары простеньких действий пергамент был тонким, почти не рвался и хорошо держал созданные Ниэнтиндой чернила. Однако время и усилия, требуемые для создания даже одного такого листа, были слишком велики, а число животных, которых мне пришлось бы перебить, превышало всякие пределы.

Поэтому пришлось отбросить эту задумку и вернуться к дереву, начав долгую череду попыток по созданию чего-то нового и совершенного. Первой на очереди стала ива — ветвистое и выносливое дерево, умудрявшееся выживать и расти даже при тех отсветах, которые давали далекие Древа Валинора. Именно из нее мной были вырезаны длинные, ровные ленты, которые я затем высушил, выровнял на каменной плите и попробовал нанести первые рисунки угольным карандашом. И сначала это даже получилось, вот только дерево со временем высыхало, сворачивалось трубкой и трещало вдоль волокон, кроша надписи.

Пришлось садиться и думать головой, ища решение. Раз сырая древесина так сопротивлялась, я попытался выварить волокна в воде, дабы сделать её мягче. Результат был хорош — получившаяся желтоватая береста была крепкой и гибкой, но сами волокна оставались слишком грубыми. Даже заточенный угольный стержень постоянно цеплялся за них, а чернила расплывались грязными неровными пятнами, мгновенно впитываясь и распространяясь по всей поверхности.

Да, для записок и коротких сообщений это подходило идеально, но для учебных талмудов и важных записей — нет.

Тогда я, прислушавшись к совету Анариэль, попробовал ткать. Нашел небольшую речку, нарвал растущей на берегу дикой конопли, ибо помнил, что ее волокна тоже использовались для создания бумаги, скрутил из нее тонкие нити, а затем натянул на деревянную раму и попытался сделать плотный коврик. К сожалению, плетение выходило слишком толстым и редким. Сколько бы я ни старался, сколько ни уплотнял уток тяжелым стальным гребнем, между нитями оставались просветы, через которые чернила просто капали на землю, оставляя на полу пещеры уродливые жирные кляксы.

Произошло это на пятнадцатый год эпохи Древ после начала всей этой эпопеи с бумагой и письменностью.

Пятнадцать лет, за которые Морилиндэ успела повзрослеть, окрепнуть и превратиться в юную и красивую девушку, хотя эти слова можно было смело применить ко всем моим дочерям. Важно другое — малышка Мори сильно выделялась на нашем фоне. Если я и Анариэль были обладателями светлых волос и насыщенных голубых глаз (Глориэль отличалась лишь золотыми очами), то Ниэнтинда и Морилиндэ были черноволосыми и темноглазыми.

Вот только даже на фоне Ниэнтинды, в чьих глазах был отчетливо виден фиалковый свет Ниэнны, моя младшая дочь выглядела слишком темной. Черные волосы, черные глаза, черное третье око…

Это очень беспокоило ее, заставляло переживать, размышлять о собственной природе и приходить к очевидному выводу: она не такая, как мы. Очень тяжелый вывод, особенно для ребенка, лишенного компании друзей-ровесников и вынужденного общаться только с парой разумных животных да членами семьи, каждый из которых был старше нее не меньше чем на три тысячи лет.

Я, видя это, сильно тревожился. Да, она была эльфийкой, да, она понимала больше, чем большинство человеческих или гномьих мудрецов, но я считал — чужая душа потемки. Было неизвестно, что творится на сердце моей маленькой Морилиндэ, и это пугало…

Пугало, до тех пор пока эти эмоции не заметила Анариэль и за общим обедом не рассказала об этом остальным дочерям, вызвав настоящий взрыв смеха, даже со стороны младшенькой, которая хохотала сильнее всех.

— В чем дело? — спрашивал я тогда, не понимая причин подобного веселья, но когда мне всё объяснили, сначала захотел побиться головой о стену, а затем — присоединиться к общему хохоту.

Дело в том, что, продолжая жить и мерить многие вещи с высоты своего человеческого опыта, я всегда забывал, что служило причиной большей части непонимания и конфликтов в их обществе.

Искажение. Искажение тех эмоций и чувств, которые люди испытывали друг к другу из-за лживой речи, неправильно трактуемых поступков и обыкновенного непонимания собственных сердец.

Мы же, перворожденные эльфы, этого недостатка были лишены благодаря осанвэ — истинной речи, не допускающей недопониманий или обид.

С самого рождения Мори чувствовала с нашей стороны только заботу и любовь, без капли лжи или отторжения к ее природе и внешности. Мы принимали ее такой, какая она есть, и она отчетливо это чувствовала, что для растущего и познающего этот мир подростка было самым важным.

То самое понимание, что ты не просто любим, а любим искренне…

Именно это позволяет залечивать любые раны, преодолевать любые невзгоды и жить. Жить так, как нам это завещал Эру, когда только сочинял свою Великую Музыку.

Так, что-то меня на возвышенные фразы потянуло. Сама понимаешь, Белетэль, возраст. Но возвращаясь к моим злоключениям и наконец-то созданной бумаге.

Я был зол. На мир, на неудачи и в первую очередь на себя — за то, что за полтора столетия мне так и не удалось сделать нормальную, пригодную для письма бумагу. Настолько зол, что с досады бросил охапку измочаленной, разбитой молотом конопли в ближайший глиняный горшок, где всё еще оставался щелок для очистки шкур, и ушел к горну — ковать новый боевой меч для уже подросшей Морилиндэ, просто забыв про него.

Это был первый и единственный раз, когда моя собственная злость сыграла мне на руку.

Когда я вернулся обратно в дубильню, где как раз и работал над созданием бумаги, вода из щелока почти испарилась, оставив на дне горшка лишь странный, склизкий серый комок.

Сначала я хотел его просто выкинуть, не желая к нему даже прикасаться, но мое любопытство в очередной раз сыграло со мной хорошую шутку. Ведь вытащенный конопляный комок больше не распадался на отдельные жесткие нити.

Нет… Произошло то, чего я точно не ожидал: сильная щелочь полностью растворила древесный клей, разбив его на тысячи маленьких, беспорядочных волокон, даже не думавших разделяться.

«Неужели...» — подумал я тогда и осторожно, боясь всё испортить, положил комок на заранее подготовленную стальную пластину, а после с силой прижал её другой. По краям сразу вытекла оставшаяся вода, а на металле остался тонкий серый круг, которому нужно было время подсохнуть.

Результат превзошел все мои ожидания. Моя первая рукотворная бумага, хоть и была уродливой, с комками и рваными краями, но оказалась гибкой, прочной на разрыв, долговечной и, что самое главное, нормально впитывала чернила, позволив нарисовать первый в этом мире рисунок, который я даже сохранил.

Дальнейшее было делом времени и приложенных мной усилий.

Поняв секрет донной жижи, я взялся за инструменты и начал творить. Первая лепешка вышла слишком толстой и неровной, потому что металл был сплошным, не дышал и удерживал влагу, заставляя массу сохнуть комками. Нужна была форма, которая задержит конопляные хлопья, но пропустит воду наружу.

Нужно было сито, в создании которого очень помогла Глориэль, хорошенько наловчившаяся создавать из металла тонкие, толщиной с волос нити, которые, если сплести их близко-близко, могли отсеять даже песок. Благодаря этому получилось добыть чистую, почти обезвоженную массу всего за пару часов.

Вот только главное здесь слово — почти. Вода всё еще оставалась внутри конопли, а без достаточного давления листы получились бы слишком толстыми и маленькими.

Пришлось срочно изобретать бумажный пресс, работа которого была проста: взял стальную пластину, подстелил на нее тонкий слой сукна, положил сверху кусочек получившейся кляксы, еще один слой ткани, еще один слой кляксы, проделал это раз пятнадцать, накрыл пластиной и загнал на нее Топа, который своим весом не только выжмет все остатки воды, но и хорошенько всё расплющит.

— Вот она, бумага. — Сказал я позже, держа в руках ровный лист высушенной, светло-бежевой, приятной на ощупь бумаги, которая не только хорошо сгибалась и разгибалась, но и рвалась с ощутимым трудом, что можно было считать победой.

Моей маленькой, личной победой.

Почему маленькой? Напомню — два солнечных века времени и стараний. Да, девять десятых времени я был занят другими делами, но это не отменяет очевидного. Будь на моем месте более образованный или сообразительный человек, он бы справился гораздо быстрее.

«Ладно, с бумагой справились. Пора приступать к созданию письменности», — подумал я, садясь за рабочий стол и придвигая к себе баночку с чернилами донной каракатицы, водившейся в озере, расположенном неподалеку от нашей горы. Удивительное животное, чье мясо шло в еду, панцири — на пуговицы и украшения жене и дочерям, слизь — на создание пурпура, а чернила на чернила, уж прости за тавтологию. И за всё это стоит сказать спасибо Ниэнтинде, первой обнаружившей эти особенности маленьких и, как оказалось позже, незаметных созданий.

Вот только тогда я даже не подозревал, что взваленная на себя работа окажется в разы труднее, чем создание бумаги и развитие кузнечного дела вместе взятые.

«Себя они назвали Квенди, что означало „говорящие“, ибо доселе они не встречали ни одного земного создания, которое умело бы говорить или петь. <...> Силен был их дух, и тела их были крепки и прекрасны. Наслаждаясь бытием, они тотчас же принялись за создание слов и назвали всё, что видели вокруг. Мудрейшие из них со временем стали зваться Минъяр, вторые Татъяр, третьи Нелльор; но сами себя они всегда звали Квенди, и это имя пребудет с ними вовек».

Глава 3: «О приходе эльфов и пленении Мелькора», Сильмариллион.

263 год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

Еще во время создания бумаги я хорошенько задумался — а каково это, создавать новый, доселе невиданный язык? На первый взгляд это казалось достаточно просто: придумай слова, нарисуй буквы, сформируй пару правил, упорядочивающих написание и произношение, и готово. Бери да говори.

Вот только уже тогда меня одолевали смутные сомнения. Ведь в моем прошлом мире был целый пласт ученых и изыскателей, чьей целью было изучение языков, поэм, повестей, легенд и прочего народного — и не очень — творчества. Они не просто учили их, Белетэль, нет. Там всё было гораздо сложнее.

Они изучали их структуру, способ выражения мыслей, какие истории и события скрывались за каждой буквой, за каждым словом, и самое главное — способ мышления тех людей, которые это составляли. Таким образом, это было очень сложное и трудоемкое ремесло, в котором Профессор, без сомнения, был большим мастером.

К чему я всё это?

Изначально я даже не задумывался, какой язык возьму за основу. Да, Эру запретил мне изрекать слова, пришедшие из другого мира, но самой письменности это не касалось. Значит, я вполне мог набросать простейшую азбуку и учебник по земному языку, а затем сесть за написание полноценной первой книги. Однако стоило мне обмакнуть перо в чернильницу и занести руку над страницей, как та замерла.

«Стоп, а это вообще будет работать?» — подумал я, аккуратно, всего в несколько штрихов, выведя обычное слово "Жар". Посмотрел на него, попытался произнести, закашлялся, вздохнул и зачеркнул.

— Не подходит, — вердикт был очевиден.

Слишком грубым и царапающим горло оказался мой родной язык, не подходящий для певучего горла эльфа. Но и последним возникли определенные проблемы...

Тут нужно понимать — изначально наша речь, наверняка, была очень похожа на изначальную квенья, язык, созданный первыми эльфами среди тех же эльфов, не подвергшихся влиянию Валар или других народов. Однако, еще с момента пробуждения Анариэль, рядом с нами был Скрип и его семейство — единственные существа в Арде, с которыми мы могли говорить напрямую, без использования осанвэ. Да и я, хоть и не имел возможности говорить на своем родном наречии, но невольно продолжал использовать некоторые языковые особенности оттуда, например — полное выговаривание каждой буквы и достаточно степенный темп речи.

Это уже влияло и искажало изначальную речь, еще сильнее "усугубившись", когда сначала родились Глориэль, а вслед за ней Ниэнтинда и Морилиндэ. Девчонки росли, учились разговаривать и петь бок о бок не со своими ровесниками, а с юными скворцами, ставшими их первыми друзьями и товарищами, отчего в их речи отразилась не только моя земная основа, но и птичья.

Повторюсь, эльфы от рождения являются прирожденными певцами, должными прославлять и восхвалять красоту мира. Наши гортани от природы способны делать гласные невероятно глубокими и тянущимися, но вот в случае нашей семьи эта склонность… немного надломилась.

Вместо того, чтобы говорить как перворожденный народ из моих воспоминаний — плавно, певуче и монотонно, Глориэль с сестрами постоянно щебетали, обрывали фразы резкими щелчками языка, делали внезапные паузы посреди слова, но при этом, повторяя за мной, упрямо выговаривали каждую согласную, буквально чеканя те зубами.

Здесь даже мне, человеку, невероятно далекому от языков, стало понятно: моя родная кириллица (система букв и звуков) здесь была бессильна, как и латиница, на которой изначально говорил Профессор, а также, если мне не изменяла память, строил все свои языки.

Я честно попытался записать то, как говорила моя старшая, обычными человеческими буквами, вот только получался лишь нечитаемый набор знаков, который вообще не передавал эти птичьи трели и гортанные клики. Наш язык, сформировавшийся больше чем за три солнечных тысячелетия, просто не помещался в те тесные рамки, которые закладывали два древних старца. Их буквы, простые, понятные, созданные людьми для людей, были слишком плоскими и невыразительными для нужного мне размаха.

На осознание этого мне понадобилось пять дней. Целых пять дней тяжелой работы, двенадцать исписанных листов и одна унция истраченных чернил.

Всё ради того, чтобы прийти к очевидному выводу: буквы и правила написания придется придумывать самому.

В тот момент я глубоко откинулся на спинку своего деревянного стула и устало прикрыл глаза. Придумывать знаки наобум, из головы, было откровенной глупостью, ведь еще со времен собственного обучения я помнил: изначально каждая буква была привязана к очевидному символу и что-то да значила. Языки же, игнорирующие это правило, быстро приходили в упадок и исчезали из истории.

Нужен был другой подход. Осмотрительный, почти механический.

«Вроде бы Толкин так и создал свой первый язык», — подумал я, припоминая статьи и те забавные истории, прочитанные мной после очередного просмотра… пьесы, посвященной одной из самых знаменитых книг Профессора. — «Замирал, выдыхал и прислушивался, пытаясь понять, из чего состоит наш вздох, и уже на основе этого строил свой первый алфавит».

В тот момент я тоже закрыл глаза, расслабился, успокоил сердце и просто стал слушать собственное дыхание, прижав пальцы к кадыку. Нужно было понять, прочувствовать, как в зависимости от напряжения горла, связок, нёба и положения зубов менялся каждый издаваемый мной звук. Ибо если отбросить красивые слова, патетику и тот сакральный смысл, который Эру вложил в любую музыку, звук — это просто воздух, который вырывается изнутри нас и натыкается на преграду.

— В душе у каждого из нас

Есть целый хор, что поёт нам про нас, — пропел я, отмечая движения именно тех четырех ранее упомянутыех зоны, должныых стать четырьмя будущими группами букв, дабы облегчить мне задачу и не заставлять выдумывать тридцать разных закорючек.

Это было началом.

Шух...

Я взял перо и провел на бумаге простую вертикальную линию сверху вниз. Пусть это будет штамб — основа буквы, управляющая выдохом. Если звук резкий, взрывной, как глухие [Т] или [П], воздух резко бьет вниз. Значит, палочка уходит под строку, как колышек. Если звук свистящий или шипящий, как [С] или [Ф], воздух свободно летит вверх, и палочка поднимается над строкой. Для мягких носовых [Н] и [М] штамб остается коротким, внутри самой строки.

Затем я добавил к линии полукруг — чашу. Одна чаша — звук сухой, связки в горле не напрягаются. Но если немного постараться и уплотнить выдох, гортань начинает ощутимо вибрировать, превращая [Т] в [Д], а [П] в [Б]. Зачем придумывать новые знаки? Я просто продублировал элемент, нарисовав двойную чашу.

И все, сеть замкнулась. Палка и чаша — две простейшие составляющие, которые можно писать непрерывно, не отрывая стилус от бумаги, а также легко изучать и запоминать, стали основой для всех букв в моем новоизобретенном алфавите.

«Правда, меня не оставляет странное предчувствие», — подумал я, глядя на ровную, красивую табличку, где были расписаны двадцать четыре основных символа и присущие им звуки. — «Предчувствие, что я словно где-то это уже видел, но не могу вспомнить где».

Однако, хорошенько поразмыслив и попытавшись понять причину подобного чувства, я вскоре просто его отбросио, закинув в самую дальнюю часть памяти, решив вернуться к работе. Ведь оставалось сделать самое сложное: пристроить к получившимся буквам наши уникальные, жесткие шипящие звуки и те самые скворчиные обрывы, которые девчонки упорно делали посреди фраз.

Буду честен — первые успехи окрылили меня, даровали невиданную веру в собственные силы, но стоило перейти к сложным фразам, как моя "безупречная" сразу задумка пошла по швам. Живая, не подчиняющаяся жестким правилам речь, созданная за три сотни лет, оказалась настолько сложной, противоречивой и в какой-то мере чувственной, что слова просто отказывались ложиться на бумагу, подарив мне тогда много головной боли.

Первой бедой стало оглушение согласных на стыке слов, которое девочки унаследовали от меня. Стоило им произнести фразу вроде "близ печи" или "под дождем", как звонкий звук [Д] перед глухим согласным следующего слова устно превращался в жесткий, сухой [Т], часто перевирая половину фразы.

Из-за этого возникла дилемма: писать так, как слышится, или сохранить уже установленные нормы? Если прописывать каждый звуковой выверт, одно и то же слово в разных предложениях будет выглядеть совершенно по-разному, что для моей главной цели — хранения знаний и создания на их основе хоть какой-то базы — было полной катастрофой. Пришлось бы учить десятки написаний одного и того же слова, а время, силы и, главное, лишняя бумага и чернила, создание которых тоже было достаточно тяжелым делом, ушли бы в пустую.

Пришлось хорошенько посидеть, подумать, обсудить происходящее с Анариэль и в конце концов создать правило, которое я назвал законом неприкосновенности корня, гласившим, что на бумаге основа всегда пишется в своей первозданной, звонкой форме. Однако, вспомнив, как я еще в школе намучился с подобными исключениями, сразу внес жесткую поправку:

«Если оглушение произошло внутри самого корня и за три века звук закрепился навсегда, то корень изменяется и отныне пишется через глухую букву».

В будущем эта небольшая слабость принесла много проблем нашим архивариусам, но тогда мне это показалось весьма неплохой идеей.

Второй тупик оказался еще глубже. Как записать на бумаге "птичьи" особенности нашего языка? Ты сама на уроках должна была слышать разговоры, ведомые на нашем наречии, с их постоянными, резкими и ломаными паузами прямо посреди слов. Это и была та самая гортанная смычка, перенятая у скворцов. В ней звук внезапно переламывался пополам, напоминая щелчок клюва, из-за чего обычные буквы сливались или пропадали, что мешало нормальной записи или диктовке.

Тогда мной после долгих размышлений был придуман тонкий вертикальный штрих прямо посреди строки — "клевок". Именно он должен был делать ту самую паузу, разделяя слово надвое.

Простое и изящное решение, как мне показалось на первый взгляд.

Только вот, начав ставить его везде, где слышал хоть малейшую запинку, я вскоре превратил страницу в нечитаемый частокол из кружков и палок. Текст стало просто невозможно читать, не спотыкаясь на каждом слоге.

Пришлось опять садиться за бумагу, думать и выводить другое строгое грамматическое правило:

«Разделительный штрих ставится только на стыке двух гласных звуков, принадлежащих разным частям слова — например, приставке и корню».

Это не давало гортани сглаживать углы и заставляло делать тот самый четкий птичий щелчок. Не идеально, но это создавало хоть какой-то баланс между упорядоченной письменностью и хаотичным языком, созданным благодаря живому общению.

И вот, казалось бы все, конец, но балрог, как всегда, кроется в деталях, а точнее — в нюансах и правилах-исключениях, начавших рождаться, стоило мне приступить к созданию первого учебника по пока безымянному языку.

Одним из первых камней преткновения стал мой родной, земной звук [Ы]. Изначально, когда я только игрался с речью и пытался понять наиболее удобную частоту для собственного горла, мной было установлено правило: все гласные — это лишь невесомые значки-огласовки, парящие над строкой. Причина — та легкость, с которой они вылетали наружу, практически не требуя никакого напряжения сил, в отличие от остальных согласных.

Но когда я попытался применить это правило к той букве, оно не сработало. Этот звук требовал такого колоссального, утробного напряжения гортани и корня языка, что его физически невозможно было произнести "мельком", мимоходом, как легкие [А] или [И]. А по задумке глаз читающего должен был заранее, за долю мгновения видеть эту тяжесть на бумаге, чтобы успеть напрячь тело и связки.

Пришлось сдаться и пойти на уступки собственной дотошности.

[Ы] стала единственным исключением — гласной, которая обрела собственную, полноценную и приземистую букву на строке, названную мной "Эри". Теперь, если над согласной стоял значок [И], но рядом на строке была написана "Эри", это мгновенно ломало тональность всего слога, уводя его в глубокий, грудной звук.

Вторая проблема опять пришла от скворцов. Кроме клевка-остановки, сначала Глориэль, а за ней Ниэнтинда и Морилиндэ начали постоянно использовать в словах короткие свисты, щелчки и трели вроде "Цви!", "Фью!" или "Тррщ!". Это не были полноценные слова, скорее знаки препинания, выражение согласия, отрицания, испуга или собственных эмоций.

Изначально я попытался как-то внести их в общую канву, разумно вплетя в почти законченный язык, но с этим возникло столько проблем, что мне было легче просто вынести их за рамки, тоже сделав исключениями. На бумаге эти птичьи частицы превратились в особые лигатуры, похожие на музыкальные ноты, чертившиеся между фразами или прямо на полях, служа командами для голоса: здесь сделай дробь языком, тут резко присвистни или медленно понизь голос.

Не самое изящное решение, но другого я так и не придумал.

— Фух, наконец-то… — выдохнул я, отбросив в сторону перо и усталым взглядом смотря на длинный, развёрнутый свиток, на поверхности которого медленно высыхали чернила.

— Ты наконец закончил, отец? — обратилась ко мне стоявшая за моей спиной Глориэль.

— Да, — ответил я, массируя пальцами веки. Может, мое тело, натренированное веками сражений и охоты, было сложно измотать без применения магии, но тут была скорее усталость умственная, чем телесная. Слишком много времени и попыток потребовала на свое создание наша собственная письменность. И даже сейчас, спустя пятнадцать лет Эпохи Древ, я был уверен: её ждет еще много правок и дополнений, но делать их буду не я один, а совместно с остальной семьей, уже изучившей алфавит, грамматику и лингвистику. — Теперь осталась только сущая мелочь: переписать все наши знания в эти свитки, дабы ничего не забыть или потерять.

— И как ты назовешь свое новое творение? — приподняв бровь, уточнила Глориэль. — Ты же сам говорил: у любой книги должно быть имя.

— Айвэтенгвар, — ответил я после недолгих раздумий.

— Птичьи буквы… — задумчиво протянула старшая. — Красивое название. Надеюсь, они принесут нам много пользы.

— Ты даже не представляешь сколько, — сказал я, достав один из многочисленных свитков, лежащих неподалеку. — На, взгляни.

— Что это? — спросила она, глядя на ровные столбцы многочисленных прямых линий и закорючек.

— Цифры, — ответил я, довольно ухмыльнувшись, глядя на наследие древних... ну пусть будет харадцев. — Это истинный язык реального мира. В моем прошлом мире они позволяли делать многое.

— Например? — склонив голову набок, уточнила Глориэль.

— Кхм… Так сразу… даже ответить не могу, — невольно смутившись, сказал я, проведя пальцами сквозь пряди переплетенного хвоста. — Если честно ничего в голову не приходит. Из самого очевидного — учет всех наших вещей, без необходимости постоянно спрашивать меня, матушку или твоих сестер. Если же говорить о чем-то серьезном…

Тут в мою голову пришла интересная идея, должная не только развеять нашу скуку на пару ближайших столетий, но и открыть два новых ремесла, которые нам вскоре очень понадобятся.

Архитектуру и строительство.

— Что думаешь? — спросил я у Глориэль, одним махом передав ей с помощью осанвэ собственную задумку.

— Это… потрясающе, отец, — прошептала она, глядя на меня горящими от восторга глазами. — Но думаешь, мы справимся?

— Конечно, — ответил я, встав и приобняв ее за плечо. — Мы же семья. Нам всё по плечу.

А затем, любяще поцеловав ее в щеку, отправился на выход из своего кабинета, в направлении спальни. Усталость никуда не делась, и нужно было хорошенько отоспаться, прежде чем приступать к новой задумке.

* * *

После того как цифры и буквы наконец появились в нашей жизни, многое поменялось. Нет, речь идет не о бравых балладах или вдохновляющих гимнах, которые так любили мои сородичи, а об обычной арифметике, которую в тебя так и не смогли вбить учителя. Ведь эта простейшая наука, основы которой знает любой харадрим, позволяет начать двигать цивилизацию семимильными шагами.

Как?

Всё просто — она дает возможность точно перенести опыт, основанный на нашем уникальном видении и ощущениях, на бумагу, благодаря чему даже тот, кто ни разу молот в руках не держал, сможет узнать, как ковать металл или закалять сталь.

Именно этим я и занялся в первую очередь. Если раньше я и Глориэль ковали, полагаясь лишь на глаза и остальные чувства, до рези всматриваясь в металл, дабы понять, нужный ли это оттенок, то теперь в наших книгах появилось всё: сколько угля нужно добавить, сколько серебряной извести, сколько часов держать в печи и при какой температуре остужать сталь. Дальше последовали кулинария, плотницкое дело, кожевенное ремесло и прочие занятия, в которых точные меры, пропорции и соотношения значат всё. Отныне больше не нужно было держать в голове каждый этап работы и полагаться на внутренние часы, ведь сразу за созданием цифр последовала выплавка простейших песочных часов.

И уже из этого единообразия выросла наша стройка.

Ведь все эти годы мы жили в естественных пещерах Птичьего грота, почти не трогая стены и переходы, за исключением прокладки пары дымоходных труб.

Причина тому проста.

Да, у нашего народа от природы отличное чувство прекрасного, а также хорошее понимание окружающего мира, но вот с более сложными материальными аспектами — беда. Без понимания камня, без знания того, как распределяется нагрузка на своды и где находятся точки напряжения грота, любая попытка расширить пещеру или вырубить в стене что-то крупное могла закончиться обвалом. Я просто боялся трогать горную породу, не зная, насколько она прочная и сколько готова выдержать.

Как только в моем распоряжении появились бумага, цифры и возможность провести расчеты, этот страх ушел. Да, у меня не было никакого архитектурного или строительного образования, поэтому я не знал, как правильно рассчитывать вектора давления, находить безопасные точки опоры и определять, насколько порода здесь устойчивая или рыхлая. Подобное без обучения, по-моему, доступно только гномам, истинным детям Ауле, и лишь самым одаренным из нолдор, но у меня, как всегда, оказалось самое лучшее из возможных преимуществ.

Время.

Время, за которое я научился с одного взгляда чувствовать природу камня, его текстуру, пористость, надежность и даже историю, если применить немного душевной силы.

«Потребовалось всего-то двадцать лет и пятьдесят рухнувших пещер по всему континенту», — подумал я, устраиваясь поудобнее и приступая к первой своей работе на землях долины.

Ей, по задумке, должна была стать статуя самой Ниэнны — покровительницы скорби и наставницы моей второй дочери. Высокая, изящная, облаченная в широкий каменный плащ, уходящий вглубь стены, она уже была настоящим произведением искусства. Вот только на достигнутом я не остановился.

Вдоль складок и головы была вырезана пара незаметных, узких желобков, благодаря чему во время дождей, происходящих в наших землях всё чаще, по ним начинала стекать вода, напоминая настоящие божественные слезы.

«По крайней мере, Ниэнтинда сказала именно так», — подумал я, самолично любуясь собственным творением, в котором отчетливо ощущалась частица моей собственной души, из-за чего статуя казалась по-настоящему живой, напоминая лучшие работы моих прошлых соплеменников.

Но это был лишь первый шаг. По моему плану, в будущем, когда на небе наконец появятся звезды и эльфов в наших землях станет больше, вся долина накроется огромным, прекрасным дворцом, способным не только вместить и защитить тысячи эльфов, но и стать настоящим достоянием Средиземья.

Таким, по сравнению с которым даже легендарный Тирион покажется серой и посредственной лачугой. Да, подобная работа должна будет занять столетия, если не тысячелетия, но повторюсь — куда мне спешить, если на моей стороне всё время мира?

«Свет, исходивший от Древ, был священным и обладал великой силой; и если что-то было добрым, прекрасным или ценным, то в этом свете его красота и ценность раскрывались сполна; и все, кто ходил в этом свете, радовались сердцем».

Глава 1: «О начале дней», Сильмариллион

Пять веков спустя. 789 год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

Следующие несколько веков жизнь текла своим чередом. Охота, кузня, стройка, постоянные разговоры, игры и тренировки с женой и дочерьми… Уже сами по себе они отнимали немало времени, ибо даже со всеми моими достижениями, улучшениями и возросшим мастерством всё, начиная от выточки вилок и ложек, заканчивая созданием сложных механизмов, делалось моими собственными руками. Стачивался камень, ковалась руда, обжигалась глина, обрабатывались шкуры и дерево…

Честно? Мне очень хотелось придумать что-нибудь прорывное. Способное облегчить работу и вывести на новый уровень все наши достижения. Например, создать водяную мельницу со встроенным механическим молотом, что избавится от необходимости самому раздувать мехи или махать кувалдой. Или собрать для Анариэль полноценную валяльню, дабы она не тратила столько времени на уплотнение сукна.

Вот только всё это требовало гораздо больше людей, места и, самое главное, условий. Пока Мелькор и его твари властвовали над Средиземьем, а мы были заперты в долине, все мои идеи, способные вывести ремесла на новый уровень, приходилось воплощать лишь в маленьком, ручном, размере, смотреть, как они работают, а затем откладывать в стол, до лучших времен, которые неизвестно еще когда наступят.

Поэтому оставалось лишь работать с тем, на что хватало сил и навыков.

— Держи, держи, держи… Хорошо, — сказал я, когда очередная деревянная балка заняла свое место под потолком будущего крытого сада, возводимого нами на южной оконечности долины. — Ты молодец, дочь.

— Фух… Да чего же она такая тяжелая? — спросила Глориэль, с хрустом разогнув спину. — В ней же всего двадцать шагов.

— Потому что мореная. И ты немного ошиблась, дочь. Восемнадцать, а не двадцать, — поправил ее я, давно перестав морщиться от непривычных мне мер длины. Ведь еще давно, когда была только изобретена бумага, я пытался перенести их, наравне с цифрами, однако столкнулся с одной проблемой.

Понимаешь, Белетэль, в моем прошлом мире все длины, веса и объемы были не только взаимосвязаны между собой, но и отличались строгим десятичным соответствием. То есть в одной средней мере было десять малых мер, в большой — десять средних и так далее, а в условном… зараза… не знаю, как сказать, чтобы не пускаться в долгие, никому не нужные размышления…

В общем — прошу тебя принять на веру, что система, которую я изначально хотел привнести, была хорошо продуманным инструментом, созданным величайшими умами моего прошлого мира. В будущем она должна была избавить наш народ от путаницы и хаоса, который неизбежно бы возник, начни каждый измерять все собственными ступнями и локтями.

Однако была одна проблема — я понятия не имел, откуда те ученые мужи взяли главную единицу измерения. Поэтому, недолго думая, мной было принято решение взять за основу то, что всегда со мной — простой, походный шаг, как раз равнявшийся половине моего роста.

Так и родилась наша Lesta Telcontar, или если переводить на всеобщий — Мера Широкого Шага.

Эталоном, как я уже говорил, был один широкий шаг, который я совершал без отрыва от земли.

Разделив его ровно на десять частей, мы получили расстояние, примерно равное моей ладони или длани без большого пальца. Так эту величину и назвали.

Более мелкие меры было решено обозвать когтями (примерная ширина эльфийского ногтя) и прядями, каждая из которых была в десять раз меньше и часто применялась в своем деле. Например, Ниэнтинда мерила длину своих растений именно в когтях, а Глориэль, нанося гравировку, всегда брала ровно одну прядь.

Если же говорить о больших величинах, то сто шагов было решено обозвать копьем — ведь это была самая далекая дистанция, на которую я мог бросить это оружие, а одну тысячу — стрелой или одной милей, чье единственное название я решил взять из прошлой жизни.

— Мореное? — переспросила Глориэль, ловко спрыгивая с балки вниз и оказываясь прямо передо мной. — Значит, у Ниэ всё же получилось? И сколько же это заняло времени?

— Сорок лет, — ответил я, кивнув немного в сторону, где лежали еще двадцать таких же балок дымчато-серого цвета, чьи волокна тускло переливались на свету.

— Фью… — аж присвистнула старшая, сильно впечатлившись цифрами, равнявшимися четырем солнечным векам. — Долго. Легче было бы металлом покрыть. Я как раз почти закончила делать тот сплав, не боящийся воды и времени.

— Нет, — сразу отказал я, устало вздохнув. — Я уже говорил тебе: обшивка дерева сталью утяжелит конструкцию. Придется делать новые расчеты и всё перестраивать. К тому же, откуда ты возьмешь столько железа? Оно и так у нас сейчас на вес золота.

На это Глориэль было нечего возразить, ведь сказанное было правдой.

Запертые в долине, вынужденные лишь изредка выбираться наружу, дабы не привлечь внимания балрогов, которых в этих землях в последнее время стало больше, мы были сильно стеснены в средствах.

Руда, глина, мясо, шкуры, редкие плоды и минералы.

Всё это можно было добыть только снаружи, а единственной, кто мог спокойно покидать долину, была…

— О чем говорите? — послышался из-за спины спокойный, тихий голос, заставивший Глориэль сильно вздрогнуть, а меня в очередной раз устало вздохнуть, подумав:

«Вспомнишь лучик, вот и солнышко».

— Морилиндэ, — сказал я, развернувшись и встретившись глазами с младшей дочерью. — Сколько раз я тебя просил, не делай так. Мне не хочется, чтобы твои сестры поседели раньше времени.

— Как скажете, отец, — произнесла в ответ эта хитрюга, всё так же сохраняя спокойное, равнодушное выражение лица. Это вкупе с её темными, обсидиановыми глазами, черными волосами и бледной, даже на фоне остальных сестер, кожей придавало ей такую ауру, словно она была настоящей Майа из свиты Намо.

Вот только…

— Хватит веселиться, — сказал я, ухватив её за щеку и несильно потрепав, краем глаза заметив, как Глориэль быстро скрылась внутри грота, прихватив с собой сумку, принесенную сестрой. — Я же всё по твоим хитрющим глазам вижу.

…я слишком хорошо её знал, дабы попадаться на такие уловки.

До сих пор помню те времена, когда Морилиндэ только росла и искала свой собственный путь, заставляя меня по-настоящему переживать и волноваться из-за её особенности. Особенности, которая другими могла восприниматься как проклятие или отпечаток скверны, но для нас, запертых в беспросветной тьме, она стала настоящим благословением. Ведь стоило моей третьей дочери получить достаточно знаний и навыков, дабы безопасно покидать долину, как её талант раскрылся в полной мере.

Что за талант? Всё просто — она не оставляла никакого следа на изнанке Арды.

Тут нужно напомнить, что fëa нашей маленькой семьи и тогда, и сейчас было настоящим пожаром, видимым за многие мили вокруг. Из-за этого каждый раз, стоило кому-нибудь из нас покинуть пределы родной горы, чьи толстые скалы могли скрыть даже сияние источника, приходилось прибегать к Ункалимэ — единственной технике, скрывающей наш внутренний огонь.

Да, она не была настолько глубокой и тяжелой, как во времена наших с Анариэль пряток от Ильмарэ, однако это всё равно сильно выматывало и отвлекало. Из-за этого на той же охоте на приспешников Врага я мог использовать только треть своей истинной силы, а каждый короткий выход наружу сопровождался несколькими неделями продолжительного отдыха, дабы дать fëa и hröa прийти в себя.

Морилиндэ же этого недостатка была лишена, ибо в мире духов ее существо выглядело как едва заметная темная дымка, которая почти не выделялась на фоне темноты, властвовавшей над Ардой. Это позволило ей не только неограниченно долго путешествовать за пределами долины, но и использовать всю дарованную ей от рождения силу, уступавшую лишь мне и Глориэль. За прошедшие пятьсот лет она уничтожила не только несколько тысяч самых опасных и злобных тварей Мелькора, но и смогла выследить и убить впавшего в спячку раненого балрога.

Да-да, вы не ослышались: на руках этой изящной и прекрасной девы, стоявшей передо мной в своем любимом костюме следопыта, была кровь целого младшего бога. Чего-то подобного за всю известную историю Средиземья смогли добиться лишь несколько особо выдающихся эльфов.

«Конечно, следует помнить, что враг и так находился на последнем издыхании, будучи раненным собственными собратьями», — подумал я, вспоминая собственный шок и трепет, когда узрел произошедшее благодаря осанвэ. — «Но незаметно собрать достаточно силы и нанести добивающий удар тоже многого стоило».

Но вернемся к достижениям Морилиндэ.

Благодаря ее способностям у нас получилось не только добыть и принести обратно достаточно руд, плодов и дичи, но и узнать о землях, куда я и остальные дочери никак не могли дойти, постоянно поддерживая Ункалимэ.

Так на картах, нарисованных ею, появились очертания внутреннего моря Хелкар и Великого залива, на противоположной стороне которого она смогла увидеть его.

Белерианд.

Или, как я называл его лично — Земли Первой войны.

— Ум-м-м-м… — протянула тем временем Морилиндэ, "вырвавшись" из моей хватки и по-детски надув покрасневшие щеки. — Вот как всегда. Ты им подарки, карты, хорошие новости, а они тебя…

— О Эру великий… — простонал я, сделав шаг вперед и крепко обняв эту хитрую прохвостку, на лице которой сразу заиграла довольная улыбка. — Тебе же уже не сто лет. Может, хватит каждый раз устраивать такие представления?

Что тоже было правдой. Поняв и осознав, какой дар ей подарили Свирель и Свитка, Морилиндэ сразу избавилась от любых намеков на хандру или волнения. Вместо этого она расцвела как очень теплая, веселая и любящая пошутить девушка, обожающая объятия и долгие душевные разговоры. Что неудивительно, ибо ее вылазки а темные земли могли длиться неделями, если не месяцами.

— Не хочу, — так и сейчас она продолжала прижиматься ко мне, наслаждаясь отцовским теплом. — Зачем отказывать себе в удовольствии?

— Тоже правда, — кивнул я, не став отрицать очевидное. — Только место и время правильно выбирай. Ты же не хочешь, как в прошлый раз, получить кубком в лоб от Глориэль или бегать от веника злой Ниэнтинды?

Да, то было то еще зрелище. Первое произошло, когда старшая по моей просьбе отливала сосуд, должный стать нашим эталоном объема. Один кубок, вмещавший в себя столько же воды, сколько ящик длиной, шириной и высотой в одну ладонь. И уже на основе него должны были быть созданы другие меры: капля (одна тысячная кубка), глоток (одна сотая кубка), чаша (одна десятая кубка), амфора (десять кубков) и один чан (одна тысяча кубков).

Это была очень ответственная и филигранная работа, одна ошибка в которой могла привести к ряду не самых приятных последствий, поэтому от Глориэль требовались поистине ювелирная точность и эльфийское терпение. Однако насколько бы сосредоточена она ни была, но вопрос "Что ты делаешь, сестренка?", заданный прямо под руку, способен напугать и её, перечеркнув половину уже сделанной работы. Младшенькая еще легко отделалась, просто получив по лбу, но вот с Ниэнтиндой… Да… Тогда я по-настоящему боялся, что на моих глазах свершится смертоубийство, но обошлось.

Морилиндэ извинилась, приняла заслуженное наказание в виде пары ударов по пятой точке (не от меня — я своих дочерей никогда даже пальцем не трогал) и полностью переделала испорченную работу, написав трактат о нашей системе мер и весов, выглядевшей примерно так:

Пушинка (одна миллионная фунта) — была чисто воображаемой единицей, ибо тогда мы еще не могли создать настолько точные весы.

Зерно (одна тысячная фунта) — равнялось весу одного семени серебряной пшеницы, нашей главной культуры.

Щепоть (одна десятая фунта) — названная в честь одной из мер на кухне.

Сам эльфийский фунт, взятый как вес одного кубка воды. Ну а дальше уже шли ноши (десять фунтов) и глыба (одна тысяча фунтов), чаще используемые при строительстве и более «крупных» ремеслах.

Работала младшенькая над этим несколько недель, изведя целых четырнадцать свитков и два кубка собственных слез (сразу скажу — крокодильих), и только на пятнадцатый смогла составить грамоту с идеально прописанными значениями и эталонами, смогшими удовлетворить даже нашу привередливую Ниэнтинду.

— Да помню я, помню, — ответила Морилиндэ на мое справедливое замечание. — Они до сих пор мне это припоминают.

— И правильно делают, — сказал я, еще крепче прижав к себе дочь и направившись на кухню, откуда доносились просто потрясающие запахи горячего хлеба, жареной рыбы и кисловатого, с нотками остринки соуса. — Ты же знаешь, дорогая, мы тебя всегда поймем и простим, но нужно и меру знать. Так что продолжай внимательно слушать наставления сестер и пойди-ка со мной в столовую. Чувствуешь? Трапеза как раз готова.

— Чувствую-чувствую, — ответила она, тоже принюхавшись к царящим тут запахам. — Хм… рыба, тушенная в красном соусе… Как ты там его называл, отец? Карри?

— Да, — кивнул я, продолжая шагать вперед по недавно вырезанным ступенькам, изукрашенным тончайшей животной и растительной росписью, отражающей самую прекрасную эпоху в истории Арды, которую нам повезло застать.

«Никогда бы не подумал, что это дело займет столько времени и сил», — подумал я, проводя пальцами по идеально ровным, отшлифованным стенам, тоже украшенным самыми различными узорами.

Пять веков. Пять сотен лет Эпохи Древ. Почти пять солнечных тысячелетий.

За это время в моем родном мире люди прошли путь от примитивных костяных и бронзовых орудий до технологий, мало чем отличающихся от настоящей магии.

Для меня же это время пролетело словно миг.

Казалось, словно еще вчера я сидел неподалеку с кайлом и усердно, по песчинке вытачивал ту статую, ныне ставшую точной копией Анариэль. Такой же высокой, статной, с кажущимися воздушными и невесомыми одеждами и яркими, умными глазами, на которые простой камень обычно был неспособен.

Обычно.

Ибо в каждую ступеньку, в каждый узор, в каждую пядь этой земли было вложено столько трудов и усилий, что я буквально чувствовал — еще немного, и большая часть моей души осталась бы здесь.

Из-за этого мне всегда хотелось идти здесь медленно, неторопливо, любуясь всеми деталями, оставленными мной, Анариэль, Глориэль, Ниэнтиндой и Морилиндэ за прошедшие столетия. Например, каменное панно, вырезанное на потолке пещеры, где был изображен я, пытавшийся забраться на вершину Ормала. Или тонкая вязь рун и цифр айвэтенгвара, опоясывающего весь грот, в которых Глориэль на пару с Ниэнтиндой ради интереса записали несколько своих уникальных техник и заклинаний, дабы подстегнуть интерес наших будущих гостей и потомков. Или крупная, выложенная обсидианом и рубинами статуя балрога, которую высекла лично Морилиндэ, дабы никогда не забывать, с каким ужасом ей довелось столкнуться.

И всё это освещалось теплым, обволакивающим золотисто-белым светом, исходившим из глубин нашего безмятежного озера. Тоже измененного, с выскобленным дном, украшенным многочисленными фресками и мозаиками, в центре которого, под толщей чистейшей воды, покоился величайший дар ушедшего века — сияющий осколок Ормала, одного из двух Изначальных Светильников, поверженных Мелькором. Наше спасение, надежда и опора, без которой выживание меня и моей семьи оказалось бы под большим вопросом.

От последней мысли я невольно остановился и посмотрел вниз. Туда, где под гладью водяного зеркала сверкали сотни мелких и крупных кристаллов, нанизанных на специально подвешенные тонкие нити. Еще давно, когда источник был только создан, я понял: оставлять его открытым и беззащитным с моей стороны было бы самым глупым поступком. Особенно учитывая судьбу Светильников, Древ, Сильмарилей, белых камней Ласгалена и прочих сокровищ, не раз становившихся причиной раздора.

Озеру нужна была защита. Надежная защита, и первой из них стала Andon Anwa Harwëo — Ворота Истинной Сокровищницы. Толстая, толщиной в два моих шага гранитная стена, укрепленная стальными балками, зачарованная и пропитанная десятками заклинаний и заговоров, в которые Глориэль дополнительно добавила многочисленные руны, до краев пропитанные ее силой.

Подобная стройка далась нам тяжело. Ведь не имея помощи со стороны и возможности использовать крупную технику, мне и дочерям приходилось использовать лишь деревянные вороты и силу противовесов, практически вручную укладывая эти многотонные блоки, вырезанные из самой скалы, на самой границе грота. Заняло это больше пятидесяти лет, но по итогу, почти надорвав спины, нам удалось закрыть свою святыню от всего остального мира, оставив лишь тяжелые мореные ворота, укрепленные сталью и закаленными решетками.

— Смотри, отец, — отвлек меня от размышлений голос Морилиндэ, указывающей наверх, на потолок пещеры. — Начинается ливень.

«И вправду», — подумал я, тоже подняв взгляд к сводам грота. Там, высоко над нами, через естественные солнечные окна, которые мы обточили и облагородили, хлынули первые капли темной, отдающей тьмой воды.

Изначально, когда Падение Светочей только произошло, это стало огромной проблемой. Эта вода, падая с небес, оскверняла и отравляла всё, к чему прикасалась — животных, растения, нас самих и даже камень, становившийся более хрупким и ломким. Первое время проблема решалась с помощью простых настилов и ведер, куда эта гадость собиралась, а затем вручную выплескивалась за пределы долины. Однако сейчас всё изменилось.

Теперь по всему гроту была создана сложнейшая система ливневок, которую мы пробивали в скалах целое столетие с расчетом на будущее. Каждое такое окно было устроено так, дабы дождевая вода с вершины горы не просто падала вниз грязным водопадом, а бережно собиралась в вырубленные нами желоба, проходя через каскад скрытых фильтров из речного песка, зачарованного кварца и тех самых кристаллов, образующихся на дне источника. По итогу часть этой воды стекала по стенам беззвучными нитями и попадала в само озеро, становясь его частью, а другая шла на полив тех крупных садов, которые были специально перенесены в отведенные места и теперь орошались не только с помощью источника, бывшего далеко не бесконечным.

Полюбовавшись одним из трех вечных зрелищ, мы с Морилиндэ отправились дальше, в жилую часть грота, нашими усилиями расширенную и превращенную в поистине невероятное зрелище. К примеру, наплывы гранита усилиями моей старшей дочери превратились в величественные цельные колонны, уходящие на десятиметровую высоту. При этом это не были простые столбы, подпирающие потолок — Глориэль расстаралась и высекла их в форме вековых деревьев, чьи ветви переплетались под сводами, образуя изящные растительные арки. Точно такие же, какие ей довелось увидеть в Эпоху Светильников.

Про многочисленные украшения, гобелены, мебель и статуи я вообще молчу. Всё это было создано и расставлено в соответствии со строгим планом, где каждый элемент имел свою цель. Например, двери, ведущие в многочисленные хранилища, кузницы и мастерские, имели сложную систему проходов и отверстий разного диаметра и длины, благодаря чему ветра, в великом множестве гуляющие снаружи, не только проветривали эти помещения, убирая любой намек на плесень и заразу, но и создавали невероятной красоты мелодию, одновременно напоминающую мягкий свист флейты, трель скрипки и даже какие-то элементы гитары, за что следует сказать спасибо старшенькой, придумавшей хитрый механизм со струнами и ветром.

Так и сейчас, стоило нам зайти в центральный зал, где посреди колонн был установлен массивный каменный стол на тринадцать персон (не знаю почему, просто захотелось сделать такой), там уже находились жена с дочерями, которые заняли свои места и ждали только нас.

— Что-то ты задержался, Эстандир, — мягко пожурила меня Анариэль, покачав половником. — Еще немного, и еда точно бы остыла.

— Виноват, — ответил я, поднимая руки в жесте капитуляции. — Ничего не мог с собой поделать. Дождь.

— До сих пор не веришь, что мы наконец закончили с этими ливневками? — спросила Ниэнтинда, приподняв бровь.

— Честно говоря — да, — кивнул я создательнице этой сложной системы. — Сама понимаешь: столько неудач на ровном месте…

— Сто пятьдесят четыре, если быть точной, — ответила она, хмыкнув. — Но ты же сам говорил…

— Терпение и труд всё перетрут, — хором повторили все присутствующие, а затем начали занимать места за столом. Анариэль была права — еда остывала, и нужно было расправиться с ней до того, как она потеряет весь вкус и привлекательность.

Последнее было особенно важным, ибо, являясь существами вечными и слабо связанными с материальным миром, мы ценили пищу в первую очередь за вкус и гармоничность, а не за сытость и полезность. При этом подобное не означало, будто эльфы являются любителями очень острой, горькой, сладкой или какой-либо иной пищи. Совсем наоборот — обладая очень тонкими и обостренными чувствами, в том числе вкусом, мы могли найти десятки, если не сотни различий в двух кусках мяса, которые простой человек назвал бы полностью одинаковыми.

Из-за этого почти вся наша еда была достаточно сдержанной, без особых изысков, отчего для остальных народов она могла показаться очень скучной и пресной.

— Итак, раз мы все собрались здесь, то у нас для вас есть новости, дочки, — сказал я, как только трапеза окончилась и по чашкам был разлит настой из меда и харадской мяты.

— Какие, если не секрет? — сразу спросила Морилиндэ, пока ее старшие сестры быстро переглянулись и начали прислушиваться к окружению.

— Хорошие, — ответил я, подойдя к жене и приобняв ее за плечи. — Особенно для тебя, милая.

— Ну… Не тяни, отец! — обратилась ко мне младшенькая, пока глаза Глориэль и Ниэнтинды едва заметно расширились, а на их губах заиграли радостные улыбки.

«Поняли, значит», — подумал я, бросив еще один взгляд на жену, в чреве которой отчетливо чувствовались два еще маленьких, но ярких огонька.

— Скоро ты перестанешь быть самой младшей в нашей семье, — сказал я черноволосой, перестав скрывать распиравшее меня счастье. — Ваша мама снова беременна.

Новость была озвучена. Очередная веха в нашей жизни нача свой неизбежный бег.

«Зло можно возвещать по-разному. Одни сеют его сами, другие — истинные друзья — в дни мира и благополучия странствуют в далеких странах, а в черный день являются, чтобы протянуть руку помощи».

«Властелин Колец: Две Крепости», Книга 3, Глава 5: «Белый Всадник»

Несколькими днями позже. Семьсот восемьдесят девятый год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

С самого начала, еще до попадания в этот мир, мне было известно, что рождение эльфа, неважно какого — из племени ваньяр, линдар, нолдор или авари — всегда было событием, способным стать поворотным в истории Арды. Ведь каждый ребенок дивного народа нес в себе столько силы и возможностей, что многие люди на их фоне начинают считать свои собственные дары лишь глупой шуткой Эру, обращаясь к одной из самых отвратных эмоций — зависти.

Однако даже по меркам моего нового народа рождение близнецов было событием не просто редким… Нет, оно было почти немыслимым. Настолько, что за всю свою долгую историю этот мир познает всего два подобных случая. Первым был наш незабвенный Феанор со своими сыновьями, Амродом и Амрасом, а вторым — Эарендиль, отец самих Эльронда (у которого, кстати, тоже будут сыновья-близнецы) и Эльроса, первого короля Нуменора.

Изначально, осознав происходящее, я даже чуть не поддался панике, ибо прекрасно понимал подоплеку происходящего, однако за прошедшие тысячелетия эльфийское спокойствие и степенность давно вытравили многие мои людские привычки, позволив до самого конца оставаться с холодной головой.

Повторюсь — масштаб проблемы, вставшей передо мной и Анариэль, я понимал отчетливо, ведь по законам этого мира вынашивание двух детей одновременно требовало колоссальных затрат сил хроа и фэа. Не зря же Амрод и Амрас стали последними детьми для Нерданель, а сама Эльвинг смогла выносить и родить только двух детей, не смотря на те силы, которыми она обладала от рождения, даже по меркам эльфов считающиеся чудовищными.

К чему я всё это? Не знаю, как упомянутые мной личности, но я не собирался покорно стоять и смотреть, как будет сгорать моя жена, еще сильнее сокращая свой жизненный срок. Она и так сейчас была на треть слабее меня, хотя изначально мы появились в этом мире равными. Нужен был способ, который сможет помочь ей, и, слава одному любителю задорных стихов, у меня он был.

Шорох перьев на кованом парапете террасы, которую я построил на том самом обрыве, не застал меня врасплох.

— Вы как всегда вовремя, — обратился я к двум крупным скворцам, плавно опустившимся на металл и привычно склонившим головы набок.

В этот раз гостями оказалась не Свитка, уже свившая гнездо и нянчившаяся со своими внуками, или Чип — старший птенец Скрипа и официальный глава их рода, а его младшие братья — Лип и Крип. Те еще затейники, обожавшие глупые шутки, рисковые игры, а также на пару с Морилиндэ любившие пить приготовленное мной вино, потом горлопаня свои птичьи песни на всю округу.

Не зря Ниэнтинда за глаза их называла "пьяницами-свистунами".

Однако сейчас всё было иначе. Никаких шуток или криков. Никакого веселья во взгляде. Только твердая сосредоточенность, заставившая меня невольно напрячься, ведь такими серьезными я видел их всего два раза — когда мы хоронили их родителей.

— Доброго вам дня, старший Эстандир, — первым заговорил Крип, переступая с лапки на лапку. — Вижу, вас можно поздравить. Мы слышали, что в вашем доме скоро зазвучат новые трели и мелодии.

— Всё верно, — ответил я, кивнув птенцам, которых помнил еще со времен Эпохи Светильников. — У нас будут близнецы.

— Но особой радости от этого что-то не чувствуется... — заметил Лип, склонив голову набок и дернув клювом.

— Заметили всё же… — фыркнул я, в очередной раз пожалев, что в той или иной степени, но для общения со зверями и птицами мне приходится задействовать осанвэ, отчего те сразу понимают, что творится у меня на душе. — Видите ли, для Анариэль даже рождение одного ребенка — это огромный риск истощения, а тут их сразу двое. Я волнуюсь за нее и, если честно, сильно рассчитываю на вас. Что вы сможете помочь.

На это старший из двух братьев, резко щелкнув клювом и всполошив перья, ответил:

— Мы уже знали об этом. Старейшина уже говорил об этом отцу, а также объяснял, что нужно делать, дабы твои птенцы тоже родились зрячими.

— И? — спросил я, сильно подавшись вперед. — Что нужно делать?

— В этот раз испытание предстоит гораздо серьезнее, и пройти его предстоит не только нам, но и тебе, — покачав крыльями, ответил Крип.

— Я согласен, — сразу ответил я, ни на мгновение не задумавшись. Ибо ради своей семьи я был готов на всё. — Что нужно делать?

— Когда придет срок, твоя самка должна оказаться за пределами этой долины, в особом месте, — вместо брата сказал Лип, на мгновение прикрыв свои маленькие глаза.

— Где? — тут же из стола, стоящего посреди беседки, была извлечена бумага и угольный карандаш, готовый к работе.

— Ты знаешь это место. Далеко на юге. Даже видел его издалека, — ответил Крип, повернув голову в озвученную сторону. — Hyarmenda, Сердце Юга, как его назвала Морилиндэ. Одинокая и невероятно высокая гора вдали от основного хребта. В день, когда на свет должны будут появиться близнецы, вам надлежит быть там.

На мгновение воцарилось молчание. Мой разум, быстрый и точный, проматывал перед глазами карты изведанного нами Харада, прокладывал путь и просчитывал опасности, которым может подвергнуться хоть и не слабая, но беременная женщина.

— Почему именно туда? — спросил я, глядя на скворцов. — Чем это место особенное?

— Всё дело в том ущелье, которое находится прямо посередине тех гор, которые сейчас достраивают Валар, — пояснил Лип, расправляя одно крыло и указывая им на запад. — Хьярменда лежит с ними на одной линии, отчего сияние Древ там особенно сильно, а путь, который нам предстоит проделать от земель богов — наиболее короткий.

— Мы понимаем, что тебе бы не хотелось так рисковать собственной самкой, но поверь — это самый лучший выбор, — продолжил за братом Крип, с нескрываемой тревогой качая головой. — Иначе ты рискуешь подвергнуть опасности не только себя, но и всех, кто тебе дорог.

Я не стал спорить. Даже спрашивать "почему?", ибо через эхо осанвэ чувствовал: сидящие передо мной древние скворцы, которых я помнил еще птенцами, говорили искренне, без намека на ложь, и у меня не было причин им не верить.

— Хорошо. Я все сделаю, — ответил я, вставая со стула и поворачивая голову налево, где в бесконечной тьме прятались сотни, если не тысячи таких же гор.

— Это будет наша последняя встреча, старший Эстандир, — кивнул Крип, вместе с братом поднимаясь на крыло. — Там, на вершине, мы встретимся снова. Готовься.

После чего скворцы одновременно сорвались с парапета и, сделав широкий полукруг над небольшим утесом, взяли курс строго на Запад — туда, где за бескрайним морем и высочайшими горными хребтами пульсировали и сияли отблески первозданного света Валинора.

Мне оставалось лишь молча сопроводить их взглядом, шепотом возвести за них молитву Эру, а затем отправиться обратно в грот, дабы начать подготовку. Да, конечный пункт мне известен, но впереди нас ждал еще долгий путь. Путь, который нужно разведать и очистить, дабы ни одна тварь даже в мыслях не посмела покуситься на мою жену.

* * *

Девять месяцев.

Именно столько времени было у нашей семьи было в запасе, прежде чем придется покинуть долину, дабы вовремя прибыть к обозначенной горе. Девять месяцев, в течение которых Ниэнтинда практически не отходила от Анариэль, постоянно поддерживая её тело различными отварами, редкими травами и тем великим множеством заклинаний, которые она создала за прошедшие тысячелетия. Я же с Глориэль и Морилиндэ начал постоянно совершать вылазки наружу, дабы сделать путь к Хьярменде как можно более быстрым и безопасным, ибо доверять судьбы близнецов и их матери воле случая никто не собирался.

Первые три месяца ушли на проверку старых карт и составление самого надежного маршрута. Да, благодаря младшенькой, за последние столетия облазившей весь Харад, нам бы не составило труда проложить примерный путь, но тут в дело вступали два огромных, темных "НО".

Первым было время, ведь в последний раз Хьярменду, находящуюся в семистах милях к югу от нашего дома, Морилиндэ посещала больше семисот солнечных лет назад, и за это время многое могло измениться: вырасти новые грибные леса, осыпаться овраги, изменить свои русла реки… Что угодно, учитывая, что у многих балрогов и падших духов, находящихся на службе Мелькора, была одна поганейшая привычка — на ровном месте устраивать смертельные сражения, зачастую сильно меняя ландшафт.

Второй проблемой были те самые твари Врага. Одичавшие, лишившиеся твердой повелительской руки, они создавали настоящие подземные империи и гнезда, подходить к которым боялась даже наша лучшая разведчица, несмотря на все её таланты, из-за чего на картах хватало белых пятен.

Именно их и другие опасные места, навроде отвесных скал, горных рек, болот и природных могильников, тогда в великом множестве раскиданных по Арде, нам нужно было всеми силами избегать. При этом мы были сильно ограничены по времени и вынуждены ориентироваться на скорость и "грацию" беременной и обессиленной эльфийки.

Что сказать? Работа предстояла трудная.

— Отец, эту дорогу слишком легко размыло после всего одного дождя, — сказала Глориэль на исходе пятого месяца, когда мы стояли на середине пути между домом и интересующей нас горой. — Если пройдем здесь, то есть риск упасть. Нужно обходить через восточное плато.

— Согласен. Заносим в карту как запасной участок, — кивнул я, сделав пометку на пергаменте, гораздо лучше переносящем трудности долгого путешествия. — Мори, а что у тебя?

— Всё в порядке, — глухо отозвалась из-под капюшона младшая, которой был поручен самый тяжелый участок, начинавшийся отсюда и вплоть до самой горы. — Путь разведан, карта составлена. Можем начинать охоту.

— Хорошо, — сказал я, будучи полностью довольным услышанным.

К шестому месяцу, когда живот Анариэль уже заметно округлился, а её шаги стали тяжелыми и грузными, наша троица перешла ко второму этапу плана: подготовке перевалочных баз, укреплению самых важных дорог и зачистке тех монстров, которых было легче убить, чем искать обходной путь.

По сути, мы таскали на себе мешки с сушеным мясом, теплыми шкурами и запечатанными амфорами с освященной водой, пряча их в заранее найденных и углубленных скальных нишах на протяжении всего маршрута, а также строили подвесные мосты, обрушивали скалы, перегораживая реки, поджигали самые непроходимые и ставили ориентиры в пустынях.

При этом следовало учитывать, что то время можно было смело назвать Золотым веком Мелькора, когда его власть над Средиземьем была абсолютной, а его сила медленно, но верно пронизывала всю остальную Арду. Из-за этого везде, куда бы мы ни пошли, нас ждали монстры: начиная с привычных нетопырей, варгов и пауков и заканчивая такой противоестественной мерзостью, что я даже описывать её не хочу. Поверь мне, их природа была настолько мерзка, что узри их простой человек, имел бы все шансы лишиться сна и рассудка.

Да, мы заранее прокладывали путь так, дабы подобных встреч было как можно меньше, но под конец нашего короткого путешествия туда и обратно у нас кончились все стрелы, доспехи были помяты и утратили любой намек на лоск, а мечи, в которые мы с Глориэль вложили все свои силы и души, полностью затупились, став годными только на переплавку.

А ведь тогда они не уступали будущим работам умелых эльфов Запада.

Самое главное наше сражение произошло на исходе восьмого месяца, когда мы завершали проверку Змеиного зуба — узкого перевала, бывшего единственным сквозным проходом, ведущим прямо к основанию горы. Там мы наткнулись на логово слепых, искаженных тварей Мелькора, очень похожих на тех, что разорвали невесту Топа, и облюбовавших себе пещеру прямо над нужной нам тропой.

Действуем как обычно, — используя осанвэ, скомандовал я, плавно вынимая из-за спины свой полуторный топор и смещаясь вправо, дабы занять самую удобную позицию для удара.

С самого начала мы понимали: застать врасплох существ, буквально чувствующих землю, у нас не выйдет, поэтому, когда из темного зева пещеры на нас бесшумно выпрыгнули три приземистые туши, покрытые жесткой щетиной, мы уже начали двигаться.

Глориэль атаковала первой. Её клинок, длинный и тяжелый, коротко звякнул, рассекая вытянутую лапу первого монстра, пока второго перехватила Морилиндэ, точным и скупым уколом под основание черепа оборвав его глухое рычание. Но вслед за ними уже спешил вожак — крупная, смердящая тварь, прыгнувшая на моего первенца сверху.

— Вниз! — приказал я и рванул темную повязку со своего лба, до этого момента наглухо скрывавшую мое третье око.

"Сala!" — мысленное усилие, и направленный, концентрированный луч чистого света прорезал полумрак ущелья, разом ослепив всех монстров, бегущих за вожаком. Вожаком, чья природа буквально начала растворятся под действием моей силы, истошно взвизгнувшим и сразу лишившимся головы от моего удара.

Дочери тоже не теряли времени зря: Глориэль ворвалась в толпу оглушенных монстров, начав без особых усилий перерезать тем глотки, а Морилиндэ прикрывала ее, пуская стрелы практически в упор, зачастую пробивая головы навылет.

— Закончили, — сказал я, как только последняя химера испустила дух и сразу сгорела из-за освященной воды, окропившей их тела. Тем временем повязка была возвращена на лоб, гася легкое сияние кристалла. — Идем назад. Быстро. Время на исходе.

— Хорошо, отец, — в один голос ответили дочери, рванув вслед за мной, превратившись в три размытых следа, которые практически невозможно заметить.

Как я уже говорил ранее, нам предстояло пройти семьсот миль на юг, что, учитывая извилистость выбранного пути, горные дороги и прочие неприятности, можно было смело умножать на два. Даже полный дурак мог понять — такой путь женщина на последних месяцах беременности не пройдет, будь она хоть трижды Феанором в юбке, чего об Анариэль, даже при всей моей любви, сказать было нельзя.

Поэтому мне пришлось наступать на горло собственной гордости и обращаться к тому, кем я меньше всего хотел рисковать.

— Топ, ты поможешь мне? — обратился я к старому носорогу, отдыхающему в построенном специально домике, расположенном неподалеку от могилы Скрипа. — Понимаю, это опасно, но...

— М-м-м… — тот даже задумываться не стал. Наоборот — Топ даже обиделся на меня за то, что я посмел подумать, словно он мне не поможет. На что мне оставалось лишь улыбнуться и крепко обнять эту однорогую, шершавую морду. Ведь таков был Топ — мой лучший друг, всегда готовый прийти на помощь.

Жаль, что я так мало с ним разговаривал...

Когда пришло время отправляться, я водрузил на спину носорога созданные специально для этого путешествия седло-носилки, дождался, пока жена займет свое место, попрощался с Ниэнтиндой, которой в наше отсутствие было поручено приглядывать за домом и источником, и вместе с Глориэль и Морилиндэ, держа оружие на изготовке, двинулся вперед, прямо на юг, к нашей цели.

Само путешествие прошло более-менее спокойно. Топ ступал тяжело и размеренно, его мощные лапы изо дня в день мерно шагали по сухой земле, сменявшейся то каменистыми предгорьями, то песчаными карьерами, то болотными низинами, пока вокруг нас кружились они — падальщики, практически сразу учуявшие добычу.

Первая серьезная стычка произошла через неделю пути, когда мы вошли в глубокую тень выветренных скальных хребтов. Тогда к нам из прилегающих каньонов наперерез выскочила стая варгов — стремительных, поджарых волков-переростков.

— Тихо, Топ, не останавливайся, — негромко скомандовал я, плавно вынимая из седельной сумки копье и поймав глазами взволнованный взгляд жены. — Я разберусь. Быстро.

Так и вышло.

Стычка вышла кровавой и короткой. Вначале варги бросились вперед скопом, пытаясь достать самую неповоротливую и мясистую цель, но клинки дочерей не дали им и шанса приблизиться.

Я же сработал на опережение. Мое копье двигалось скупо, быстро и точно, даже не на пределе собственных возможностей, которые я показывал на тренировках. Первый волк был встречен жестким прямым выпадом, пробившим череп насквозь. Двух других, заходивших с фланга, я уложил единым слитным круговым росчерком, сначала ослепив их, а затем пробив шею. Еще трое хотели прыгнуть прямо к носилкам, но я перехватил их в воздухе, тремя слитыми уколами вогнав лезвие под основание черепа.

Итого десять варгов за пять ударов сердца, четверо из которых были на счету дочерей, даже с места не сдвинувшихся. Таков был результат многовековых тренировок и многочисленных стычек, которые даже из полного неумехи сделают хорошего воина.

Ещё через месяц, когда земли стали более жаркими и засушливыми, на узком горном карнизе на нас попытались спикировать гигантские нетопыри. Скажу честно — попытка была хорошей, и у них бы всё удалось, будь на нашем месте простые люди, однако эльфийский слух еще за несколько миль уловил хлопки их кожаных крыльев и дал время подготовиться.

— Луки! — скомандовал я, вскидывая собственное оружие.

Мы с дочерями выстрелили одновременно, уже привычно взяв на опережение.

Шух… Шух… Шух…

Три стрелы — три трупа, начавшие падать еще в полете. А затем вторая, третья… Глориэль и Морилиндэ, как всегда, стреляли без промаха, выпуская стрелу за стрелой с той невероятной скоростью, на которую были способны только те, кто провел с луком несколько человеческих жизней, пока я сам бил следом, срезая только тех тварей, что успевали подобраться слишком близко к Топу. Да, по итогу именно я перебил меньше всего крылатых, но стоило помнить, что это не детское соревнование, а тяжелое путешествие, ставкой в котором является жизнь.

Однако, несмотря на кажущиеся легкими победы, сам путь выдался тяжелым, как телесно, так и душевно. Мало того что я постоянно страдал от страха за Анариэль, пока мы пробирались через зловонные болота, горячие темные пустыни и голые равнины, где каждое первое создание хочет тебя сначала отравить, а потом — съесть, так еще и ункалимэ, которую нам приходилось постоянно поддерживать, тратила слишком много сил и внимания, выматывая не хуже многодневного сражения.

Ничего удивительного, что на исходе третьего месяца пути мы уже были наполовину вымотаны и даже пару раз ранены, однако, когда перед нашими глазами открылись предгорья Хьярменды, усталость мгновенно испарилась, даровав новые силы двигаться вперед.

До первого снега. Холодного, колкого, летящего прямо в лицо, оставляющего десятки маленьких, едва заметных царапин, пока сам воздух пытался сделать то же самое с нашими легкими, отчего дышать становилось всё труднее. Даже Топу, несмотря на его полубожественное происхождение, восхождение давалось с трудом — его бока тяжело вздымались, из пасти вырывались густые клубы пара, но он упорно тащил свою ношу вверх, аккуратно переставляя ноги по скользкому насту.

И именно здесь, на последнем, самом крутом участке подъема, у Анариэль начались первые схватки. Лицо её резко побледнело, дыхание сбилось, а времени на плавный подъем больше не оставалось. Пришлось задействовать запасной план — обматывать Топа десятком толстых канатов, а затем втроем, надрывая спины и вовсю используя мощь собственного fëa, затаскивать его на самую вершину, молясь всем Валар, а особенно Ниэнне и Келементари, дабы тросы выдержали.

Видимо, наши молитвы были услышаны, ибо каким-то чудом мы смогли добраться до плоской заснеженной вершины Хьярменды до того, как схватки стали слишком сильными.

«Зараза, как не вовремя», — подумал я, чувствуя, как музыка горы начала стремительно искажаться, что значило одно — скоро на вершине начнется настоящий снежный кошмар с пронизывающим шквальным ветром и вездесущей мглой, давно пропитавшей это место.

Вот только нас было не так-то просто взять. Стоило вьюге начать набирать силу, как Топ немедленно опустился на колени, прикрывая своим телом Анариэль, пока Глориэль и Морилиндэ быстро разворачивали вокруг теплые шкуры из походных кофров, создавая импровизированную походную юрту, как у восточных кочевников.

Это помогло, ведь внутри сразу стало тепло и сухо, благодаря чему жена смогла хоть немного успокоиться и отдать все силы родам.

Дети появились на свет быстро, одна за другой — две прекрасные девочки со светлыми, отливающими серебром волосиками и нахмуренными лобиками. Их первый крик, громкий, звонкий, полный жизни, эхом разнесся над ледником, перекрывая даже вой ветра.

И тогда я понял — всё происходящее вокруг точно чьих-то рук дело. Ибо стоило засиять двум ничем не скрытым огням новой жизни, как буря разом усилилась, а тьма, до этого спокойная и тихая, словно взбеленилась.

— Ясно… — прошептал я, встав и передав младенцев сидящим рядом дочерям. — Значит, у этой горы был хозяин… Стоило догадаться...

— Отец, что будем делать? — спросила Глориэль, колдовавшая над своей матерью и делавшая всё, дабы ее духовное и телесное истощение побыстрее прошли, пока Морилиндэ обтирала близнецов освященной водой.

— Ничего, — сказал я, делая шаг вперед и сводя перед собой руки. — Мне просто нужно успокоить одного буйного духа.

Еще по книгам я помнил об одной такой горе, которая очень любила убивать всех шедших по ней спутников.

Карадрас. Жестокий скала. Баранзинбар — как его называл его один одиозный гном.

Скала, на вершине которой, по одной из догадок читателей Профессора, жил один из малых Айнур, верных Мелькору. И сейчас я на собственном опыте это подтвердил, увидев в мире духов темного воющего призрака, скалящего зубы на меня и мою семью.

Только он не на того напал.

— Слабак, — рубанул я, махнув рукой и создав мощнейшую световую волну, валом сдувшую всю окружающую тьму и таранным ударом отбросившую малого Майа на несколько сотен шагов.

Однако на этом я еще не закончил…

— Сопляк, — еще один взмах, и из жалкой душонки падшего духа натурально вырвались несколько кусков, заставив того тонко, на грани слышимости закричать в тщетной попытке еще сильнее усилить окружающую нас бурю. — Бездарная трата Изначальной Музыки. Á vanië (Исчезни)!

Приказ, изданный с применением всех моих сил и способностей, подействовал безотказно — ослабшую душу затрясло, ударило и со всей силы скинуло со скалы, сияющей кометой отправив на запад, в далекий океан.

— Фух… — выдохнул я, чувствуя резкий упадок сил после подобного. — «Повезло, что он был так слаб. Будь здесь кто-то уровня Ильмарэ, Майрона или того золотого оленя — нам бы точно пришел конец».

— Отец, как ты? — послышался из-под шкур взволнованный голос Глориэль.

— Всё в порядке, доча. Я справился, — ответил я, оглядываясь по сторонам, и невольно поморщился. Подобная битва точно должна была привлечь внимание, а значит, скоро на этой горе станет тесно. — Осталось дождаться скворцов. Думаю, они скоро будут.

И, словно подтверждая мои слова, с неба, из-под завесы облаков, рухнули две яркие, сияющие мягким светом точки, в которых я с трудом, но узнал Липа и Крипа.

— Невероятно… — прошептал я, не в силах отвести глаз. Ибо выглядели мои старые друзья как сгустки живого, первозданного пламени, отливающие теми знакомыми золотыми и серебряными переливами, которые мы видели каждый день, стоило бросить взгляд на Запад.

Да-да, это было сияние самих Телпериона и Лаурелина, для переноса которого эти сумасшедшие, видимо, искупались в росе этих Древ, отчего их перья буквально сочились благодатью, а в глазах виднелось сияние, лишь немногим уступающее моему. Только…

«Они и вправду горят», — понял я, заметив, как кожа на их лапках уже обуглилась, а объем оперения уменьшился, став тонким и хрупким. Их тела и души просто не могли выдержать силу Древ и стремительно разрушались на протяжении всего полета.

— Лип… Крип… За что же вы так с собой… — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступил тяжелый ком.

— Это наш выбор, Эстандир, — прочирикал старший из братьев, совершив последний круг над палаткой и выпустив из когтей небольшой кристально чистый камень, внутри которого плескалась наполненная силой серебряная капля.

— Помни об этом и не вини себя, — закончил Лип, скинув мне точно такой же камень, только золотой, а затем они двумя кометами рванули к Анариэль, державшей в руках обеих новорожденных дочерей.

В тот миг произошла короткая, оглушительная вспышка. Двое скворцов подлетели вплотную, а затем взорвались чистым, ослепительным светом прямо перед младенцами, навсегда отпечатывая сияние Древ в их широко раскрытых глазах. Телпериона — у старшей, и Лаурелина — у младшей.

«Ясно. Вы и в этот раз всё просчитали», — подумал я, прислоняя ко лбам подаренные камни, ведущие себя точно так же, как и их предшественники: мягко сливаясь с плотью, становясь новым Calahen — третьим оком, знаменуя окончание рождения моих новых детей.

— Слава Эру… — произнес я, тяжело выдохнув и обессиленно опустив руки. Мое тело горело от усталости, на душе царила удушливая пустота, но главное было сделано — моя жена родила и даже не слишком сильно потеряла в силах, как это было во время рождения Глориэль, а родившиеся близнецы теперь тихо посапывали в теплых шкурах, заранее пропитанных освященной водой и зачарованных на сохранение тепла. — Оставалось только убраться отсюда…

Зря я это сказал.

Если раньше проявление моей силы могли бы и не заметить, списав на слуг Оромэ, всё чаще посещавших континент, то вспышка чистейшего валинорского света уже не могла остаться незамеченной. Буквально за несколько мгновений тьма, окружающая Хьярменду, расцвела сотнями голодных, светящихся глаз, а на севере послышался рев, от которого у меня чуть поджилки не затряслись.

«Валараукар», — сразу понял я и, за три глотка осушив фляжку с освященной водой, приказал:

— Быстро, уходим по запасному пути!

Вслед за чем я нежно подхватил жену на руки, бережно, но крепко прижав её к груди, а затем рванул вниз по снегу, превратившись в серую, едва видимую точку, практически летящую над землей.

Дочери не отставали. Подхватив своих укутанных в шкуры новорожденных сестер, они бежали за мной, пока на первом повороте их не обогнал Топ, начав своей мощной грудью натурально пробивать скальные отроги, прокладывая нам дорогу вниз, к тому самому Змеиному Зубу, за которым раскинулась глубокая и запутанная сеть пещер, где мы без труда могли спрятаться.

Бежали мы быстро. Так, насколько это позволяли наши физические тела, однако врагов, скрывавшихся на окраинах горы, оказалось слишком много. Черное кольцо из сотен варгов, змей, химер и прочих чудовищ, идущих во главе с несколькими падшими майар, постепенно сужалось вокруг, грозя настигнуть нас до того, как мы доберемся до подножия горы.

Я оказался одновременно и прав, и виноват.

Да, каким-то чудом, преодолев пять миль того безумного спуска, нам удалось добраться до Зуба, представлявшего собой хрупкий скальный притиск над глубокой пропастью. Однако, стоило нам только обрадоваться и добежать до середины, как из-за поворота впереди вывалилась целая толпа уродливых тварей, ощетинившихся когтями, клыками и иглами, в то время как сзади, перекрывая путь назад, на уступ ступила колоссальная тень.

«Только не это», — подумал я, чувствуя, как в нос ударил невыносимый запах пепла и серы, а затем кое-что похуже.

Это был он. Демон Ужаса. Балрог.

— Гр-р-р-ра-а-а-а-а!!! — взревел демон, явив миру свою силу, отчего реальность вокруг искажалась от нестерпимого жара, а в его лапах зажегся многохвостый огненный бич.

Однако на этом наши неприятности не закончились, ибо прямо с горы, по камням, медленно выползало нечто иное — исполинский, покрытый бронированной чешуей змей, чьи глаза ярко горели ненавистью, а по бокам торчали маленькие уродливые ножки.

Лишь многие годы спустя я вспомню о нем и пойму, что в тот день нам не повезло встретиться с одним из первых и самых жутких созданий Темного Властелина. Предком его будущих драконов.

Положение дел было хуже некуда.

Двигаться дальше с младенцами и обессиленной роженицей на руках было самоубийством. Нас бы настигли и убили в спину, а значит, нужно было сражаться. Только так у нас оставался шанс выжить.

«Даже если это будет стоить мне жизни, я выведу их отсюда», — подумал я, уже готовясь отдать приказ с помощью осанвэ, как вдруг Топ резко остановился.

Его тяжелое, прерывистое дыхание замедлилось, а затем он выдохнул настоящее облако пара, развернувшись на узком пятачке скалы. Носорог полностью перекрыл своим массивным, тяжелым телом весь проход, встав лицом к надвигающемуся пламени и хтоническим гадам.

— Топ, ты что творишь? — воскликнул я, шокированный, пока Глориэль передавала свою ношу Морилиндэ и начинала яростно, но недостаточно быстро прорубать нам путь сквозь стоявших впереди тварей.

— М-м-м-м!!! — в ответ Топ издал низкое, утробное мычание, от которого, казалось, затряслись сами горы. Смысл сказанного был прост:

Уводи детей, Эстандир. Мое время давно кончилось. Их — только начинается.

— Топ, назад! — я не послушал. Вместо этого передал обессиленную жену Морилиндэ, уже спрятавшей близнецов в заплечный мешок, а сам попытался протиснуться мимо крупа, отчаянно посылая ответный мысленный приказ уходить. — Ты не должен этого делать! Мы прорвемся вместе!

На что этот глупый носорог лишь глухо хмыкнул, а затем окинул меня спокойным, умиротворенным взглядом, лишенным какого-либо намека на страх:

Уходи, брат. Не растрачивай мой дар понапрасну.

И прежде чем я успел отреагировать, он мощным движением головы аккуратно, но непреклонно толкнул меня мордой в грудь, отбрасывая назад, к дочерям. И тут же с яростным ревом бросился вперед, навстречу приближавшимся тварям Врага.

Помочь ему мне не дали...

— Отец, бежим!

…ведь моя младшая с силой дернула меня за рукав и кивнула в сторону Глориэль, в одиночку сражавшейся против десятков монстров.

«Она права. Нужно действовать», — подумал я, а затем, до хруста сжав зубы, рванул вперед. В одну руку взял топор, во вторую — меч, начав на пару со старшей дочерью выкашивать десятки тварей, не давая им опомниться.

И пока мы бежали вперед, не оборачиваясь, за нашими спинами гремела последняя битва великана из Эпохи Светильников.

Я слышал это.

Слышал, как мог друг добровольно шел на смерть.

Старый носорог дрался с яростью, несвойственной такому мирному и тихому созданию. Его рев оглушал, мощная грудь ломала кости, а могучий рог с легкостью убивал любых попавшихся под ноги тварей, сбрасывая тех в бездну десятками. Но самое удивительное было в другом: огненный кнут, одно из главных орудий балрогов, сжигал его бока, но Топ упорно продолжал стоять на месте, не давая демону подойти к нам.

— Брат… Пожалуйста, выживи… — прошептал я, хотя прекрасно понимал, насколько бессмысленными были эти слова.

Конец наступил, когда в бой вступил тот исполинский змей. Этот монстр рухнул на Топа сверху, обвивая его израненное тело стальными кольцами чешуйчатого хвоста, а затем вонзая свои огромные клыки прямо в шею носорога, наверняка впрыскивая смертоносный, пропитанный тьмой яд.

Яд, по сравнению с которым та гадость, дарованная Сауроном одной знакомой змее, была детским лепетом.

Однако мой друг, даже умирая, не сдался. Вместо того чтобы завалиться на бок и испустить дух, он, собрав последние силы, помчался вперед, не только увлекая за собой не готового к такому змея…

— Топ, не надо…

…но и на всей скорости врезался в не сумевшего увернуться балрога, увлекая их обоих за собой, вниз, на дно бездонного ущелья.

— М-м-м-м… — последнее, что я услышал, прежде чем нам удалось вырваться наружу, покинув гряду, были три коротких слова, заставившие меня, эльфа, прожившего больше, чем длилась история моего родного человечества, залиться горькими, тяжелыми слезами:

Живи, брат мой.

В тот день мы выжили, добравшись до заранее созданного убежища, а затем, переждав бурю, начавшуюся после гибели двух Майар и одного протодракона, вернулись в наш дом. Дом, по которому, с одной стороны, теперь бегали еще две пары маленьких детских ножек, а с другой — появилась новая могила, где упокоился рог моего последнего лучшего друга.

Доброго и застенчивого носорога по имени Топ.

«Когда зажглись первые звезды, проснулись Старшие Дети Илуватара. И поскольку они увидели звезды прежде всего остального, они вечно любили их свет и почитали Варду, Королеву Звезд, превыше всех Валар».Дж. Р. Р. Толкин, «Сильмариллион»

794 год Эпохи Древ. Пять лет спустя.

Безымянная долина. Где-то в Южном Хараде.

Пять лет после того злополучного похода пролетели как миг — быстро и незаметно. Да, они были наполнены событиями, погонями, сражениями и даже парой новых открытий, но для эльфа, прожившего много даже по меркам собственного народа (еще даже не пробудившегося), это был день. Затянувшийся насыщенный день, за который в каком-нибудь людском племени могли смениться пара поколений.

«Видимо, я окончательно потерял любые намеки на человечность, раз перестал так ценить собственное время», — подумал я, грустно улыбнувшись и не сводя взгляда с ровной гранитной плиты под раскидистым ясенем на самом краю нашего поселения.

Прямо передо мной возвышалась одна общая могила. Простая. Без украшений. Без надписей или даров. Лишь плоский отшлифованный камень, на котором моими собственными руками была выгравирована простая картина.

Как крупный, выше моего роста, носорог, мелкий скворец и один одинокий эльф, одетый лишь в старые изношенные штаны, любовались Ормалом и дружно улыбались, забыв обо всем.

Просто, но со вкусом. Все как хотели сами Топ и Скрип, когда мы в шутку обсуждали свои собственные могилы.

«Уже тогда они знали, что я точно переживу их», — подумал я, до хруста сжимая кулаки. — «Вот только мы думали, что они упокоятся сами. По собственной воле, а не пожертвуют собой ради моих детей».

Добровольно, без принуждения, не проявив в мою сторону никакой злости или обиды.

А я им даже отплатить нормально не мог, ибо тело Скрипа пришлось сжечь, дабы не пускать в долину остатки пропитавшей его скверны, а от Топа в земле покоился только обломок его рога, который я нашел год назад в окрестностях той проклятой горы, перед этим вырезав всех тварей Мелькора, попавших мне под руку.

Забавно, что неподалеку мной также был найден кусок черепа того самого протодракона, и теперь, если события книг повторятся и мне доведется встретиться с Турином Турамбаром, то я смогу смело сказать, что не он стал первым Убийцей Драконов в истории, а мой старый и давно почивший друг.

— Да… Друг… — прошептал я, подняв голову к небу и невольно окунувшись в те далекие воспоминания, когда Арда еще не знала зла, а на дворе царствовала прекрасная эпоха Светильников.

Это были прекрасные времена. Я, Скрип, Топ, а затем Анариэль бесстрашно путешествовали по просторам молодого мира, общались, смеялись и просто жили, ни о чем не беспокоясь, пользуясь всеми бесчисленными дарами, созданными руками Валар.

Скрип… Скрип всегда был неисправимым весельчаком, любящим поболтать, пощебетать и рассказать простую, понятную только его племени шутку. Про его любовь к моей стряпне я вообще молчу: стоило мне создать первую глиняную посуду и сготовить первое блюдо, как мне срочно пришлось убирать в сторону горшок, куда этот мелкий пакостник хотел залететь и съесть все в один клюв.

А уж как он обожал дразнить Топа и играть на моих нервах, вслух красиво и возвышенно рассуждая о природе любви, а затем, завидев, как наш добряк начинает вешать голову, уточняя, что имел в виду червяков, которых один их остроухий друг отказывается жарить. Или его рассказы о том, как он своей болтовней чуть до белого каления не довел самого Манвэ, а Аулэ, которого тот просил сделать ему переносное, многоразовое гнездо, вообще старался его избегать. Про простых майар, боявшихся даже пальцем тронуть одного из слуг своего короля, даже говорить не нужно.

Но, несмотря на свои шутки, подколки и не самое взрослое поведение, он был искренним и никогда никому не хотел зла, что отчетливо чувствовалось благодаря осанвэ. Я уж не говорю про тот момент, что ради своих потомков он не только прошел сложнейшее испытание, в одиночку перелетев Сумрачные моря, но и вытерпел боль, которую большинство живых даже представить не могут.

Топ же, вопреки своей грозной внешности, был полной противоположностью своего закадычного напарника. Тихий, спокойный и невероятно романтичный, мечтающий о той самой, возвышенной любви, которой он воспылал, однажды увидев вала Эсте, гуляющую по первозданной Арде и поющую о нежных чувствах, пронизывающих все живое.

По словам самого Топа, это произвело на него неизгладимое впечатление. После той встречи он искренне полюбил красоту в любых ее проявлениях. Для понимания: он мог часами стоять неподвижно, завороженно глядя на то, как свет Ормала отражается в каплях росы на лепестках диких ночных лилий. Или аккуратно обходить самые хрупкие кусты, боясь раздавить цветы своими мощными лапами.

Но главная его мечта была встретить ее. Ту самую первую и единственную любовь, о которой так любят писать поэты и петь барды. Любовь, способную с первого взгляда пленить и никогда не отпускать.

И он искал ее — истово, с полной самоотдачей, постоянно терпя неудачи и поражения, ибо его племя и во времена Светильников было невероятно малочисленным, но при этом всегда искренне радовался, когда сначала я, а потом Скрип обзавелись парами.

Для меня, видевшего и знавшего, на какие подлости шли люди из-за меньшего, это было ценно вдвойне.

«Что имеем — не храним, потерявши — плачем», — подумал я тогда, невольно вспомнив одну старую поговорку из моего прошлого мира.

Вообще, я никогда не был склонен к пустой сентиментальности, ибо однажды уже переживал смерть и на собственном опыте знал, что в ней нет ничего страшного. Но сегодня, глядя на этот могильный камень, я чувствовал глухую, тяжелую грусть.

Скрип и Топ… Они были не просто моими друзьями, но и одними из последних существ, помнящих ту незапятнанную эпоху. Эпоху, когда вся вода мира была кристально чистой, когда деревья высотой могли сравниться с горами, когда одно зернышко пшеницы могло насытить целого мумакила, когда все сущее утопало в мягком, насыщенном жизнью свете, почти не зная тени. А теперь от этого остались лишь жалкие осколки в лице меня, Анариэль, Глориэль, Чипа — последнего сына Скрипа — и пары сотен древних зверей, продолжавших беспробудно дремать на землях моей долины.

«Хотя бы их мне удалось спасти», — подумал я, прикрыв глаза и внезапно решив подвести итоги своей непомерно долгой по любым срокам жизни. Ведь позади остались более десяти тысяч солнечных лет. Для обычного человека такой срок — целая вечность, а для меня они слились в тысячи пройденных миль, принятых решений, побед и неприятных промахов.

Если подумать, то своим главным достижением я заслуженно считал свое собственное выживание. Меня не съели первозданные хищники, не нашли айнур, а когда Светильники рухнули, мне не только удалось уцелеть во времена, когда Арда ломалась и кроилась заново, но и спасти несколько потерянных душ, обреченных на полное безумие и мучительную гибель.

«Я своими глазами видел его… Первозданный Альмарен… Первое королевство Арды...», — подумал я, вспоминая воды того тихого озера, посреди которого возвышался дом богов. — «Видел, как Айнур сражаются не просто в полную силу, а насмерть, с желанием убить».

Про строительство своего дома, развитие ремесел и полное подчинение своей внутренней силы, достаточной, дабы повергать слабых майар, я вообще молчу. Ибо если бы за прошедшие тысячелетия я добился меньшего, то это можно было бы считать настоящим позором.

«Даже я сам понимаю, что при желании мог бы сделать гораздо большее», — подумал я, ведь недостатки, присущие любому живому существу, давили на мои плечи не хуже многотонных гранитных валунов.

К примеру, из-за собственного страха перед силой Мелькора, из-за излишней осторожности и желания остаться в тени я не сделал ничего, дабы предотвратить обрушение великих Светильников, о чем жалею каждый день.

Про свою личную слабость я вообще молчу. Будь я сильнее, настойчивее в своих словах и просто терпеливее, когда дело касалось собственных желаний, то мои друзья могли быть живы. Скрип бы продолжил напевать свои заводные трели, а Топ вернулся бы из того похода целым и невредимым, показав тому змею свой массивный зад.

А ведь были сожаления поменьше. Например, создание пороха — одного из главных видов оружия моего прошлого мира, вот только я даже понятия не имел, из чего он делался, и не знал, от чего нужно отталкиваться.

Или более сложные механизмы, с которыми моя стройка пошла бы гораздо быстрее.

Или знания фехтования и холодного оружия, благодаря чему сражения могли стать легче и безопаснее.

Или...

— Папа! Папа! Вот где ты! — прозвучал неожиданно звонкий, сливающийся в единое эхо крик, заставив меня вынырнуть из тяжелых мыслей. Из-за ближайших кустов черники (любимого лакомства Скрипа), высаженных вокруг могилы, весело перебирая маленькими ножками, ко мне выбежали две крохотные фигурки.

Старшая Варинда и младшая Ренинда.

Мои маленькие близняшки, чьи имена буквально означали "Песнь Защиты" и "Песнь Памяти" в честь того доброго носорога, без раздумий пожертвовавшего ради них собственной жизнью.

«Память о тебе будет вечной, дружище. Я пронесу ее до самого конца Арды», — подумал я, мягко улыбнувшись и глядя на своих дочерей.

Дочерей, бывших моим самым главным достижением. Ремесла, магия, красивые статуи и побрякушки… все это блекло на фоне того, что я в этом темном, забывшем о свете мире смог не просто вырастить и воспитать пять достойных эльфиек, каждая из которых своим талантом мне ничем не уступала, а даже превосходила, а сделать так, дабы они могли беззаботно смеяться и улыбаться.

А для настоящего отца это важнее всех сокровищ мира вместе взятых.

Тем временем близняшки, наконец преодолев весь тот недолгий путь, с разбегу врезались в мои колени и, заливаясь звонким, чистым смехом, сказали всего одно слово:

— Догонялки!

«Вот как им можно отказать?» — подумал я, сразу же начав бегать за ними прямо в саду, где находилась могила. Кто-то скажет — неуважение к умершим, но я слишком хорошо знал Скрипа и Топа. Они бы подобному только обрадовались.

Естественно, играя с дочерями, я намеренно поддавался, делая все нарочито медленно и неуклюже, но вместе с тем заставляя их всеми силами петлять между деревьями, в последний момент уворачиваться от моих рук и считать дыхание, дабы не выдохнуться раньше времени. Конечно, пять лет — небольшой срок для нашего народа, вот только жили мы не в благословенном Амане, а в отравленном и наводненном тварями Мелькора Хараде, где им рано или поздно придется выйти наружу, рискуя собственной жизнью.

Поэтому чем раньше они научатся убегать и путать следы, тем лучше.

Тем временем, как и у их старших сестер, близняшки уже начали показывать свои собственные… особенности. Так, старшая Варинда даже в разгар шумных догонялок была чуть более внимательной к своему окружению, чем обычно. Она словно, даже не замечая этого, не ломилась подобно носорогу сквозь кусты, если видела там птичье гнездо, а те немногие звери, не пребывавшие в глубоком сне, относились к ней очень тепло и дружелюбно, хотя даже не могли объяснить причину подобного. По их словам, присутствие Варинды словно успокаивало их, даруя покой и уверенность, а она сама всегда знала, что нужно сказать, где почесать и что сделать, дабы зверям и даже растениям было хорошо.

В то же время у ее сестры — Ренинды — угадывалась совсем иная, неожиданная для эльфа увлеченность. С самого детства, как только она научилась говорить и ходить, её привлекал не огонь кузни, не книги и пахучие травы, не внешний мир со всеми его опасностями, и даже не звери и птицы, подобно ее близняшке, а запахи специй и звук скворчащей сковороды.

Да-да, моя младшенькая унаследовала мою страсть к готовке, что выражалось буквально во всем. Так, во время игр она могла мимоходом совать листок дикой мяты или смородины, а затем просто растереть его в ладонях и понюхать, чтобы в будущем предложить мне добавить это в рецепт. С одной стороны — это было не слишком свойственно для нашего народа, мало зависящего от телесной пищи, но как отца и бывшего повара меня приводило в восторг, когда эта маленькая кареглазая прелесть расспрашивала меня, как правильно жарить мясо, как правильно печь хлеб, как правильно избавляться от костей в рыбе и многое, многое, многое…

Одним словом — я был рад, что уже сейчас у моих младших дочерей наметились искусства, в которых они будут развиваться и расти ближайшие тысячи лет. Ибо нет ничего более печального, чем бессмертный, не способный достойно потратить собственное время.

— Догоняй, папа! — крикнула раскрасневшаяся Варинда, ловко увернувшись от моей ладони, сделав резкий кувырок в сторону. Я бросился следом, заставив её с визгом петлять рядом со склоном, пока младшая пыталась зайти мне в тыл. Неудачно — я резко развернулся и почти схватил ее в объятия, но ничего не получилось. Слишком уж "ловкой" оказалась Ренинда.

Так мы и играли, еще полчаса продолжая носиться по поляне, пока обе девочки окончательно не выбились из сил и гурьбой не повалились прямо у моих ног, тяжело и часто дыша, но продолжая счастливо улыбаться.

Я опустился рядом, мягко погладив обеих по растрепанным волосам. Именно за такие моменты я был искренне благодарен Эру, перенесшему меня в этот мир, ведь иначе меня ждала лишь пустота и медленное выгорание, без шанса познать настоящее счастье. Тем временем младшенькая посидела немного, восстанавливая дыхание, а затем подняла на меня свои огромные глаза и, потянув меня за край штанов, негромко произнесла:

— Папа... Сестренка Мори принесла мне красивую белую веточку. Можешь вырезать мне из неё игрушку? Пожалуйста. Маленького носорога, как на твоих рисунках.

В тот момент я невольно замер, обдумывая услышанное. Ребенок, названный «Песнью памяти», просит игрушку в виде того, чью память нужно хранить? Воистину, мир — удивительная штука.

— Хорошо, маленькая, — я кивнул ей, нежно погладив по голове. — Будет тебе носорог. Пойдем в мастерскую.

В столярной мастерской, где я занимался плотничеством и бондарством, пахло сухой стружкой, вареной смолой и разбавленным спиртом — привычными для этого места запахами, уже давно ставшими для меня родными.

«Только на кухне чувствую себя лучше», — подумал я, усаживая притихших дочерей на верстак, а затем начав рассматривать принесенный брусок плотной древесины горного ясеня. Очень древнего горного ясеня. Настолько древнего, что тот наверняка застал эпоху Светильников и только чудом сохранился до наших дней. — «Да, Морилиндэ опять принесла очередное сокровище».

Используй я такое дерево для рукояти меча или топора, оно бы принесло гораздо больше пользы, однако, раз это подарок Ренинде, нужно сдержать обещание.

Первым делом я взял резец. Качественный, надежный, изготовленный из закаленной стали, способной держать бритвенную заточку и не крошиться от ударов даже по такому дереву, он с легкостью вошел в брусок, снимая ровную, тонкую стружку.

«После сотен подобных игрушек это давно перестало быть трудным», — хмыкнул я, уверенными движениями вырезая мощный круп, тяжелые лапы и массивную голову с узнаваемым широким рогом Топа.

Когда грубая форма была готова, наступил черед шлифовки. Раньше для подобного приходилось использовать редкий пчелиный воск и древесную золу, но теперь я просто достал из ящика рулон наждачной бумаги, представлявшей собой полотно с нанесенной на него кварцевой крошкой, связанной костным клеем. За несколько минут интенсивных движений я убрал все занозы и неровности, сделав фигурку идеально гладкой.

— Папа, а он будет серым, как настоящий? — тихо спросила младшая, завороженно наблюдая, как из-под моих рук проступают контуры статного, дышащего жизнью носорога.

— Он будет лучше, — ответил я, открывая небольшую глиняную баночку.

Внутри была краска на основе одного перемолотого камня и высохшего масла, за создание которой нужно сказать спасибо второй дочери. Только ее старательности и желанию делать цветные записи в своих фолиантах наша семья обязана появлением хорошей, однотонной краски.

«Все же в некоторых вещах они давно меня превзошли», — подумал я, пока тонкая кисть из бараньей шерсти послушно покрывала почти готовую игрушку ровным, плотным слоем серой краски.

Дальше оставался лишь финальный штрих — покрытие спиртовым лаком, сделанным на основе очищенных древесных смол. Спирт я гнал сам, собрав простейший дистиллятор из той меди, которую смогла добыть Морилиндэ, и результат, без лишней скромности, получался неплохим.

Лак лег на высохшую краску прозрачной пленкой, отчего резкий спиртовой запах быстро заполнил мастерскую, заставив девочек забавно сморщить носы, но уже через пару минут он схватился, намертво запечатав краску под глянцевым защитным слоем.

— Готово, — сказал я, а затем протянул готовую игрушку младшей дочери.

Носорог, в точности повторявший внешность Топа, задорно блестел, словно живой, сверкая глазами, из-за чего Ренинда на пару с сестрой зашлись радостным писком и, поцеловав меня в щеки, выбежали наружу — хвастаться подарком перед матерью.

Я же… остался в мастерской, молчаливо провожая их взглядом.

— Да… Не думал, что так смогу почтить твою память… — протянул я, в очередной раз за день закатывая глаза, а затем, повернув голову точно на юг, где расстался с жизнью Топ, сказал:

— Не волнуйся, брат. Я не позволю, чтобы жизни, которые ты нам подарил, прошли напрасно. Клянусь тебе — мы будем жить. И за себя, и за вас.

Да, это была очередная рефлексия. Да, это были очередные слова, сказанные в воздух ради собственного успокоения. Но клянусь Эру — в тот момент, когда я это сказал, где-то там, вдалеке, на грани слышимости раздалось довольное мычание.

* * *

1050 год Эпохи Древ. Две с половиной сотни лет спустя.

Все еще безымянная долина где-то на просторах Южного Харада.

Шли века. Мои внутренние часы уже давно сбились, давно перестав считать прошедшие дни и доверив это дело Ниэнтинде, отчего я стал больше ориентироваться на события, чем на саму смену дня и ночи.

Что же произошло за это время? С одной стороны — до прискорбного мало и, одновременно с этим, очень много.

Так, все мои дочери окончательно повзрослели, выпорхнув из-под моего крыла и окончательно превратившись в умелых мастеров, каждая в своем ремесле.

Старшая, Глориэль, в отличие от своих сестер, всегда была хороша во всем, однако свою судьбу она нашла в тяжелом и благородном труде. Так, её увлечение металлами, камнями и огнем, поющим в горне, превратило её в настоящего мастера кузнечного, ювелирного и каменного дела. Все, начиная с простейших гвоздей и кирпичей и заканчивая изящными клинками, украшениями, изукрашенными каменными колоннами и панно… Все получалось настоящим шедевром, несшим в себе отпечаток ее души.

Вторая дочь, Ниэнтинда, полностью посвятила себя труду разума, а не тела. Она веками изучала целебные растения и минералы, исследовала все новое и неизведанное, вела подробные записи о наших достижениях и открытиях, а также посвящала всё свободное время попыткам объединить и улучшить известные нам ремесла, за что справедливо получила прозвище Saila — Мудрая.

Третья, Морилиндэ, продолжала делать вылазки наружу, постоянно сражаясь, добывая новые ресурсы и исследуя этот огромный, поглощенный тенью мир. Ничего удивительного, что к этому времени она стала самым сильным воином в долине, а также непревзойденным картографом, рудокопом, лесорубом и камнетесом, что при ее стиле жизни было неудивительно.

Близняшки тоже выросли (к сожалению), став красивыми, статными эльфийками, превратившими свои детские увлечения в настоящее искусство.

Так, старшая из них, Варинда, стала великолепным животноводом и земледельцем, сумевшим частично возродить красоту моего уже изрядно поредевшего фруктового сада, а также начать получать гораздо больше молока и шерсти от тех немногих продолжавших бодрствовать коз.

Да, сейчас ее мастерству мешает разойтись малый размер долины, но в будущем, когда перед ее глазами окажется целый мир, я уверен — своей славой она сможет сравниться с самой Клементари.

«Может, я и преувеличиваю, но не сильно», — подумал я, вспоминая о том многообразии плодов и семян, хранившихся в наших кладовых.

Что касается моей младшей дочери — Ренинды, — она полностью оправдала мои ожидания, став просто невероятным поваром, научившись работать и с рыбой, и с мясом, и с овощами, и с неизвестными мне плодами, и даже придумав пару своих инструментов. Одним словом — мягко выгнала своего папку взашей, взяв шефство над кухней в свои руки.

«И кому я здесь нужен?» — иногда думал я, с грустью осознавая, насколько мало осталось областей, в которых мне удавалось превосходить дочерей.

Одно радовало: моя смелая архитектурная задумка — монументальный каменный дворец, должный накрыть своими стенами всю долину, — наконец начал обретать очертания. Всего десять лет назад с помощью одного проснувшегося мумакила и пары придуманных подъемных механизмов удалось завершить третий этаж и почти все башни. Остался лишь массивный донжон и пара сложных построек вроде системы световых зеркал, но это было делом пары десятилетий, что на фоне прожитых лет было почти мгновением.

«Да, я окончательно стал эльфом. Уже века считаю за мгновения», — подумал я, чувствуя неловкое чувство дежавю. С чего это?

Однако и для меня, и для тебя, Белетэль, судьбоносные события зачастую происходят внезапно, когда мы ждем их меньше всего.

Так и случилось в этот раз.

В тот день я просто сидел на стуле в самом дальнем, тихом уголке своего сада, наслаждаясь прохладой и размышляя о вечном. Вокруг пахло мятой и сырой, недавно вскопанной землей. Жизнь текла спокойно, быт был более-менее налажен, а семья была счастлива, ожидая меня на ужин.

Однако внезапно, всего в одно мгновение, ставший привычным мне мир изменился. Тьма, вечная, непроглядная и уже заслужившая звание «древней», неожиданно отступила, обнажив голые, почти не знавшие зелени горы, поля, реки и озера, когда высоко в небе произошла серебряная вспышка.

— Неужели… — неверующе прошептал я, с круглыми глазами наблюдая, как черная бездна, больше тысячи лет заменявшая небо, исчезает, а на ее место приходят точки. Тысячи, сотни тысяч больших и малых точек, чей свет мягко падал вниз, рассеивая тьму и принося… нет, не покой. Покой ушел, исчезнув вместе с Иллуином и Ормалом.

Нет… Это было исцеление. Слабое и почти незаметное, но после стольких лет страданий и полной темноты, без намека на надежду, даже этого было достаточно.

— Отец! Отец! — послышался позади громкий, переполненный эмоциями голос Глориэль, чье лицо потеряло даже намек на былое спокойствие. — Это оно, правда? Неужели это оно?!

— Всё верно, доченька, — ответил я, встав и будучи не в силах отвести взгляд от прекраснейшего из полотен, когда-либо существовавших. — Варда закончила свою работу. Этот мир наконец-то познал звезды.

И снова здравствуй, Белетэль, моя дорогая, любимая внучка.

Раз ты держишь в руках эти страницы, значит, прошлый том остался позади. Ты узнала о днях, когда этот мир был чист, юн и прекрасен. И поверь старому ворчуну — это не просто тоска по молодости. Небо тогда действительно дышало светом, трава была зеленее, вода — чище, а горы — выше. Любой из Айнур, будь это сами Валар или старина Том с твоими дедушкой и бабушкой, всю жизнь прожившие в Средиземье, подтвердят эти слова. Если, конечно, захотят ворошить прошлое.

Признаюсь тебе: по вечерам, когда сумерки сгущаются над Эйтхел-Хурином, я все еще сбегаю в те беззаботные времена, когда я был молод, глуп и наивен. Туда, где я был всего лишь Эстандиром, простым вольным эльфом без роду-племени, который просто крепко любил свою жену, радовался успехам дочерей и ценил тех немногих своих верных друзей.

Тогда я еще не был Королем Аивилиндора. Не носил бремя Владыки Харада, вождя Айвиэлинди, титула Моридано или Палача Гортаура... Хм… Знаешь, за мою длинную, почти приблизившуюся к вечности жизнь Валар, гномы и люди дали мне столько громких титулов, что за ними едва не потерялся я сам. Мои собственные подданные и вовсе шептались за моей же спиной, называя меня Величайшим из властителей Средиземья.

Ты бы знала, какая это глупость, Белетэль. Глупость, рожденная лишь практически фанатичной верностью или желанием умаслить правителя. Вот ни дела мои, ни слова этого не стоили. Но это фальшивое величие, созданное буквально из воздуха, а также чужих чаяний и надежд, целые тысячелетия давило мне на плечи — тяжелее, чем скалы Хьярменде, о которых я писал в прошлых главах.

Кхм, но давай отложим старые обиды... Этот пролог дается мне тяжело, но он необходим. Я намеренно разделил свои воспоминания.

Мой первый дневник был посвящен созиданию и надежде. Тому, как мы выживали в темноте, учились любить, дружить и с нуля создавали культуру, ремесла и искусства. Все, что в будущем станет основой одного из величайших королевств Арды.

Но эта книга, родная моя, наоборот — только ранит тебя.

Ибо в ней почти не будет тепла. Ведь все, что будет происходить следующие столетия, обернется катастрофой.

Я заставлю себя вспомнить дни, когда пробудились первые квеньди, принеся с собой не только радость, но и бесконечные тревоги.

Времена, когда Валар наконец соизволили покинуть свой благословенный, сытый Аман и обратили взор на восток, к нашему истерзанному Тьмой Средиземью.

Время, когда дети Аулэ зарылись под землю, возводя свои первые каменные чертоги и отгораживаясь от мира.

Я опишу тебе худшие годы, когда весь мир уже праздновал победу над Мелькором, глупо веря, что кошмар окончен, даже не заметив, как его тень и влияние расползлись повсюду, отравляя их наивные души. Глупость, недоверие, черная зависть и гордыня поразили тогда всех — от нищих смертных до самих богов. И это едва не стало приговором не только для них, но и для всех остальных народов.

Я расскажу тебе об эпохе, когда мой мир медленно, но верно, шаг за шагом, катился в бездну. А я... я мог лишь бессильно смотреть на кошмар и петь. Петь свои одинокие трели в темную, равнодушную пустоту.

Читай это внимательно, Белетэль. Впитывай каждое слово. Ибо ты должна прочесть и понять, как даже самая великая победа может обернуться позорным, сокрушительным поражением.

«Когда Варда завершила свои труды... Квенди пробудились у вод Куивиэнен... И первыми из всего сотворённого увидели они звёзды небесные. Оттого и возлюбили они звёздный свет превыше всего, и чтят Элберет Гилтониэль превыше всех Валар»

«Квента Сильмариллион», Дж. Р. Р. Толкин «Сильмариллион».

1051 год Эпохи Древ. Несколько месяцев спустя.

Безымянная долина. Где-то в Южном Хараде.

Сказать, что звездный свет изменил все, значило очень сильно преуменьшить важность события такого масштаба. Ведь наконец-то перед нашими глазами, привыкшими видеть только сияние Освященного источника и далекие отблески Древ, открылся весь мир. Все его бескрайние горы, реки, равнины, редкие захудалые леса и равнины, на которых с трудом выживала редкая растительность…

Жалкое зрелище, особенно на фоне того буйства света и красок, которое царило во времена Светильников, но после тысячелетий слепоты даже это было прекрасно... Прежде всего для моих младших дочерей, которые не просто не видели света… Нет. Для них само их зрение едва не стало анахронизмом, которым они пользовались только в пределах Скворцового грота.

«Жаль, что дать им привыкнуть к нему не получится. Нужно отправляться в путь», — думал я, стоя в одном из арсеналов и выбирая себе запасное оружие, которым при самых худших раскладах мне предстояло сражаться несколько десятилетий.

Ибо вылазка планировалась масштабной, долгой и весьма опасной, ведь мы собирались выйти далеко за пределы знакомых нам скальных хребтов и равнин, а значит, подготовка, от которой зависела половина успеха, должна была пройти без сучка, без задоринки.

«Хотя кого я обманываю?» — думал я, остановив свой выбор на простом одноручном клинке с толстым и упругим лезвием и вкраплениями особой руды, замедляющей ржавление. Самое то, учитывая, что цель нашего похода должна была находиться на берегу озера. — «Здесь, в первую очередь, больше всех нервничаю я».

Это было видно. По плавности и скорости движений, а также скучающим минам на лицах моих дочерей, чьи действия были выверены, спокойны и отточены до совершенства сотнями подобных вылазок, хоть и не подобного масштаба.

«Надеюсь, я сделал правильный выбор», — прикинул я, вдевая клинок точно в заплечные ножны, закрепленные рядом с колчаном.

В само путешествие, которое по своей продолжительности должно было заткнуть за пояс обоих хоббитов вместе взятых, я решил взять только Ниэнтинду и Морилинду — нашего семейного врача и разведчика. Глориэль же, как самой старшей и мудрой из пяти сестер, предстояло остаться в долине, помогая матери по хозяйству, а также следить и помогать близняшкам делать порученную им работу. Сама эльфийка, естественно, была не слишком рада подобному, ибо ей тоже хотелось посмотреть на изменившийся мир, но я не зря ранее назвал ее мудрейшей.

Она прекрасно понимала причины, побудившие меня оставить ее дома, а также ту ответственность, ложившуюся на ее плечи, поэтому лишь пару раз поморщила носик и начала подготовку нашего обмундирования и оружия. Ведь в этот раз никакой тяжелой брони или крупного, трудного в починке оружия мы не брали, в отличие от того злополучного похода на юг, в котором благодаря Топу можно было себя не ограничивать. Нет, сейчас были только легкие, плотные куртки из прочной дубленой кожи, усиленные металлическими пластинами, клинки, многочисленные кинжалы и плотные рюкзаки и подсумки. Одним словом, все, что позволит нам развить хорошую скорость как на равнинах, так и в суровых ущельях и искаженных лесах, где ловкость нужна гораздо больше защиты.

— Так, смотри. Я проверила каждый стежок на защитных нагрудниках. Все хорошо, но на всякий случай вот тебе запасная, — сказала Глориэль, аккуратно уложив еще одну куртку в заплечный кофр Морилинды. — Кожа пропитана дегтем от влаги. Подгонка под твою фигуру, поэтому сидит плотно, мешать при затяжном беге или карабкании по скалам не будет.

— А что насчет лука? — спросила третья дочь, стоя на месте и раскинув руки, со смирением наблюдая за мелькающей вокруг нее старшей. Уже привыкла за последние триста лет.

— Обработан и усилен. Запасные тетивы в правом кармане, — сразу ответила Глориэль, показав длинный шелковый моток.

— Молодец. Только положи еще пару мешочков наконечников, — заметил я, одновременно с этим проверяя заточку собственного боевого топора, чья ровная, бритвенная кромка тускло блеснула в свете ламп. — Оперения и древко мы сделаем сами, а вот с железом могут возникнуть проблемы.

— Поняла, отец, — кивнула старшая, удалившись вглубь пещеры, где были уложены расходники.

Я же тем временем обратился к нашему отрядному лекарю, перебиравшему многочисленные скляночки, баночки и другие сосуды неподалеку:

— Ниэнтинда, с твоей частью нет проблем?

На что моя вторая дочь, оторвавшись от небольшого блокнота в кожаном переплете, бывшего моим подарком на ее тысячелетие, ответила:

— Лекарственные травы и бинты я уже уложила. Вытяжки из корней горной полыни и дикого чистотела тоже. Осталось лишь забрать у Ренинды основу для травяных настоев, и можно будет отправляться.

— Хорошо, — кивнул я в ответ, будучи полностью довольным услышанным. Да, для кого-то перечисленного будет мало. Где же спирт, лекарские инструменты, мак и прочий набор полевого лекаря? Однако нужно видеть отличие между эльфийской и всей остальной медициной. Если остальные народы вынуждены лечить, полагаясь только на реальный мир, то эльфы могут исцелять не только на духовном уровне, но и забирать целительную силу растений и использовать ее напрямую.

Та же Ниэнтинда, считающаяся лучшим целителем в нашей семье, способна даже огромного мумакила вернуть с того света, используя всего один пучок свежих трав.

«И это не хвастовство. Я это видел собственными глазами», — подумал я, переведя взгляд на нашу главную разведчицу, которая в отсутствие старшей сестры расслабилась и перепроверяла надежность шнуровки на своих походных сапогах, выгибая ступню и лодыжку в самых разных положениях. Кожа хрустела, потрескивала, но послушно тянулась.

— Ты как, дочь? — спросил я, облокотившись спиной о стену.

— Хм? — спросила она, взвешивая на руке кованый горный крюк, с помощью которого можно было взбираться даже по отвесным горам. — Ты о чем, отец?

— О предстоящем путешествии, — уточнил я, краем глаза наблюдая, как Мори незаметно, почти по привычке, осматривает снаряжение, проверяя ножи, веревки, колышки, молотки, фляги и прочие вещи, без которых любой выход за пределы долины мог стать смертельным. — Ты же никогда не доходила до тех земель. Неужели не волнуешься?

— … — Ответ не последовал сразу. Нет. Вместо этого обладательница черных, цвета вороньего крыла волос глубоко задумалась, прикрыв глаза.

Чтобы затем медленно открыть их и сказать:

— Честно говоря — нет, отец.

— Почему же? — задал вопрос я, задрав бровь.

— Сам подумай. Раньше этот мир был опасным, темным, холодным, без капли красоты или гармонии, — ответила она, посмотрев мне в глаза и частично использовав осанвэ, дабы я вновь почувствовал, каково это: месяцами, если не годами, жить во тьме, не видя самой себя, своей семьи, света, не чувствуя тепла от горячей пищи или родных рук, зная, что в любой момент тебя могут найти и убить… Такое мало кто выдержит. Даже среди эльфов.

— Но теперь все позади, — вырвал меня из раздумий веселый, с нотками радости и восхищения голос. — Теперь мир перед нами словно на ладони. Теперь не нужно постоянно скрываться и прятаться. В нем появились краски, горизонты, высота, длина...

— В нем появилась гармония, — закончил я за дочь, понимающе улыбнувшись и в очередной раз назвав себя тем еще глупцом. Для Ниэнтинды, Морилинды, Варинды и Ренинды, родившихся и выросших в мире, где тьма была повсюду, ее исчезновение и появление звезд стало… стало… Даже не знаю, с чем сравнить.

Наверное, обретением зрения для слепого. То есть радостным и по-настоящему волшебным событием, о котором он даже мечтать не смел. Тут радоваться нужно, что младшие на меня не обиделись, раз в свое путешествие я взял только двух дочерей.

— Ладно, хватит булки мять, — сказала Морилинда, использовав одно из многих выражений, принесенных мной из прошлой жизни. — Пора выдвигаться.

— Как скажешь, — ответил я, последовав за ней.

Ибо дочь была права — снаряжение уже было уложено (да, Глориэль уже успела вернуться и положить в сумки запасные наконечники), еда заготовлена (спасибо Ренинде, устроившей вчера настоящий пир), а одежда и оружие проверены. Осталось лишь попрощаться и выдвигаться наружу, в такой одновременно знакомый и вместе с тем — новый дивный мир.

Сами проводы не требовали громких слов или пролитых слез, ведь те, кто пережил падение Светильников и сотни походов во тьму, каждый из которых мог стать последним, давно привыкли к подобному.

С Анариэль мы попрощались молча. Я просто подошел к ней и крепко прижал её к себе, чувствуя ровное, спокойное тепло её тела. Ей не нужно было ничего объяснять. Моя жена знала меня слишком хорошо, дабы беспокоиться, что я совершу какую-нибудь глупость или неожиданно исчезну без веской на то причины.

— Я вернусь, — прошептал я, разорвав объятия.

— Я знаю, — ответила она, смотря на меня глазами, в которых отражались холодные искры новых звезд. Глазами, в которых читалось лишь глубокое доверие и понимание того, что этот шаг необходим для безопасности нашего дома. Что в грядущем походе я не только сделаю все, дабы наши потомки не узнали об одном из самых отвратных ужасов Мелькора, но и спасу невинные души, не заслуживающие такой участи.

— Глориэль, — обернулся я к старшей дочери, стоявшей чуть поодаль и скрестив руки на груди. — На время моего отсутствия — ты главная в долине. Присматривай за матерью, следи за сестрами и готовься к нашему возвращению.

На что та лишь кивнула, вот только ее третье око, бывшее осколком самого Ормала, блеснуло, отражая те эмоции, что бушевали внутри нее:

— Я не подведу, отец. Можешь быть спокоен.

— Я знаю, я знаю, — ответил я, мягко улыбнувшись, а перед глазами, словно наяву, пронеслись картины, как годовалая златокудрая малышка смеялась и бегала по зеленой траве в изначальном сиянии Светильников…

«Как же быстро летит время», — подумал я, с трудом переводя взгляд вбок, на стоявших рядом близняшек.

Варинда и Ренинда.

За те три столетия, прошедшие с их рождения, они превратились в прекрасных, статных дев, в которых было практически невозможно узнать те два маленьких комочка, появившихся на вершине Хьярменды. Длинные волосы, бледная кожа, тонкие пальцы, теплые домотканые платья, кристаллы, в которых сияли отблески Древ, и мягкие, печальные улыбки со слегка дрожащими уголками губ.

«И это те, кто своими руками убили несколько тысяч варгов и нетопырей», — подумал я, подходя к ним вплотную и одним движением заграбастав их в крепкие объятия.

— Хватит волноваться, дорогие. Мы же скоро вернемся, — произнес я, глядя на них по очереди. — Поймите, то беззаботное время, которое мы проводили в долине, подошло к концу.

— Мы понимаем… папа… — одновременно ответили девочки, так же одновременно шмыгнув носом, всеми силами сдерживая подступавшие к глазам слезы. Одним словом — близняшки.

— Это главное, — кивнул я, разорвав объятия и убрав из голоса былую легкость и шутливость. — Только помните: работы у вас резко прибавится.

После чего перевел взгляд на старшую, заставив ту подобраться.

— На тебе, Варинда, наше новое хозяйство. Посевы, просыпающиеся звери. Ты должна внимательно следить за ними и не дать никому пропасть, — сказал я, в конце все же позволив себе намек на улыбку. — Они пережили тысячи лет тьмы. Будет жалко, если их судьба оборвется сейчас.

На что она кивнула, а я перевел взгляд на самую младшую:

— Ренинда, свою задачу ты тоже помнишь. Изучать открывшиеся нам растения и деревья, а также делать новые запасы, — произнес я, не сводя глаз с такой серьезной и маленькой эльфийки, чьи пальцы за долгие века пропитались запахами кухни и теперь пахли сложным букетом трав и специй. Хотя стоит заметить, что маленькой она была только такого гиганта как я, поскольку ростом она мне уступала всего на голову, что по меркам людей делало ее той еще великаншей.

— Мы все сделаем, отец, — сказали близняшки, как в детстве переглянулись и задорно кивнули мне, заставив вслух рассмеяться. Ну вот как их можно было принимать за взрослых, даже если в солнечных годах их возраст недавно перевалил за три тысячелетия?

— Пора уходить, отец, — окликнула меня Морилинда, кивнув головой в сторону ворот с уже натянутым механизмом. На что мне оставалось лишь кивнуть и в последний раз обвести взглядом свой сад, двор, жену и детей, понимая, что увижу я их только долгие годы спустя.

«...» — хотел было бросить я последнюю мысль, но не получилось. Ничего в голову не лезло.

Стоило Мори потянуть за рычаг, как тяжелые створки главных замковых ворот, собранные нами из мореных ясеневых пластин и стянутые массивными стальными скобами, которые мы отливали на пару с Глориэль, бесшумно разошлись в стороны. Механизм, над противовесами которого я когда-то корпел несколько месяцев в мастерской, сработал идеально.

Наша троица шагнула за порог. Позади осталась уютная, защищенная долина, а впереди простирался спуск по проторенным путям, которые мы со старшими дочерями укрепляли и расчищали на протяжении многих веков. Эта каменистая тропа, где плечом к плечу могли пройти двое эльфов, постоянно петляла между скальными уступами, но уверенно вела нас вниз, к подножию горного хребта, откуда можно было выйти на огромную равнину, расстилавшуюся на востоке Серых гор, в которых мы жили.

(п.а. нет, это не ошибка, они реально так называются, ибо тех Серых гор еще в помине нет).

«Если память не изменяет, то в атласах Профессора они назывались просто — Дальние земли», — подумал я, когда тропа наконец закончилась и мы своими глазами смогли увидеть это плато, простиравшееся на сотни, если не тысячи миль вдаль, и представлявшее из себя весьма жалкое зрелище.

Повторюсь — после тысячелетий владычества тьмы мало какая жизнь смогла выжить, отчего благословенный Харад тогда представлял собой лишь бескрайние, голые и почти безжизненные земли, где выжженные каменистые пустыни резко переходили в сухие, зловещие леса, либо огромные болота, где тебя убьют, обглодают и переварят за считанные минуты.

«М-да… Варинде предстоит много работы», — подумал я, оглядываясь по сторонам и замечая, с какими круглыми глазами на все вокруг смотрели Ниэнтинда и Морилинда. — «Точно… Для них подобные виды уже произведение искусства, а что будет, когда они зацветут...»

Да, я понимаю, Белетэль, тебе может казаться, что твой дедушка слишком часто указывает на этот момент, зря тратя бумагу и чернила. Однако все это оттого, что я не знаю, как передать весь тот восторг, который испытывали твои бабушки, впервые своими глазами увидев Арду.

Да, голую. Да, практически безжизненную. Да, опасную, ведь в тех же лесах до сих пор было много созданий Мелькора.

Однако на фоне величественных гор, бескрайнего звездного неба и серебряной глади рек, плещущихся где-то вдалеке, это были мелочи, недостойные упоминания. Повторюсь: что имеем — не храним, потерявши — плачем, а мои девочки, спустя тысячелетия обретшие такую возможность увидеть истинную красоту мира, наслаждались ей по полной.

«Нужно дать им немного времени прийти в себя. Мы хоть и делали вылазки, давая им привыкнуть, но этого было мало», — подумал я, останавливаясь и замирая, начав наблюдать за Ардой через мир духов. В нем было особенно хорошо видно, как тьма постепенно убывает, а на ее место приходит что-то новое, непонятное. Не свет, но и не тьма. Что-то среднее, серое и… обычное? Трудно объяснить, ибо словесные обороты, необходимые для подобного, ни один язык еще не придумал.

— Отец, — по прошествии некоторого времени тихо окликнула меня Морилинда. — Теперь прятаться будет гораздо труднее. Не только нам.

— Знаю, — коротко ответил я, поправляя ремни заплечной сумки. — Значит, придется привыкать. Главное — смотрите по сторонам и старайтесь больше использовать глаза. Поверьте, именно они — наше самое главное оружие.

Дочери переглянулись, кивнули и спорить не стали. Я знал, что для них, привыкших полагаться на слух, нюх и чувство духовного мира, мои слова казались глупостью, но они просто еще не испытали, на что способно их эльфийское зрение.

«Ничего. Скоро поймут», — подумал я, а затем рванул вперед, на восток, прямо в направлении восточного моря.

Еще во время планирования нашего путешествия было решено: сначала дойти до Восточного моря, затем вдоль его берега направиться на север, к Поясу мира, найти море Хелкар, а уж там дело будет за малым.

Осложнялся этот план одной большой проблемой: в ту эпоху Арда оставалась абсолютно плоской, словно огромная круглая доска, висящая посреди пустоты, отчего компаса, способного определять направления на юг и север, у нас банально не было.

Как и Солнца с Луной, кстати.

Конечно, можно было воспользоваться новосозданными звездами, горящими в вышине, однако и здесь была проблема. Мы слишком мало знали об их природе, еще не успев составить подробные звездные карты, отчего ориентироваться по ним было достаточно опасно. Да и про облака, способные скрыть их в любой момент, тоже забывать не стоило.

Поэтому оставалось лишь надеяться на карты, составленные Морилиндой, включавшие в себя только Ближний и Дальний Харад, а также мою память, прятавшую в себе лишь примерную карту Арды этого времени.

Да, не самый лучший указатель, но выбора как такового у нас не было. Приходилось обходиться тем, что есть.

Сам наш путь больше напоминал пробежку по иссушенной жарой степи. Сапоги с легкостью отталкивались от голой, хрусткой земли, покрытой многочисленными трещинами, перепрыгивали грязные, обмелевшие ручьи и обводили нас вокруг остатков той растительности, буйствовавшей здесь тысячелетия назад. От которой остались лишь высушенные стволы, старые, почерневшие корни, редкие, чахлые пучки жухлой, серо-бурой травы и слабые, искривленные кустарники, ломавшиеся от малейшего прикосновения. Что не могла не заметить Ниэнтинда, прекрасно знавшая, какие плоды хранились в закромах долины.

— Отец… — обратилась она ко мне во время первого привала, бережно прижимая к груди походный журнал с уже занесенным над ним карандашом. — Это просто потрясающе… Я и не думала, что мир настолько огромен. Но почему он такой…

Тут она явно, впервые за долгое время, не могла подобрать слов.

— Мертвый? — помог я ей, по-доброму ухмыльнувшись. — Все просто. Ты сама должна понимать, дочь, никто не может выжить без света. Ни зверь, ни трава, ни мы с тобой.

— Но как же… — непонимающе протянула она, обводя рукой окружающий нас кустарник.

— Творения Клементари гораздо крепче, чем ты думаешь, — ответил я, сразу поняв ее вопрос. — Дай им немного времени, и ты не узнаешь эту землю. Поверь мне: всего пару веков, и Харад зацветет новыми красками.

На что дочери было нечего ответить, однако в ее глазах я увидел желание. Желание дожить до того времени и увидеть все собственными глазами.

Наше путешествие продолжилось. Степь сменилась лесом, лес полноводной рекой, а после той началась глубокая и склизкая топь, растянувшаяся на многие мили вокруг. Именно там, на краю этого болота, вонявшего тухлыми яйцами и исходящего подозрительным зеленоватым паром, мы наткнулись на него.

Стоило нам найти один стабильный, каменный островок, где можно было хоть немного отдохнуть, как из окружавшей его липкой черной жижи, бесшумно раздвигая гнилые стебли жухлого камыша, медленно поднялся болотный червь — страшное до жути, бугристое чудовище, чья бронированная шкура была покрыта слоями окаменевшей грязи и мха. Это был один из тех мерзких гадов, что долгое время плодились во тьме и приносили нам немало неприятностей.

Твердый панцирь, крепкие жвалы, кислота, которой он обожал плеваться, и самое главное — громкий, пробирающий до костей визг, от которого уши лопались и начинали кровоточить. Из-за этого в былые времена встреча с этим монстром означала бы долгую, изнурительную битву на грани возможностей. Ведь мы лишались слуха — второго по важности чувства, на которое большей частью и опирались.

«У меня на теле шрамов двадцать от этих тварей наберется», — подумал я, доставая из-за пояса топор и готовясь к битве. Да, в былое время я предпочел бы бежать, чем сражаться, особенно — в топях, но теперь все изменилось.

К нам вернулся свет.

— Кри-и-и-и-и!!!

— В атаку, — негромко скомандовал я, игнорируя раздражающий визг и поудобнее перехватывая топор.

Теперь нам больше не нужно было сдерживать свои силы или экономить силу души из-за ункалимы. Теперь мы могли сражаться на полную.

Так, Морилинда сначала скользнула влево, разрывая дистанцию, и её стрела с тихим свистом вошла точно в слепой, сочащийся слизью глаз монстра. Червь дернулся, подставив под удар незащищенную шею, чем сразу воспользовалась Ниэнтинда, коротким копейным выпадом пронзая шею и убирая этот надоедливый визг.

«Вот и все. Он нам больше не противник», — подумал я, сделав быстрый шаг вперед, уходя от судорожного всплеска болотной жижи, и вогнав лезвие точно под основание черепа, пониже чешуйчатого гребня.

Крак…

Легкое движение — и череп оказался раздроблен, обрывая жизнь болотного засранца, чьи предки принесли нам немало проблем.

«Теперь это не повторится», — подумал я, опустив топорище и стерев зеленоватую, кислотную кровь пучком жухлой травы, пока обе дочери замерли рядом, уставившись на затихающую тушу с нескрываемым удивлением.

За долгие века вылазок они привыкли, что любое столкновение с подобными тварями превращалось в изнурительную битву, всегда оканчивающуюся ранами и отнимавшую почти все физические и душевные силы. Они ожидали долгой, кровавой схватки, а получили практически мгновенную расправу.

— И это... всё? — произнесла Мори, переведя растерянный взгляд со своего лука на меня. — Мы даже устать не успели.

— Привыкайте, — ответил я, возвращая топор в кольцо и поправляя портупею с кинжалами. — Тьма больше не защищает их. Теперь мы видим их первыми, а значит, большая часть старых чудовищ здесь больше не опасна.

«Фродо казалось, что он шагнул сквозь окно, открытое в исчезнувший мир. На всё, что он видел здесь, ложился неизъяснимый свет. <…> Краски мира казались ему свежими и удивительно чистыми, словно он видел их впервые в жизни. Здесь не было ничего дряхлого, увядающего или болезненного. Вся земля Лориэна была без единого изъяна».

«Властелин Колец: Братство Кольца»(Часть 1), Книга 2, Глава 6 «Лотлориэн»

1051 год Эпохи Древ. Несколько месяцев спустя.

Безымянная долина. Где-то в Южном Хараде.

Чем дальше мы продвигались сначала на восток, а затем на север, тем печальнее становилась картина нынешней Арды. Да, земли Харада были на целое тысячелетие окутаны беспросветной тьмой, однако чем ближе мы приближались к Палисору — месту, где географически раньше находился Альмарен, тем больше разрушений представало перед нашими глазами.

Следы от кулаков Тулкаса, разводы сапог Оромэ, огромная просека, оставшаяся от последнего удара Варды, и самое поганое — целые озера первозданной, появившейся раньше самой Арды тьмы Мелькора, которую с очень большой натяжкой можно было назвать его кровью.

— Даже не подходите к нему, — приказал я дочерям, когда мы в первый раз наткнулись на подобное озеро, вся земля вокруг которого была мертвой, пропитанной темной, удушающей силой. — Оно исчезнет само. Рано или поздно.

Что было видно даже в мире духов, где звездный свет медленно смешивался с этой гадостью и испарял ее, распыляя по окрестным землям. Да, не самое лучшее решение, но по-другому избавиться от дряни было нельзя.

«В будущем нужно будет нанести это место на карту и сделать неприкосновенным», — подумал я, занося несколько заметок в журнал Ниэнтинды. — «Рано или поздно, но оно исчезнет, однако до этого нельзя допустить, чтобы гномы или люди до него добрались. У них точно хватит дурости окунутся туда».

Тут нужно сделать небольшое отступление, Белетэль. В своих дневниках я часто использую такие слова, как тьма и тень, описывая силу Врага и его возможности. Однако во всеобщем эти слова уже давно приобрели более простое, я бы даже сказал — прикладное значение. Тень человека, тьма кладовки, а сам черный цвет все чаще можно встретить на гербах молодых родов и семей.

Однако здесь нужно понимать, что mornië, о которой чаще всего идет речь, которая тысячелетиями властвовала над всем известным миром, пользуясь полным отсутствием света, была нечто большим. Это не какая-нибудь человеческая черная магия, используемая падшими дунедайн, или страшилки, которым старые знахарки пугают детей.

Не-е-е-ет, это было нечто большее. Гораздо более опасное и осязаемое, чем оно стало в твое время.

Я сам слышал, как стонали от боли целые горные хребты, которые мы пересекали. Тьма натурально изломала их, извратила и вывернула наизнанку, отчего они стали напоминать изломанные, обугленные ребра гигантского скелета. Их гранитные пики, должные быть величественными и недосягаемыми по замыслу Ауле, обросли толстой коркой плотного серого лишайника и черной мертвой наледи, от одного прикосновения к которой я чуть не заработал себе самый настоящий ожог. Настолько противоестественной и опасной была эта штука.

Но на этом ужасы не заканчивались.

В моем старом мире была одна простая детская песенка. О том, как ручьи впадают в реки, а те — в моря и океаны.

Вопрос, Белетэль: а откуда вода бралась в ручьях?

Правильно — она либо собиралась после дождей, либо стекала горных вершин. Тех самых, отравленных и вывернутых. Естественно, что вода в таких реках не могла быть обычной. Наоборот — она была вязкой, темной и исходила тяжелым, железистым запахом, а русла этих рек забивались гниющим деревом и наносами черного ила, из-за чего потоки то и дело разливались, превращая предгорья в новые бездонные хляби.

С теми редкими лесами, что изредка встречались на нашем пути, тоже можно было провести подобное сравнение. Если в Первую эпоху это были настоящие исполины, сияющие от внутренней силы, то сейчас от них остались лишь скопища искореженных, безлистых деревьев-паразитов с мертвой серой корой и корнями, глубоко уходящими в ту самую жижу, из которой выполз тот червь-переросток.

И если великолепные чащи Фангорна и Эрин Галена могли похвастаться той величественной, почти сравнимой с первозданной, живой музыкой, где инструментами были шелест ветра, напевы птиц, щелчки стволов и перешептывания листьев, то в тех черных чащах всегда стояла мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь редким треском чужих костей.

«Надеюсь, скоро все это исчезнет», — подумал я, приложив ладонь к стволу одного из таких деревьев, от которого сразу пошел пар. Настолько сильно тьма пропитала бедное растение. — «Звездный свет очистит и сгладит неровности, а когда взойдут Солнце и Луна, жизнь заиграет новыми красками».

— Отец, смотри, — позвала меня Ниэнтинда, указывая пальцем на небольшое, едва заметное дупло, из тьмы которого на нас смотрели пять пар горящих глаз, принадлежавшие странной помеси ящерицы и летучей мыши. — Поразительно, правда? В твоих записях я видела упоминания подобного.

— Ничего удивительного, — ответил я, подойдя поближе и полыхнув глазами, отчего ящерки сначала громко закричали, а затем скрылись в глубине ствола, подальше от обжигающего света. — Природа пластична. Она всегда найдет путь к выживанию, даже если её ломали тысячелетиями.

Да-да, ты не ошиблась, Белетэль. Даже в таком кошмаре сила Клементари смогла породить новую, хоть и искаженную, но жизнь.

Конечно, главными в этом темном царстве были монстры, выведенные Мелькором в далеких подземельях Утумно, а затем выпущенные им наружу и сильно расплодившиеся за прошедшее время. Из-за этого наша троица постоянно замечала их следы на илистых отмелях и лесных тропинках.

Крупные, размером с взрослого человека ядовитые вараны, костлявые болотные прыгуны, гигантские многоножки, способные с легкостью прокусить кожаный сапог, сухие и жилистые варги и десятки видов других созданий, каждое из которых могло с легкостью перегрызть горло простому человеку. Тому была причина — они изначально создавались как орудия войны, способные только охотится и убивать, а затем веками выживали в абсолютном мраке, научившись на полную использовать все свои чувства.

«От крупной стаи варгов даже мы не отобьемся», — подумал я, припомнив момент, как меня 700 лет назад стая из шести десятков таких зверей два месяца гоняла по Хараду, пока не прибыли Глориэль с Ниэнтиндой, обрушившие на них целую скалу.

Однако сильнее всего меня поражали не монстры, изначально созданные убивать и выживать в самых жестких условиях, а простые звери, которые, удивительно, но тоже умудрились выжить. Я своими глазами видел их: мелких горных грызунов с неестественно длинными усами-вибриссами и жесткой серой шерстью, защищавшей их от холода.

Морилинда то и дело указывала на едва заметные тропы диких коз — костлявых, поджарых, с широкими, плоскими копытами, позволявшими им уверенно передвигаться по обледенелым скалам и вязким топям. Как мы узнали позже, выживали они за счет поедания скудного сухого мха и жухлой травы, умудряясь даже запасать какой-никакой жирок.

Или редкие птицы, среди которых можно было заметить полностью черных, сливающихся со стволами дятлов, делавших дырочки в стволах и выковыривавших толстых, истекающих зеленым соком червяков.

Не самое эстетичное зрелище, но оно лучше всего показывало, насколько велика воля к жизни.

— Привал, — приказал я во время очередного забега, когда мы с трудом, но пересекли очередную реку и смогли найти неплохое место на широком каменистом плато, защищенном от холодного ветра выступом скалы.

Как обычно, Морилинда встала в дозор, заняв позицию на вершине горы, я занялся приготовлением простенького обеда, разведя огонь на бездымном угле, а Ниэнтинда занялась своими исследованиями, разложив у себя на коленях свитки и перебирая собранные пучки жухлого, черноватого мха. Уже вскоре над равниной растекся запах вареной буженины, а тепло от костра смогло прогреть обмершие ладони.

— Отец, — в какой-то момент обратилась ко мне вторая дочь, осторожно перебирая пальцами ломкие стебли растений. — Я знаю, ты редко рассказывал нам о том, старом мире, не желая бередить душевные раны, но сейчас, когда появились звезды, ты можешь нарушить это правило?

На что я лишь сделал глоток освященной воды из фляги и задумчиво оперся спиной о холодный гранит. Вопрос, с одной стороны, был неожиданным (все же это была Ниэнтинда — самая молчаливая и "холодная" из моих детей), а с другой — ожидаемым, ведь именно она застала время, когда на небосводе даже отблесков Древ не существовало.

— Он был живым, — спокойно ответил я, глядя на неподвижные серебряные искры в вышине. — Совсем не таким, как сейчас. До того как рухнули великие Светильники, Иллуин и Ормал, земля не знала этих мертвых болот и ядовитых испарений. В те века, когда я только пробудился в этом мире, мир был един. Огромный континент, исчерченный реками и озерами, где росли тучные густые леса, а трава под ногами сочно пахла свежестью и соком, а не гнилой болотной тиной.

Я чувствовал, как Ниэнтинда замерла, жадно ловя каждое слово. Для неё, прирожденного книжного червя, подобный рассказ был важнее всего золота и серебра, вместе взятого. То же самое касалось и Морилинды, замершей наверху и обратившейся в слух.

— Светильники… Это название не отражает даже сотой доли той величественности, которую в них вложили валар, — продолжил я, прикрыв глаза и вновь почувствовав, каково это. Когда по твоей коже скользит теплый, насыщенный, настоящий свет. — Они не просто обогревали и освещали мир. Нет… Арда, залитая тем ровным, золотистым и лазурным сиянием, постоянно очищалась и обновлялась, пребывая ровно в том состоянии, каком ее задумали. Та же вода в реках была чистой и прозрачной, как самое лучшее стекло, ведь в ней не было этой противной черной железистой взвеси, которую в этот мир принес Мелькор. Звери были огромными и сильными, как ваш почивший дядюшка Топ, а птицы — звонкими и певучими, постоянно оглашая мир своими звонкими трелями. Не было холода. Не было жары. Была лишь жизнь в ее самом первом, совершенном виде.

— А как же Тьма? — тихо спросила Морилинда, свесив голову со скалы. — Её вообще не существовало?

— Почему же? Еще как существовала, — ответил я, проверяя натяжение ремней на её кофре. — Только она не властвовала над миром, а пряталась далеко на севере, за неприступными Железными горами, которые Враг возвел втайне от айнур.

— Как? — широко раскрыв глаза, спросила вторая дочь, вцепившись пальцами в колени.

— Предательство, — пожав плечами, ответил я, вспомнив, сколько майар осталось вместе с Мелькором после того, как Аратар ушли на юг. — Им просто не рассказали о том, что творилось на севере. Умолчали, что и привело сначала к обрушению Светочей, а затем — к воцарению Тьмы. Повторюсь, земля, которую вы видите сейчас, — это даже не огрызок того былого великолепия. Так, кучка грязного пепла.

— Но… — предвкушающе потянула Ниэнтинда, хорошо знавшая ход моих мыслей.

— Именно этот пепел станет почвой для новой жизни, — кивнул я, заканчивая свою мысль. — Рано или поздно, но семена взойдут, и вы сможете своими глазами увидеть то великолепие. Да, оно будет лишь тенью былого величия, но поверьте — даже этого будет достаточно.

На что обе дочери молчаливо кивнули, ибо, как и я, чувствовали, как глубоко в сухой, промерзшей каменистой почве, на краях тех самых гнилых болот до сих пор хранились изначальные семена и живучие ростки, посаженные Келементари еще в Эпоху Светильников.

Да-да, ты все правильно поняла, Белетэль, — все деревья, травы, кусты и водоросли, которые ты видишь сегодня, пожелав прогуляться по равнинам Линдона или поплавать у берегов Тол Фаласа, являются далекими потомками исполинов, живших еще в изначальную эпоху.

Ведь тьма, как бы ни старалась, так и не смогла уничтожить их окончательно, лишь вынудив впасть в глубокий, тысячелетний сон. И теперь, когда хоть немного холод отступил и появился хоть какой-то свет, эти крохи начали медленно раскрываться, дабы вскоре из черных топей, пробивая затвердевшую гранитную корку, появились первые зеленые побеги.

Да, слабые. Да, маленькие. Да, пока уступающими тому безобразию, которое заняло их место, но это был шаг. Первый шаг, который для эльфов был самым важным. Ведь если изменения происходят, то им нужно только время, а его у нас всегда было в достатке.

«Главное, чтобы в ближайшие столетия по этим землям не прошлась новая катастрофа», — подумал я, беря половник и разливая горячий, пряный бульон по деревянным чашкам, служившим нам и тарелками, и кружками. — «Еще одного сражения богов они не переживут».

Да, я знал, что ближайшие 500 лет (или пять тысячелетий, если переводить время на солнечные года) будет либо царить мир, либо сражения будут идти гораздо севернее, в далеком Белерианде, где по книгам Профессора и должны были разворачиваться основные войны Первой эпохи.

Однако я не был наивен и хорошо помнил об эффекте бабочки. Неизвестно, как мое появление скажется на истории этого мира, учитывая, что отныне я не собираюсь сидеть в стороне и планирую устроить большие неприятности одной черной, капризной роже.

«Главное — не надорваться. В книгах многие пытались это сделать, и самый "успешный" из этих счастливчиков даже смог сделать Мелькора хромым», — хмыкнул я, в один глоток осушая половину тарелки. — «Мне такого счастья не надо. Лучше буду ранить его медленно и незаметно, дабы в самый ответственный момент Тулкасу даже напрягаться не пришлось, чтобы его одолеть и пленить».

Вскоре наш очередной привал окончился, и каменистая тропа повела нас всё дальше на север, к внутреннему морю, однако мои мысли то и дело возвращались назад, к дому, надежно скрытому в гранитных теснинах. Покидая родные стены на столь долгий срок, я должен был твердо знать, что весь наш жизненный уклад будет не только сохранен, но и подготовлен к грядущему будущему.

Естественно, главной опорой и сердцем нашего дома оставалась моя жена, Анариэль. Ей досталась, пожалуй, самая непростая ноша — хранить тепло и порядок в долине, пока мы со старшими дочерями будем вести свою, тихую войну на противоположной стороне ойкумены. Именно она на правах хозяйки присматривала за дворцом и следила за его обитателями, которых, на самом деле, было достаточно много: пчелы, шелкопряды, прирученные козлы, бараны, парочка змей и с недавних пор — несколько десятков коней, которые после пробуждения не пожелали покидать долину.

Глориэль приходилось не легче. По моему наказу именно она взяла на себя заботу о безопасности долины, а также очищение окрестностей нашей горы от всякой нечисти. Дальние ущелья, мелкие долины, скрытые гроты — везде ей нужно было наведаться и проследить, дабы остатки творений Мелькора, которые после появления звезд начали медленную миграцию на север, навсегда упокоились на этой земле. И ведь наряду с этим в ее кузне не утихал звон тяжелого молота. Копья, стрелы, броня, мечи, гвозди, скобы… Все это нам в скором времени могло понадобиться, и лучше иметь неприкосновенный запас, чем в нужный момент оказаться с голой жо… кхм, неподготовленными.

Извини, Белетэль, иногда у твоего дедушки прорываются старые привычки.

В этом важном деле ей должна была помочь младшая из близнецов — Ренинда. Её любовь к готовке и богатая фантазия, позволившая придумать множество способов приготовления, засолки и хранения, оказались как нельзя кстати для создания больших запасов еды. С утра до вечера она на своей кухне сушила мясо, мариновала овощи, готовила кускус и засахаривала фрукты, бережно складывая их в наших погребах, где все это могло храниться годами. Про ее постоянные вылазки наружу ради поиска новых ингредиентов, сопровождавшиеся вырезанием всего агрессивного и живого, я вообще молчу.

Однако самая тяжелая и опасная работа досталась не Глориэль, а старшей из двух близнецов — Варинде. На её плечи легла забота о нашем будущем, а если точнее — то о земле, где нам предстояло жить, поскольку долина имела свои очевидные пределы. Поэтому ей предстояло обойти и детально изучить все окрестные земли, понять, какую почву будет легче всего очистить и сделать плодородной, дабы позже, через пару десятилетий, вырастить на ней наш первый урожай.

Но что было еще сложнее — Варинде нужно было бережно и очень аккуратно пробудить тех зверей, которые тысячелетиями спали в пределах долины, спасаясь от тьмы Мелькора. Раньше у нас с трудом, но получалось поддерживать их сон, но теперь, с появлением звездного света, это стало невозможно. Нужно было создавать новое заклинание, что требовало слишком много времени и сил.

Поэтому моей четвертой дочери предстояло найти к ним подход, рассказать им о новом мире и его правилах, а затем на пару с Глориэль отыскать для них безопасное место, где они смогут жить и продолжать свой род.

«Надеюсь, такие найдутся», — хмыкнул я, мысленно перебирая в голове эти заботы одну за другой, и на душе становилось спокойнее. Я верил в своих дочерей, зная их способности и таланты. — «Они точно справятся».

Тем временем наш путь продолжился, и каменистые кручи Ближнего Харада постепенно расступались, открывая перед нами обширную, скрытую между скальными отрогами низину.

Стоять! — приказал я с помощью осанвэ, резко замерев.

Ибо воздух вокруг мгновенно изменился в не самую лучшую сторону. Чистый горный бриз, отдававший пылью и железом, отступил, сменившись тяжелым, въедливым запахом застарелой гари, тлена и пережженного жира.

Медленно, за мной… — сказал я, пригнувшись и направившись к самому краю обрыва, с которого перед нами развернулось зрелище, способное повергнуть в ужас любого неподготовленного человека, гнома и эльфа.

— Ужас, — прошептала Ниэнтинда, прикрывая нос рукой.

Ибо прямо перед нами предстала огромная, осевшая от времени куча обугленных трупов. Очень узнаваемых трупов. Здесь лежали сотни, если не тысячи переплетенных между собой уродливых тел варгов, нетопырей, прыгунов, червей, болотных левиафанов и прочих подземных гадов, каждый из которых даже по отдельности представлял немалую опасность.

Настоящая армия, способная в одиночку стереть с лица земли целый город, но сейчас она представляла собой кучу костяков, опаленных явно магическим пламенем, ибо другое этих тварей брало с очень большой натяжкой.

«Повезло», — с облегчением подумал я, пока Ниэнтинда и Морилинда спокойно переглядывались, а моя ладонь отпускала рукоять короткого меча.

Почему же мы так себя повели, увидев подобное, а не начали озираться в поисках виновника? Все просто — мне со старшими дочерями уже не раз доводилось видеть подобные пепелища во время былых вылазок, поэтому удивления эта страшная находка не вызвала.

Ведь мы стояли на месте недавней охоты Оромэ. Великий Охотник, преследуя порождений тьмы на своем могучем Нахаре, никогда не разменивался на мелочи — он сгонял тварей в низины и уничтожал их целыми выводками, оставляя после себя такие монументальные костры.

«Только почему он оказался здесь? Обычно он не уходит так далеко от побережья», — задался вопросом я, одновременно с этим спускаясь по каменистому склону ближе к краю пепелища, внимательно изучая характер ожогов на костях. С первого взгляда стало ясно: копоть на гранитных валунах была совсем свежей, а удушливый запах еще не успел полностью выветриться из скальных щелей. Что было странно: все-таки последнюю такую стоянку мы находили относительно недавно, всего несколько лет назад, на дальних подступах к нашей долине.

Для существа уровня Вала это было буквально вчера, что являлось достаточно тревожным знаком. Раз Вала Охоты, который веками игнорировал южные просторы и предпочитал охотиться в Белерианде, неподалеку от Утумно и Ангбада, появился здесь, то это означало, что он уже начал поиски эльфов.

«Плохо», — подумал я, поморщившись. Да, для пробудившихся квенди появление Охотника было бы высшим благом, но для меня, опасающегося валар, а точнее — шпионов, спрятанных в их рядах, все было наоборот. — «Не хотелось бы раскрываться, пока врата Утумно не будут заперты, а Мелькор не увязнет в войне с Валинором».

— Отец, — окликнула меня Ниэнтинда, показывая пальцем на обугленный череп исполинского змея, рядом с которым виднелось несколько едва заметных следов копыт. — Он прошел здесь совсем недавно и, судя по следам, направился на юг, в Дальний Харад.

— Слава Эру, — облегченно выдохнул я, провожая взглядом уходящую между скал глубокую колею, оставленную копытами Нахара. — Значит, шансы, что мы случайно встретимся, достаточно низкие.

— Тогда не будем терять время, — заметила Морилинда, забравшись на одну из скал и с нее внимательно обозревая окрестности. — Предлагаю поспешить. До Внутреннего моря осталась всего неделя пути.

— Согласен, — кивнул я, в один прыжок забравшись на середину скалы, чувствуя, как в груди еще туже затянулся узел из напряжения и предвкушения.

«Еще немного, и мы будем на месте. Куивиэнен, жди нас», — подумал я, делая новый шаг вперед.

«Долгие века жили Дети Илуватара в предверии явленной им красоты; и обитали они у вод Куивиэнен, Вод Пробуждения, под сенью усыпанных звездами небес, и бродили по земле в изумлении; и прежде, чем зазвучало первое слово, они начали любить все, что росло и жило на земле».

«О пробуждении эльфов и пленении Мелькора», третья глава «Сильмариллиона».

1051 год Эпохи Древ. Спустя несколько недель.

Берег Внутреннего моря Хелкар.

Тяжелый, влажный воздух, пахнущий солью и цветущими водорослями, ударил в лицо еще задолго до того, как за далекими холмами заблестела вода. Наш поход, длившийся долгие месяцы, которые можно было смело переводить в несколько солнечных лет, наконец-то подходил к концу.

Позади остались несколько тысяч миль каменистых пустошей, болот и мертвых предгорий Харада, пустынь Пояса Мира и, частично, Хильдориэна, где уже сейчас начинали расти и колоситься бескрайние саванны. Скажу честно — этот переход был одним из самых трудных и долгих на моей памяти, ибо из-за полога новых звезд нормально определять время практически не получалось, что сильно тяготило. Ведь когда ты день за днем преодолеваешь все новые и новые земли, сражаешься со все большим и большим числом врагов, даже не зная, приблизился ты к цели или нет, то боевой дух способен упасть даже у эльфов.

Но вот перед нами наконец-то раскинулась необъятная, уходящая за пределы видимости, водная гладь, которую было трудно перепутать с чем-то иным. Великое внутреннее море Хелкар, рожденное на руинах рухнувшего Ормала, мерно катило свои холодные волны к каменистому побережью.

— Наконец-то пришли, — фыркнула Морилинда, со вздохом облегчения опустив на гальку тяжелый, опустошенный лишь на десятую часть рюкзак и поправив ремень ножен. — Я уже начала думать, что эта серая пустыня никогда не закончится.

— Почти три миллениума миль пешком кого угодно заставят усомниться, — согласилась с ней Ниэнтинда, сначала с хрустом распрямив спину, а затем достав из нагрудного кармана свой любимый блокнот и быстро сделав несколько зарисовок.

Открою небольшой секрет — именно на них строится большая часть моих собственных рисунков, которые можно увидеть в этой книге.

— Ты сама как, дочь? — обеспокоено спросил я у нее, прекрасно помня, что по сравнению со мной и Морилиндой она гораздо реже выбиралась наружу, отчего имела меньше опыта долгих походов, умудрившись стоптать за весь путь три пары сапог.

— Все хорошо, отец. Просто прекрасно, — ответила она, натурально просияв лицом и, в отличие от сестры, вообще не выглядя уставшей. Напротив, её глаза жадно впились в серебряные переливы волн. Неизведанные, таинственные, скрывающие в себе множество тайн и секретов.

«Ясно все с ней» — мысленно фыркнул я, довольно улыбнувшись, — «Как бы ласточкой в воду не полетела»

— С прошлого раза здесь стало гораздо лучше, — скрестив руки на груди, заметила Мори как единственная среди нас, кто ранее бывал в этих землях. — Раньше, в Изнанке, это место напоминало настоящую бездну, переполненную тьмой и созданиями врага. Теперь же... оно совсем другое. Словно...

— Живое, — сказал я, подойдя к кромке прибоя и разглядывая тонкую песчаную косу. — Раньше, в былые времена, все моря и озера были такими.

— Какими? — переспросила третья, не сразу поняв мою мысль.

— Живыми, — повторил я и наяву, и с помощью осанвэ, дабы точно донести до них свою мысль. — Они не просто обладали собственной мелодией, сердцебиением и волей, но и покровителем. Настоящими майар, назначенными самим Улмо, Владыкой всех вод. И судя по нарастающему биению сердца Хелкара, у него тоже появился хранитель.

Ниэнтинда, услышав мои слова, сделала несколько шагов вперед, прямо к водяной кромке, и опустилась на корточки, погружая ладонь в набегающую волну. После чего внимательно принюхалась к брызгам и аккуратно развела пальцами жесткие, блеклые стебли водорослей, пробивающиеся сквозь влажную гальку.

— И вправду. Вода здесь гораздо чище, чем в остальных озерах, отец, — заметила она, оборачиваясь ко мне. — Гари практически нет, а ростки Келементари просыпаются гораздо охотнее.

— Значит, мы у цели, — довольно улыбнулся я, будучи полностью уверенным — происходящее часть замысла Эру. Сомневаюсь, что он позволил бы своим детям пробудиться и жить в месте, настолько отравленном Мелькором, как тот же Харад.

— Рано радоваться, — заметила Морилинда, стукнув древком лука по камням и указав немного в сторону, где рос черный, покореженный кустарник. — Чистая вода — это хорошо, но яд не уйдет отсюда сразу. Значит, опасность еще есть и нельзя расслабляться раньше времени.

— Здесь ты права, — кивнул я, полностью принимая правильность сказанных ею слов. Нахождение Внутреннего Моря — лишь еще одна ступень на нашем пути. Пока мы не найдем Воды Пробуждения, расслабляться было рано.

— Значит, отправляемся? — спросила она, уже напрягшись и приготовившись рвануть в кусты, дабы проложить для нас дорогу.

— Да, — кивнул я, поправляя сползшую лямку рюкзака. — Не будем…

— Терять время, — хмыкнула Ниэнтинда, закончив за мной фразу, которую с начала путешествия я повторил раз сто.

После этого началось наше медленное и обстоятельное продвижение на восток, строго вдоль береговой линии, дабы не пропустить тот самый залив.

«Не хотелось бы проворонить его, а затем обходить кругом целое море», — подумал я, одновременно и усмехнувшись, и поморщившись от пришедшей на ум картины. Да, эльфы гораздо лучше переносят долгие путешествия: наши мышцы почти не устают, кожа не натирается и недосып практически не накапливается. Однако это не значит, что дорога, в которой приходится постоянно быть настороже и держать под рукой оружие, была для нас приятной.

Наоборот — каждый из нас уже скучал по родному дому, теплым кроватям, стряпне и Ренинды и теплой улыбке Анариэль.

Однако чем дальше мы пробирались вдоль берега, тем удивительней становилась представшая перед нами картина. Под ровным звездным сиянием, словно становившимся сильнее с каждой пройденной милей, земля, вода и израненная природа этих краев преображались буквально на глазах. Так, из влажного песка проклевывались новые, сочные травы, а те самые искривленные кустарники, на которые ранее показывала Морилинда, покрывались первыми робкими почками, чьи листики упрямо тянулись к небу.

В какой-то момент все изменилось настолько, что мы сами не заметили, как начали шагать по настоящему хвойному лесу, с живыми, здоровыми деревьями, мокрой зеленой травой и редкими животными, которые вообще не выглядели так, словно их предки еще пару поколений назад выживали в кромешной темноте.

«Что здесь происходит?» — искренне недоумевал я, вообще не понимая происходящего. Почему свет, имеющий один источник, здесь был сильнее, чем в остальной Арде, даже без прямой помощи других валар? В последнем я был уверен, ведь будь иначе, они бы гораздо быстрее нашли эльфов, не дав Мелькору их запугать.

Значит, ответ был другой, гораздо менее очевидный, до которого просто нужно было додуматься.

— Хм… Так что же это могло быть… — размышлял я вслух во время одного из привалов. В тот раз именно мне досталась роль дозорного, поэтому я и мог рассуждать вслух, сидя на вершине крепкой, зеленой ели, которых в здешнем лесу оказалось великое множество. Что еще раз подтверждало уникальность этого места. — Давай думать последовательно. Такой лес не мог вырасти за десятилетие. У этих елей только годовых колец я насчитал несколько десятков штук. Значит, это место начало очищаться от тьмы гораздо раньше, чем вся остальная Арда, но так, чтобы Мелькор этого не заметил или не обратил внимания.

Идеи? Никаких. Я понятия не имею, что могли бы выкинуть валар, дабы это не дошло до ушей Белегурта… Значит, либо Эру как-то вмешался, либо…

— Неужели… — прошептал я, резко задрав голову и посмотрев на небо, увидев там его.

Менельмакара.

Небесного мечника.

Первое созвездие, созданное Вардой и водруженное ей же на небо как главное знамение для пробуждающихся эльфов. Две сотни ярчайших звезд, образующих могучего, искусного меченосца, свет которых был втайне настолько усилен, что место, где его повесила Элентари, все гораздо быстрее пришло в норму, став идеальным местом для пробуждения первых детей Илуватара.

«Ну Эру, ну хитрец...» — подумал я, восхищенно смотря на самое первое из созвездий. Да, это была всего лишь догадка, однако происходящее было очень в стиле Эру, который не очень любил вмешиваться во внутренние дела Арды. Исключения — пробуждение его детей и когда его создания складывали с себя полномочия.

Что это меняло? По сути — ничего. Просто я стал меньше волноваться за исход нашей миссии, больше не беспокоясь, что у нас может не хватить еды или как выжить посреди выжженного нечто. Илуватар уже позаботился о том, чтобы у происходящего была подходящая сцена. Осталось лишь проследить, дабы ее случайно не разрушили вандалы.

Дальнейший наш путь проходил в хорошем расположении духа. Ниэнтинда радовалась как ребенок, с огромным интересом изучая неизвестные ей плоды, травы, деревьев и насекомых, пока ее сестра на пару со мной искренне наслаждалась царившей вокруг красотой.

Эх, зеленый, пахнущий свежей листвой и смолой лес, заливаемый серебристым сиянием звезд… Что может быть лучше, особенно для уставшей души, которая большую часть жизни видела лишь тьму, огонь и мертвый камень? Видя радость своих детей, я даже специально замедлился, дабы дать им по полной насладиться природой, сам получая немалое удовольствие, видя их довольные и радостные лица.

Но вскоре произошло еще одно едва заметное, но очень важное изменение. Раньше на влажных песчаных отмелях, у самой кромки воды, можно было встретить крупных оленей и горных коз, один вид которых приводил моих дочерей в полный восторг. Они гладили их, подкармливали, внимательно рассматривали и зарисовывали. Одним словом — делали все, чего желала их эльфийская душа, впервые за долгое время увидевшая что-то красивое и неопасное.

Однако со временем то доверие и ласка, которую проявляли звери, не чувствующие от нас никакой опасности, куда-то исчезли, сменившись страхом и откровенной паникой. Животные явно спасались бегством, причем срывались они еще в тот момент, когда мы только показались в их поле зрения.

Подобное могло значить только одно — они уже видели существ, подобных нам, и эта встреча закончилась для них плачевно. Скорее всего, в чьем-нибудь желудке.

— Значит, мы близко, — прошептал я, чувствуя, как внутри просыпается нетерпение. Встреча, о которой я думал с первого дня, как проснулся в этом мире, почти свершилась. Ну как тут можно было не нервничать?

Ничего удивительного, что мои шаги сами собой стали быстрыми, дыхание — нервным, а пальцы начали мелко подрагивать. У меня, эльфа. Существа, у которого душа властвует над телом.

Вот насколько велико было мое предвкушение.

И вот в один из коротких переходов, когда наша троица в полной тишине поднялась на вершину одного из крутых, поросших редким кустарником холмов, перед нашими глазами предстала она.

Кристально чистая, растянувшаяся на несколько миль в ширину бухта, со всех сторон окруженная цепочкой высоких, почти отвесных холмов, со впадающей в нее небольшой речушкой.

«Это оно», — почувствовал я, с помощью осанвэ попросив пока дочерей залечь в траве, а сам начал медленно спускаться вниз, найдя небольшой отрог, с которого открывался прекрасный вид на чистое песчаное побережье, от одного взгляда на которое у меня перехватило дыхание.

Там, прямо у кромки воды, раскинулась большая, живая стоянка. Это не было каким-то поселением или лагерем, картинка которого возникает в голове большинства при чтении подобных строчек.

Нет, это просто было место, где пока только начинал жить народ, который пробудился всего пару десятилетий назад и еще не познал ни страха, ни зимнего холода, ни тяжести прожитых эпох.

Да, как это стало давно понятно, это были эльфы.

«Наконец-то... — промелькнула у меня шальная мысль, пока из уголков глаз невольно выскользнуло несколько мелких слез. — Наконец-то больше мы не одни...»

Поверь, обуревавшие меня тогда чувства не описать простыми словами, Белетэль. Ты просто не можешь понять, каково это — почти десять тысячелетий провести в одиночку, без племени, без друзей, без товарищей, без понимания, что на весь мир ты такой не один.

Конечно, ты можешь возразить: как же так, дедушка? У тебя все это время была жена и пять прекрасных дочерей, на что я, конечно, соглашусь, но отвечу — это совсем не то. Я не мог с ними нормально поговорить, пообщаться, обсудить что-то новое и интересное, ибо большую часть своих знаний Анариэль получила от меня при помощи осанвэ, а про дочерей даже говорить не стоит.

Да, без них, Скрипа и Топа, я бы давно свихнулся от одиночества и бросился головой вниз с ближайшей скалы, но нужно понимать, что все мои родные — это женщины, а мои покойные лучшие друзья вообще были животными.

Мне просто хотелось поговорить с кем-то еще. Мне не подчиняющееся. Понимающим. Равным.

«Надеюсь, в будущем все сложится иначе», — подумал я, продолжая наблюдение. Сами эльфы вели себя удивительно беспечно, словно маленькие дети, оставленные без присмотра в ухоженном, „диком“ саду. В центре лагеря, ярко дымя, горели несколько больших костров, вокруг которых постоянно звенел чистый, заливистый смех. Одни квенди с шумом плавали в прохладных водах озера, соревнуясь друг с другом в скорости, другие — шумно резвились на прибрежном песке, устраивая шуточные догонялки и беззаботно падая в гальку, а третьи вообще отходили в кусты с весьма понятными намерениями.

Сам их быт тоже был молодым, сырым и несовершенным. У тех же костров женщины и мужчины неумело, но увлеченно готовили еду, запекая на углях куски свежего мяса и кореньев, часто их сжигая, а также разливали по найденным здесь же ракушкам перебродивший сок диких ягод, часто напиваясь и падая в обморок. Спали же они либо под открытым небом, не сводя глаз с величайшего творения Варды, либо в простеньких шалашах, сплетенных из сырого тростника и травы, а их одежда, точно такая же, в какой я появился в этом мире, в большинстве своем уже была либо надорвана, либо грязная.

«Тела они, значит, моют, а одежду нет», — хмыкнул я, наблюдая, как юные эльфийки заходят в море в своих нательных рубашках, отчего на выходе каждый мог оценить красоту их фигуры. Вот только все присутствующие были с первого мига были связанны узами брака, отчего это не вызывало такой ревности, как это будет в будущем среди всех народов, вне зависимости от их культуры, срока жизни и времени.

Однако больше всего меня поражало то, как часто они замирали и, просто запрокинув головы кверху, любовались звездным небом, указывая пальцами на серебряные узоры созвездий и что-то тихо, певуче обсуждая между собой. В каждом их движении, в каждом взгляде читалось такое чистое, первозданное удивление, что у меня на лице сама собой появлялась улыбка.

«Это они. Это точно эльфы из книг Профессора, — думал я тогда, медленно отходя обратно, на вершину холма. — На моей памяти, кроме них, никто больше не способен так искренне наслаждаться красотой мира».

Поднявшись наверх, я сказал Ниэнтинде и Морилинде, что они тоже могут спуститься вниз и понаблюдать за происходящим, конечно, продолжая держаться в тени. Естественно, дочери обрадовались данной возможности и двумя тенями рванули вниз, к тому самому отрогу.

Я же пока занялся возведением лагеря: нашел место, скрытое между скалами, разобрал вещи, нашел сухой хворост и проверил окрестности в поисках отродий Мелькора. Да, после нашего захода в этот лес они почти перестали встречаться, однако осторожность, вбитая тысячелетиями жизни на землях врага, требовала всегда оставаться начеку.

— Ну, и как вам? — спросил я у вскоре вернувшихся дочерей, смотревших на меня со смешанным чувством восторга и глубокого недоумения. Что было неудивительно: для них, выросших под моим строгим присмотром, где за пределами дома царствовала смерть, а каждый шаг наружу сопровождался кучей правил и ограничений, такое открытое и беспечное поведение казалось чем-то удивительным, неправильным и таким… притягательным. Последнее я уловил в голове Морилинды, когда в дальнейшем общался с ней через осанвэ.

— Ничего, — говорил я позже, когда, сидя у костра и придвинув их к себе, нежно гладил их по головам. — Скоро и вы сможете так жить. Обещаю. Когда мир исцелится, вы сможете делать все, что вам захочется. Обещаю.

После этого началось наше наблюдение.

Как-то незаметно, но наше пребывание на той лесистой вершине, ставшей нашим главным лагерем, затянулось почти на два года. Для нас, привыкших измерять свой срок веками, это время пролетело как один короткий вздох, но для юного народа у Вод Пробуждения эти два года стали финалом их тихого пробуждения.

Да, „пробудившись“ они за несколько лет до нашего прихода, однако только сейчас им удалось сбросить то сонное оцепенение, тяготившее их души, начав жить по-настоящему. Так, они научились не просто загонять одного оленя толпой, рискуя получить раны или увечья, а вести загонную охоту, используя осколки костей в качестве ножей или копий. Или их женщины, начавшие размачивать ветки ивы в водах залива и плести из них простейшие корзины, позволившие собирать гораздо больше плодов и корешков, взамен проводя больше времени с любимыми.

Всего два достижения, а их жизнь улучшилась в разы.

Однако это была материальная, не самая важная, на мой вкус, сторона. Гораздо больше изменений произошло с их наречием. Так, одинокие слова и возгласы, раньше звучавшие у костров, уступили место плавному напеву, на котором они ласково давали имена всему: бесчисленным звездам, росшим неподалеку вековым деревьям и даже некоторым особо крупным волнам.

А затем они научились петь. Эх, как же это было прекрастно, Белетэль…

Их голоса, чистые и звенящие, объединенные в общую симфонию, уплывали далеко за темную гладь Хелкара, и в эти мгновения в лесу затихали даже ночные птицы, убаюканные этой невиданной ранее гармонией. Настолько красиво и гармонично звучала эта мелодия, в которой с легкостью было слышно эхо самой Арды. Той самой Арды, которая давно была потеряна и теперь могла звучать только в отголосках песен народа, ее даже не заставшего.

«Но при этом они все еще продолжают ходить в рубищах и есть жареное мясо без соли. Есть в этом какая-то тонкая, едва видная, насмешка мироздания», — хмыкнул я, заметив, насколько подобное положение пришлось не по нраву одной из моих дочерей, что вскоре привело к короткой, но важной беседе.

Сама беседа произошла в один из ничем не примечательных дней, когда мы просто сидели на том остроге и наблюдали, как большая часть квенди расходится по своим домам, дабы впасть в транс, заменяющий нашему народу сон. И вот, когда последняя пара зашла внутрь, оставив снаружи лишь несколько семей блондинов, продолжавших любоваться звездами, Ниэнтинда медленно повернулась ко мне, отложив в сторону свой походный журнал.

— Отец, ты точно уверен, что мы поступаем правильно? — тихо спросила она, кивнув в сторону затихающего лагеря. — Что сидим здесь и никак не вмешиваемся?

— Да, я точно в этом уверен, — спокойно ответил я, спокойными, расслабленными движениями затачивая кромку ножа.

— Но почему мы просто не спустимся к ним? — в её голосе послышалась скрытая растерянность. — Не выйдем открыто? Мы же столько всего знаем. Можно было бы научить их всему: как строить дома, ковать железо, ловить рыбу, а не просто собирать коренья и впятером загонять одного оленя. К чему вся эта скрытность?

— Потому что если мы явимся к ним сейчас, то просто погубим и себя, и их самих, — ответил я, повернув голову в ее сторону и посмотрев ей в глаза. — Открыться им — значит вызвать раскол.

— Раскол? — непонимающе переспросила Ниэнтинда, нахмурившись.

— Они чисты, наивны и совершенно не знают зла, — пояснил я, взмахнув руками. — Если мы начнем говорить им о чудовищах за пределами берега, среди них точно найдется тот, кто нам не поверит. Они решат, что мы лжем, захотят увидеть все собственными глазами, попытаются сбежать и тут же попадут в лапы Мелькора. А в застенках Утумно из них выпытают всё, в том числе и знания о нас.

— А разве нам нельзя просто увести их силой? — заметила Морилинда, переставая проверять оперение стрел.

— Тогда мы лишь уподобимся тому, от кого их защищаем, — ответил я, покачав головой. — Если начать навязывать им свою волю, то в их глазах мы станем не друзьями, а тиранами. В таком случае, когда в будущем за ними придут Валар, они могут увидеть в нас не союзников, а врагов. Или, чего хуже, сообщников Мелькора.

— Ну, хорошо. И когда же появятся шпионы Врага? — спросила наша главная разведчица, устремив взгляд на темную полосу северного леса.

— Я не знаю, дочка, — честно признался я, скривив губу. — Может быть, через пять лет, а может через тридцать. Я не настолько хорошо знаю будущее. Однако если это позволит сохранить жизнь хотя бы одному квенди, то можно немного пострадать. Согласны?

Они не ответили.

Ниэнтинда лишь согласно кивнула в ответ и снова потянулась к своим записям, а Морилинда привычным, плавным движением вернула лук на плечо. Да, они понимали причины, сподвигшие меня на это, но это не значило, что они им нравились.

Я же снова посмотрел вниз, на мирно спящий лагерь новорожденных эльфов, и в груди завязался тугой, жесткий узел. Да, в прошлом я проявил осторожность, граничащую с трусостью. Из-за своих страхов я допустил обрушение Светильников, испугавшись силы Мелькора и посчитав валар слишком глупыми и слабыми.

Но здесь и сейчас, сидя у берегов Вод Пробуждения, я мысленно дал себе клятву. Я не позволю Врагу безнаказанно утаскивать моих сородичей во тьму, уродуя и искажая их души. Наоборот, я сделаю всё, дабы в подземельях Утумно никогда не появились на свет чудовища, которые в будущем станут первыми орками. Чего бы мне это ни стоило, сколько бы лет ни пришлось провести в этих краях, вдали от семьи, не смыкая глаз, — я защищу этот свой новый народ от грядущего кошмара.

«И вот те из Квенди, что случалось им бродить в одиночку или уходить далеко от своих сородичей, частенько исчезали и более не возвращались; и эльфы говорили, что Охотник схватил их, и страх поселился в их сердцах. <...> Но в грядущие дни Квенди доподлинно узнали, что Охотник этот был вовсе не Оромэ; то рыскали во тьме слуги Мелькора, и в облике призрачных всадников выслеживали они Перворожденных, и ловили тех, кто отваживался далеко уходить во тьму, и уводили их в Утумно».

«О пробуждении эльфов», Глава 3, «Сильмариллион»

1080 год Эпохи Древ. Спустя тридцать лет.

Берег Внутреннего моря Хелкар, залив Куивиэнен.

Годы над заливом Куивиэнен пролетели незаметно, словно один долгий, слегка затянувшийся вечер. Что было недалеко от правды, ведь такого понятия, как день и ночь, тогда не существовало.

И если для нашей троицы этот дозор быстро стал скучной рутиной, во время которой мы больше занимались собственными делами, например изучением растений (Ниэнтинда), разведкой окрестных гор, получивших название Орокарни, Горы Востока (Морилинда), и проектировкой нашего будущего города (ваш покорный слуга), то для квенди он превратился в целую эпоху, за которую даже успело появиться новое поколение.

Сама их стоянка на побережье разрослась: примитивные шалаши из камыша уступили место просторным длинным домам, сплетенным из ивы и укрепленным костями пойманных ими зверей и птиц, а их кинжалы стали более изящными и острыми, способными проткнуть даже волчью шкуру.

Да, может, и не самые великие достижения за время, эквивалентное трем векам, однако нужно понимать — квенди не болели, не ссорились между собой, жили в достатке и не знали такого слова как "враг". Ничего удивительного, что стремление к развитию у них было достаточно мало.

Что касается их детей, то это было первое поколение рожденных эльфов, а не созданных руками самого Илуватара, наблюдая за которыми, я заметил одну очень интересную вещь. Как постепенно крупная и дружная община начала медленно разделяться на три отдельных клана.

Да, Белетэль, это мало кто знает, но эльфы, в отличие от людей, пробудились по отдельности, отчего среди наших народов всегда была хорошо заметная разница. Первые — миньяр, изначально были самыми малочисленными. Утонченные, высокие, прекрасные даже на фоне остальных квенди, они мало интересовались тяжелым трудом или созиданием чего-то нового. Вместо этого они могли часами стоять у самой кромки воды, созерцая серебряные узоры созвездий, слагая сложные гимны и пытаясь всеми силами постичь замысел сотворения Арды.

Нужно признать — члены этого племени были прирожденными лидерами, мудрецами, сказителями и, как бы странно это ни прозвучало, жрецами, что выражалось в их врожденном благоговении перед чудесами Арды. Это делало их отстраненными, молчаливыми и, я бы даже сказал, непостижимыми, отчего они казались старшими братьями даже для своих сверстников из других народов.

Совсем иными были татьяр — второе племя, превосходившее миньяр численностью. Прагматичные, крепкие и от природы обладающие немалой силой, с черными длинными волосами и умными глазами, они, в отличие от своих "светлых" братьев, испытывали нешуточную страсть к познанию материального мира. Пока миньяр пели звездам, татьяр до кровавых мозолей обтесывали гранитные валуны, изобретали новые узлы для связывания бревен и первыми додумались обжигать глину на кострах. Они искали ответы в камне, дереве и костях, пытаясь познать Арду своим, более приземленным способом.

И, наконец, нэльяр — самый многочисленный и шумный клан. Эти эльфы буквально сроднились с морем Хелкар, отчего вода практически стала их родной стихией. Они селились на самых опасных песчаных косах, которые часто затапливало отливами, изобрели примитивные лодки-долбленки, создав из них настоящую плавучую деревню, и проводили больше времени в прохладных волнах, чем на суше. Даже их песни были легкими, как озерная пена, а характеры — изменчивыми, как прибрежный ветер.

«Интересно, такие различия были изначально или все зависело от предка, который их нашел?» — задавался я вопросом, припоминая первые строчки Сильмариллиона, где хорошо описывалось, как жадность первого миньяра — Имина, желавшего сделать свое племя самым многочисленным, в итоге привела к его поражению, после которого на одного его соплеменника приходилось 4 татьяра и 5-6 нэльяр, отчего на стоянке лишь каждый десятый был обладателем светлой шевелюры.

— Отец, а к какому народу относились бы мы? — спросила меня в один из вечеров Морилинда, после того как я поведал ей о составе племен.

— Не знаю, — ответил я, пожав плечами. — Сама видишь. Твоя мать и старшая сестра очень похожи на миньяр, ты с Ниэнтиндой — на татьяр, а близняшки вообще русые, как нэльяр. У меня вообще волосы с самого начала были непонятного серебряного оттенка, а после всего случившегося за последние пару столетий вообще поседели.

Это, кстати, было небольшой проблемой. Ведь, кроме этого, я стал чувствовать, как на моем лице начало появляться то, чего у большинства эльфов никогда не было. У меня стала прорастать борода.

«Странное ощущение», — думал я тогда, проводя ладонью по шершавому подбородку, который я каждый день втайне от дочерей начисто брил. — «С одной стороны, возраст у меня подходящий — уже больше книжного Кирдана Корабела живу, а с другой — уже как-то отвык от растительности на лице. Да и Анариэль неизвестно как отреагирует».

Но, возвращаясь к квенди, их внешности и делению на племена, был еще один вопрос, едва не поставивший меня в тупик.

— Отец, почему они такие… маленькие? — в один момент спросила меня Ниэнтинда, с помощью карандаша, непрямого света и острого глаза определяя их пропорции. — Их мужчины ведь едва достанут нам до плеча. Про женщин я вообще молчу.

— Ответ прост, дочь. В отличие от нас они родились в сумерках, — ответил я, повернув к ней голову и мягко улыбнувшись. — Они никогда в своей жизни не видели первозданного, плотного света великих Светильников, который не просто давал силы, а питал наши тела, придавая тленной плоти колоссальный запас силы и прочности.

— А как же мы? — заметила она, ткнув в себя пальцем, намекая тот момент, что она и ее сестры появились на свет уже после падения Светочей.

— Вы… — сказал я, на мгновение задумавшись. — Вы особенные. Ты родилась под защитой Вала Ниэнны, в Морилинде есть частичка несвета, самой опасной материи Арды, а во лбах Варинды и Ренинды вообще сияют капли росы Первозданных Древ. Да и про освященный источник, питавший вас на протяжении тысячелетий, забывать не стоит. Родись вы в темноте, где-нибудь на просторах Палисора, то могли бы быть даже меньшего роста, чем остальные квенди.

— Твоя правда… — кивнула дочка, принимая мои слова и делая несколько заметок в блокноте.

Прозвучавший сбоку шорох сухих листьев заставил нас одновременно напрячься и замолчать. Тут из тени массивного валуна бесшумно выскользнула Морилинда, крепко сжимая рукоять приведенного в боевое положение лука, а в её позе угадывалось немалое напряжение. Словно кошка, готовая к резкому броску.

— Разговоры придется отложить, — глухо произнесла она, опустившись на колени между нами и устало выдохнув. — Несколько эльфов решили в тайне покинуть долину. Я проследила за ними до восточного ручья и заметила неподалеку стаю слепых упырей.

— Сколько их? — спросил я, перехватив свой боевой топор, опасно блеснувший на свету.

— Не меньше десятка, — ответила хмурая Морилинда, что было объяснимо — слепыми упырями мы называли тех самых тварей, одна из которых еще в прошлую эпоху убила и сожрала подругу Топа. Да, за прошедшие эпохи они достаточно ослабли, разбавив свою темную кровь, но их опасности это не уменьшало. — Одна бы я не справилась. Только втроем.

— Выдвигаемся, — сказал я, еще крепче сжав рукоять своего любимого топора. — Бьем быстро и без лишних звуков. Мы должны перехватить их раньше, чем они доберутся до квенди.

— Поняли, — одновременно сказали дочери, и мы тремя тенями рванули на северо-восток, где решили прогуляться неудачливые первооткрыватели.

Еще в самом начале мы обнаружили, что вокруг Куивиэнена была плотная зона безопасности, образованная благодаря свету Менельмакара. Любое творение или слуга Мелькора, стоило ему оказаться рядом с этими землями, интуитивно обходили их стороной или начинали прямо на глазах тлеть, сгорая за считанные часы, если не минуты.

«Однако у всего есть пределы», — думал я, буквально скользя по сырой траве, практически не касаясь земли. — «Это сияние почти переставало действовать за пределами холмов, окружавших залив. Любой эльф, оказавшийся там, практически обречен на смерть».

И, к сожалению, так и произошло. Когда группа любопытных нэльяр, ведомая юным татьяр, юношеским безрассудством и желанием исследовать новые земли, вышла за пределы безопасных земель, они из смелых исследователей и авантюристов превратились в беззащитную добычу.

Когда мы с дочерьми бесшумно ворвались под сень искривленных деревьев, спасать было почти некого. Слепые упыри были страшным и очень опасным противником, побороть которых можно было только при помощи магии или зачарованного оружия.

У бедных квенди не было ни того, ни другого. Четверо молоденьких нэльяр, двое из которых были девушками, были разорваны в клочья сразу же, всего за несколько мгновений, окатив последнего выжившего волной из чужой крови, требухи и плоти. Последний выживший — паренек из племени Татьяр, бывший совсем молодым юношей с тонкими чертами лица, подобного не выдержал и, выронив свой костяной нож, в панике прижался к массивному стволу старого дуба, крепко схватившись за голову.

Это его и спасло, ведь упыри были истинными детьми своего создателя. Увидев дрожащего, плачущего эльфеныша, они не могли его просто так убить. Нет…

Они начали мучить его, нанося несерьезные, но болезненные раны, лающе смеяться над бедняги и пожирать куски его мертвых друзей прямо у него на глазах.

«Твари», — подумал я, еще сильнее ускорившись и успев в самый последний момент, когда когти чудовища уже были готовы перерубить горло сдавшегося эльфа. Лезвие моего топора рассекло воздух без единого звука, и я быстрым, выверенным движением вогнал кусок стали точно под лопатку уже предвкушающего кровь чудовища, пробивая его жесткую шкуру и вынуждая рухнуть на колени.

— Грр-р-р… — В ответ тварь глухо зарычала от боли, ведь через лезвие в ее тело начал проникать свет, пока по лесу уже свистели стрелы Морилинды, пронзая морды слепых гадов, стоявших по бокам. Ниэнтинда же, как и полагается, выдерживала дистанцию, короткими ударами копья подрезая сухожилия не ожидавших такого упырей.

«Пятеро обезврежены, остальные в порядке. Плохо», — подумал я, а затем, отпустив топор и сложив руки вместе, создал мощнейший световой взрыв, ослепивший гадов и заставивший их глупо пятиться и озираться по сторонам.

— Хс-с-с-с...

Добить их после этого было проще простого. Сначала топор, потом меч и даже лук. Все было пущено в дело, ибо главная сила этих монстров заключалась не в острейших когтях или немалой скорости, а в густой, пропитанной тьмой крови, из-за которой пришлось использовать все свое оружие.

Шух…

И вот спустя всего полминуты все монстры были обезглавлены и испепелены светом, а я опустил меч, стряхивая с лезвия темную кровь, подошел к испуганному татьяр.

Юноша — молодой, угловатый, лишь недавно став взрослым, — сидел на корточках у корней дуба, прижимая ладонь к раненому плечу. Его лоб, чистый и гладкий, лишенный Третьего ока, был покрыт испариной, а огромные, полные пережитого ужаса глаза были прикованы к нам.

— Ulundo, ulundo… — шептал он, вжавшись в корень дерева и держа перед собой обломок кинжала.

«Да уж, никогда не думал, что своим обликом смогу напугать эльфов», — подумал я, прекрасно представляя, как мы выглядели со стороны. Высокие, могучие и покрытые черной кровью неизвестные, облаченные в странные, закрытые одежды, скрывающие уши и лица.

Про опасно поблескивающее оружие, три маленьких камня, горящих у нас на лбах, и точные, лишенные даже намека на страх движения я вообще молчу. Они бы и бывалого ветерана могли напугать, что уж говорить про эльфа, который все недавно был отроком, у которого даже молоко на губах не обсохло.

«Нужно что-то делать», — подумал я, вкладывая меч в заплечные ножны и сделав шаг вперед к вздрогнувшему юноше, переводящему испуганный взгляд с меня на Ниэнтинду, которая уже открывала походную сумку с лекарствами.

— Не бойся, — произнес я как можно мягче, протягивая к нему открытую ладонь. — Твои враги убиты. Как тебя зовут?

Юноша шевельнул бледными губами, силясь ответить. Из его горла сорвалось несколько напевных, гортанных звуков:

— Quendi... olo... minë...

И замолчал, растерянно мотая головой, а я понял, что совершил глупейшую ошибку. Забыл, что за долгие века наше наречие слишком сильно изменилось, став мало напоминать тот язык, на котором сейчас говорят эльфы.

Видя нелепость этих попыток, раненый эльф вдруг зажмурился и сам, преодолевая страх, потянулся ко мне разумом. Пришлось пересилить себя и убрать свой аванир (отрицание), дабы услышать, что же он хочет сказать.

Кто вы?.. Духи, сошедшие со звезд? — прозвучал в моей голове чистый, дрожащий от первобытного ужаса мысленный голос, глубину которого я почувствовал на собственной шкуре. — Вы пришли забрать нас? Мои братья и сестры... они же просто уснули? Почему земля породила этих чудовищ с клыками и когтями?

Успокойся, малыш, — сказал я, посылая ему в ответ волну глубокого, весомого спокойствия, мигом сдувшего его волнение и даровавшего покой. — Я такой же эльф, как и ты, дитя. Меня зовут Эстандир. Что касается твоих друзей, то они отправились в чертоги Намо ждать своего часа. Можешь считать это платой за беспечность.

Платой? — неверующе спросил он, а в его разуме начала стремительно разгораться новая истерика.

Платой, — ответил я, волевым усилием успокаивая его и делясь с ним каплей моего внутреннего тепла. — Платой за неосторожность. За то, что вы сунулись туда, где вам пока нет места. Как твое имя, дитя?

Мирион... — его разум чуть расслабился, принимая мое ментальное тепло, но затем из глаз настоящим водопадом полились слезы. — Я знаю… Мы сами виноваты, Эстандир... Оте… наш вождь Тата строго-настрого запрещал уходить... Говорил, что за пределами вод земля еще спит. Но нам было так любопытно, что скрывает эта густая чаща. Какие красоты она в себе таит… И… И...

— Сиди смирно, Мирион, — вслух произнесла Ниэнтинда, бережно касаясь его раненого плеча. Юноша вздрогнул, услышав свое имя из её уст, но не шевельнулся, позволив ей аккуратно прижать к рваной ране чистую ткань, пропитанную терпким соком горной полыни.

Любопытство без осторожности в этом мире убивает, Мирион, — тем временем продолжил я, пока дочь приступила к использованию магии. Парень сначала дернулся, а затем зашипел от резкой боли, с которой в тело начали вливаться живительные силы растения, однако, к его чести, контакт не разрывал и продолжал жадно ловить мои мысли. — Запомни, слова старших — это не попытка вас удержать или ограничить. Зачастую это проявление искренней заботы о тебе. Так и сейчас — послушай мой совет, от собрата к собрату...

Но если вы наши сородичи, почему вы такие огромные? Почему на вас эти прекрасные одежды, а в руках — тяжелый блестящий камень? — неожиданно перебил меня Мирион, глядя на мое лицо, висящий за спиной колчан и ножны.

Не перебивай, — мысленно прикрикнул я на него, слегка полыхнув собственной силой, отчего тот ощутимо побледнел и несколько раз кивнул. — Сначала отвечу на твой вопрос: мы пробудились в этом мире задолго до вас и помним эпохи, которых твой народ никогда не застанет. И мы знаем многое об источнике той тьмы, что породила этих монстров. Поэтому замолчи и слушай.

Тут Ниэнтинда закончила заживление и отошла назад, напоследок выдав ему кружку с горячим чаем, заваренным на воде из освященного источника. Ценная для нас штука, но сейчас крайне необходимая для быстрого лечени.

Я же поднялся во весь рост и, глядя сверху вниз на притихшего мальчишку, начал говорить. Тяжело, весомо, без какого-либо намека на шутку.

Слушай меня внимательно, юный татьяр, и запоминай каждое слово. Этот мир, который вы считаете прекрасным садом под звездами, на самом деле гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд. Прямо сейчас за пределами этих благословенных земель вас ожидает только смерть. Тьма, что породила химер в чащах, тысячелетиями правила этими землями и накопила огромную силу, для которой вы всего лишь беззащитная дичь, — говорил я, пока в разуме бедного юноши вспыхивали они. Осколки моих эмоций и воспоминаний, где он своими глазами видел варгов, нетопырей, балрогов, падших майар и даже самого Моргота, занесшего руку для решающего удара своей булавой. — Если твой народ продолжит пытаться выйти за пределы этих земель, вас не просто вырежут. Вас пленят, оттащат далеко на север и там превратят во что-то отвратительное, искореженное и противоестественное.

Тут я, видимо, перестарался, ведь Мириона резко скрутило, и он, согнувшись в три погибели, расстался с остатками недавней трапезы.

Неудобно получилось, — подумал я, но, тем не менее, продолжил внушение. Ведь чем раньше они поймут, в каком мире живут, тем меньше жертв будет среди них, когда прибудет Оромэ и сможет обеспечить им безопасность. — Ты обязан вернуться к кострам и предупредить свой народ. Растолкуй им, что за пределами их холмов их ждет нечто хуже смерти. Что им нужно сидеть и ждать, пока Тьма, начавшая убывать после вашего рождения, окончательно сойдет на нет.

На что Мирион судорожно сглотнул, а в его разуме заметались панические, робкие образы:

Но... Эстандир... Если всё так страшно, спустись с нами! Расскажи всем сам, ты встанешь впереди, ты защитишь...

Нет, — жестко оборвал я его мысль, скрестив руки на груди. — Мы не спустимся. Ваш народ должен научиться думать самостоятельно, самим встречать последствия своих ошибок. Если вы будете уповать на чужих защитников, то погибнете в первый же день, когда нас не окажется рядом. А теперь самое главное. Ты дашь мне клятву перед лицом этих величественных звезд и самого Владыки Мира.

Я наклонился к нему, заставив поймать мой взгляд.

Ты вернешься в лагерь один. Ты расскажешь сородичам про чудовищ и смерть, ждущей их за границами этих берегов, но ты поклянешься своей феа и хроа, что никогда и никому не расскажешь о нас. Ни одна живая душа у озера не должна узнать, что в лесу есть другие, высокие сородичи в странных одеждах, спасшие тебя. Твое молчание — цена нашей помощи. Клянись.

Тут Мирион окончательно растерялся. Во-первых, ему была непонятна сама концепция клятвы. Во-вторых, он не понимал, почему именно ему дается такая важная роль. И самое главное — он продолжал опасаться нас, не понимая причин, сподвигнувших нас так поступать.

Однако тут на помощь пришло осанвэ. Понимание мыслей.

Он не просто видел, он чувствовал, что я и мои дочери желаем ему только добра, поэтому, вычленив из моих воспоминаний форму клятвы, медленно опустил голову и прижал здоровую ладонь к груди. В его сознании сформировался чистый, нерушимый образ обещания, скрепленный самой древней и опасной из всех возможных клятв:

— Я клянусь тебе, Эстандир, мой Varnonya. Ни словом, ни делом, ни бездействием я не выдам вашего существования. И да поглотит мою душу Вечная тьма, если я не сдержу собственное слово. — Произнес он, а затем на мгновение дернулся, ноты мироздания задрожали, и вокруг разошлось громкое, тяжелое эхо.

Клятва была принята.

Не мной, а самой Ардой.

— Хорошо. Теперь иди, — сказал я, а затем отступил на шаг, освобождая ему дорогу.

Мирион поднялся, все еще покачиваясь от пережитого, и в последний раз бросил на нас долгий, благодарный взгляд. После чего он развернулся и быстро побежал сквозь папоротники в сторону родного берега, где его ждали семья, друзья и, может быть, любимая.

Мы же просто проводили его взглядом, пока его силуэт не растворился в прибрежных зарослях, а затем отправились назад, к нашему лагерю, даже не подозревая, насколько важной окажется эта встреча.

«…решение эльдар принять приглашение [уйти в Валинор] было вызвано ошеломляющим эффектом их контакта, когда они еще находились в поре своей неопытной юности, с блаженством Амана и красотой и величием Валар. Оно имело пагубные последствия, уменьшив число эльфов в Средиземье и лишив людей значительной части предназначенной им помощи и обучения со стороны их «старших братьев».

«О Кольцах Власти и Третьей Эпохе», примечания / «Природа Средиземья», Дж. Р. Р. Толкин

С 1080 по 1085 года эпохи Древ. Спустя несколько месяцев после встречи с Мирионом.

Окрестности Куинвинена, побережье Внутренего Моря Хелкар.

После спасения Мириона я со старшими дочерями продолжил нести свою незаметную стражу, начав постоянно патрулировать окрестности залива, вылавливая залетных химер и уничтожать их еще до того, как они смогут напасть на следы охотников или собирательниц, изо дня в день продолжавших уходить все дальше и дальше, не смотря все предупреждения нашего юного наследника.

Все верно, парень оказался старшим сыном самого Таты — вождя татьяр, и весьма неплохим оратором, раз смог убедить свое племя держаться подальше от окружавшего Куинвинен леса. Однако остальные рода слабо прислушивались к его словам. Слишком легкомысленны и непостоянны оказались неньяр и высокомерны и самоуверенны миньяр.

Из-за этого нам приходилось постоянно наведываться в темные серые ущелья, горные пещеры и дремучие чащи, дабы без лишнего шума вырезать очередную стаю варгов или других пещерных гадов, привлеченных к берегам Хелкара запахом нежного эльфиского мяса. Скажу честно — это была очень тяжелая и неблагодарная работа, за которую нас никто никогда не отблагодарит, кроме самого Эру, но к я, Морилинда и Ниэнтинда и не нуждались в подобном.

Для нас это был долг. Привычный, грязный долг перед самим миром, в лице Бомбадила, ставший гораздо легче, после того как звездный свет Варды лишал большинство монстров их главного преимущества — умения прятаться во тьме, от чего мы все реже прибегали к ближнему бою, начав все чаще работать луком, как и полагается нормальным эльфам.

Вот только в один момент, не предвещавший ничего плохого, когда сияние Менельмакара продолжало освещать спокойные воды залива, заполненного многочисленными лодками нельяр, все резко изменилось.

«Какого…» — Мысленно выругался я, почувствовав как воздух вокруг внезапно сделался вязким, липким и неестественно морозным, а на плечи упало нешуточное давление.

— Отец! — Окликнула меня Ниэнтинда, чье лицо одномоментно лишилось красок, а пальцы до скрипа вцепились в лук.

— Прячемся, быстро. — Приказал я, первый ныряя в один многочисленных отнорков, вырытых нами за последние тридцать лет, дабы в случая опасности прятаться от квенди. — Они прибыли.

И словно подтверждая мои слова, порыв ветра принес с собой отчетливый, осязаемый запах гниения, первобытного страха и удушливой могильной сырости.

Я не видел этого, Белетэль, но отчетливо чувствовал, как с севера, из лесной чащи, плавно скользя между стволами старых дубов, приближаются наши новые враги. И это были не привычные для нас химеры, варги, нетопыри, черви, вараны и прочий зверинец, выведенный Мелькором в подземельях Утумно.

Нет… Сюда, по души эльфов явились они — Тени. Дымчатые сгустки мрака, искаженные и надломленные. Они не были простым мясом в войске Врага, принадлежа к духам из числа самих Майар.

Вот только нужно понимать — от того же Саурона, Мелиан и даже Олорина они отличались также, как матерый лев отличается от больной кошки. Самые слабые, тщедушные и трусливые, они были первыми кого Мелькор когда-то сумел совратить своей фальшивой песней. Лишенные величия и сокрушительной мощи своих старших огненных собратьев, эти падшие сущности превратились в бесплотные, клубящиеся сгустки мрака, способные лишь пугать, насылать ужас и прятаться в тени, которая их исказила.

— Готовьтесь. — Предупредил я тогда дочерей, доставая из подсумка фиал с освященной водой и пряча его в ближайший карман. — Теперь начнется настоящая битва.

Правда тут я слегка ошибся.

«Долгожданное» серьезное сражение за судьбы эльфов началась не сразу, ведь в отличии от неразумных зверей их господина, эти тени обладали полноценным разумом, от чего действовали гораздо тоньше и коварнее, начав постепенно прощупывать границы дозволенного.

Все один раз обжегшись на барьере Куинвинена эти тщедушные твари решили действовать не грубой силой, а хитростью, начав принимать вид могучего, грозного всадника, восседающего на исполинском, уродливом скакуне, сотканном из дыма, костей и огня. Он медленно, с какой-то извращенной грацией, гарцевал по самой границе залива, пуская в сторону лагеря эльфов настоящие волны леденящего кровь ужаса, от чего некоторые из них едва не бросились наутек, как того и желали слуги Мелькора.

Спасли их только их собственные вожди, сумевшие объяснить соплеменникам, что за пределами залива будет еще опасней, и, как неудивительно, разобщенность самих падших майяр.

Да, ты все правильно поняла. Как бы это не казалось со стороны, но внутри сил зла, всегда шла разрушительная, подковерная борьба, с которой ничего не могли поделать ни сам Темный Властелин, ни его предшественник. Ведь такова была их природа, основанная на злости и ненависти. Они ненавидели все, включая самих себя, заканчивая их собственным повелителем. Настолько, что пытались быть во всем похожими на него, в том числе собственным эгоизмом.

Но к чему я все это? Как работал разум этих искореженных существ я расскажу тебе как-нибудь потом, но сейчас главное другое — пытаясь вселить страх в сердце эльфов, они создали сразу несколько десятков подобных всадников, от чего бежать бедным квенди было практически некуда, ведь их на деле окружили, прижав к воде.

«Идиоты» — Думал я, даже без знания истории, сразу разгадав замысел Врага. Принимая облик жуткого наездника, Тени намеренно оскверняли один определенный образ, чей обладатель как раз занимался поисками этого народа. Благодаря их стараниям Оромэ, Великий Охотник, отныне будет вселять в души первого народа только панический страх, что было полностью на руку Мелькору. Ведь когда настоящий Вала Охоты наконец придет к берегам Куивиэнен, напуганные эльфы должны будет в ужасе броситься наутек, по своей воле прыгнув в объятия тьмы, где их уже будут ждать.

«Идея хорошая. Исполнители подвели» — Подумал я, глядя на десятки бродящих в округе теней, которые по отдельности может и могли напугать некоторых эльфов, но внушить ужас — уже нет. — «Объедини они силы между собой, все было бы кончено. Квенди бы от страха на месте померли и на этом история Средиземья бы закончилась»

Из-за своей раздробленности Тени очень быстро стали лишь частью пейзажа, только изредка пугая самых малодушных эльфов или тех, кто слишком перебрал с забродившим ягодным соком.

Тем временем, прошло целых два года и у первородного народа подросло уже третье поколение. Костры теперь горели ярче, рыбы и дичи ловилось все больше, а детский смех слышался все чаще.

Как говорили в моем прошлом мире — со временем ко всему привыкаешь. Особенно к страху, так и не доказавшему свою опасность, от чего среди подросшего поколения появлялось всё больше горячих голов, которым становилось тесно в узких границах залива. Ведомые пламенем юности, жаждой открытий и банальным упрямством, они всё чаще нарушали запреты старших, стремясь выйти за пределы холмов, дабы увидеть большой мир. Повторюсь — их даже Тени особо не пугали, став допустимой угрозой, от которой, авось и убежим…

Честно? Когда я с помощью своего обостренного слуха, услышал подобные разговоры среди пары молодых охотников, то мне захотелось выйти из кустов и хорошенько оттаскать их за уши, дабы вбить хоть какие-то зачатки животного страха. Ведь именно за этих глупцов нам со дочерями пришлось начать настоящую войну в этих лесных чащах, поскольку Тени быстро сообразили, что у них наконец-то появился источник легкой добычи и они не собирались им пренебрегать.

Так, стоило очередной группке любопытных эльфов углубиться под сень деревьев, где свет Небесного мечника был недостаточно силен, как из подлеска бесшумно выскальзывали те самые сгустки мрака, готовые опутать их тела и разум, увлекая на далекий Север.

Нам же приходилось спасать этих дураков, ибо по другому назвать этих ушастых я не мог.

Тут следует сделать небольшое уточнение, что в битвах с подобными противниками нельзя полагаться только на скрытность и мощные удары топора, ибо бесплотных духов из числа падших Майар было невозможно остановить обычной кузнечной сталью. Чтобы вырывать наших испуганных сородичей из лап Тьмы, нужно было использовать все доступные силы, в том числе освященное оружие и магию.

Сами сражения проходили следующим образом: Морилинда предупреждала об очередной группке дураков, решивших отправиться в свободное плавание, мы втроем бежали на место, где тени уже успевали захватить квенди, слава Эру, оставляя их в живых, а затем врывались в битву, сразу используя все свои козыри.

В моем случае был яростный, концентрированный поток первозданного света, имевшего много общего с Ормалом, чей осколок служил мне Третьим оком. Его чистое, опаляющее сияние, с легкостью прорезало лесную мглу и действовало на тщедушных Теней как огонь на кусок льда, от чего те с протяжным воем, разлетались в стороны, выпуская из своих ледяных когтей бесчувственные тела пленных эльфов.

Однако на этом битва не заканчивалось. Я понимал, что отпускать их слишком опасно, ибо по нашу голову может явиться кто-нибудь из полноценных маяйр или, не дай Эру, балрогов.

Поэтому, как только Тени оказывались ослепленными и отброшенными, их в спину били Ниэнтинда и Морилинда. Первая использовала свою силу, отчасти дарованную Вала горя, надежды и скорби, дабы на мгновение ослабить ту ненависть, которая бурлила внутри этих слабых айнур, вызвав у тех замешательство и невольно ослабив защиту, а затем…

— Кри-и-и-и-и!!! НЕ-Е-Е-ЕТ!!!

… им била в спину третья дочь, используя крупицы несвета — силы, полученной ей от самой Унголиат и способной убивать даже божеств, если те позволят этой ей себя коснуться.

Конечно, Морилинда не могла бездумно использовать силу, поскольку она была похожа на сильнейший яд, против которого у нее самой не было противоядия. Одна ошибка, одно неверное движение или эмоция, с последующим ослаблением контроля и ее душа окажется уничтожен ее же силой. Поэтому применять несвет можно было только так — когда враг слаб и вообще не сопротивляется.

«Будь моя воля, я бы вообще ее не использовал, но выбора нет» — Думал я, тогда глядя искра Варды внутри ее Calahen опасно мигает, под действием этой силы. — «Если просто изгнать их, то они могут вернуться к Мелькору и рассказать о происходящем. Тогда он может и лично наведаться сюда, что точно станет для нас концом»

Слава Эру, самих битв было не слишком много и нам удавалось спасать каждого эльфа, решившего покинуть Воды Пробуждения, однако кроме самой битвы, были еще и последствия.

Первым, естественно, были раны, наносимые Тенями во время пленения, дабы их добыча даже не думала сбежать. Порезанные сухожилия, поврежденные глаза, сломанные спины… Мелочи, по сравнению с той чужеродной тьмой, попадающей в кровь и действовавшей как самый токсичный и болезненный яд.

И со всем этим Ниэнтинде приходилось бороться, зачастую истощая себя и прибегая к помощи освященной воды, которая хоть и могла немного восполнить силы, но не была настоящей панацеей. От чего на каждом, кто рисковал выйти за пределы залива, оставались многочисленные раны и шрамы, которые даже нам было не под силу исцелить.

Вторым последствием были сами беглецы. После того, как лечение заканчивалось и они приходили в себя, я брал их за шкирку и начинал подробно объяснять, КАК они ошиблись и что ТАК делать больше нельзя. Растерянные, бледные от прожитого ужаса, они лишь смотрели на меня круглыми от страха глазами и послушно кивали, боясь сказать даже слово против.

Сейчас вы встанете на ноги и пойдете обратно к своим кострам, — каждый раз говорил я с помощью освнвэ, вкладывая в него столько душевных сил, что мои мысли гремели в их головах подобно ударам молота, навсегда отпечатываясь в их памяти. — Слышали? Вы вернетесь на побережье и убавите пыл всех остальных буйных в своей общине. Расскажете им, что лес — это пасть, готовая сожрать любого, кто переступит черту. Что любой, кто зайдет в сердце чащи, рискует больше не вернуться. Что это путь в один конец. Поэтому вам следует повзрослеть. Начните смотреть по сторонам и слушаться старших, если не хотите, дабы ваши тела оказались в животах тех монстров. Иначе мы перестанем держать свой пост и вы останетесь с этит ужасами один на один.

Но… — Пытались воззвать к моей совести и доброте, однако я был непреклонен.

Приносите клятву молчания и уходите. Живо! — Приказывал я, не собираясь иметь с этими детьми ничего общего, на что перепуганные юноши и девушки лишь послушно кивали, с трудом поднимались на ноги, приносили клятву и уходили, бросая на меня взгляды полные восхищения и опасения, что было неудивительно.

Моя стать, оружие, броня и суровая, вековая мудрость, которые они чувствовали сквозь отголоски мыслеречи, действовали на них лучше любых слов. Поэтому они так послушно уходили обратно, к спасительной полоске залива, унося не только шрамы, но и жесткое предупреждение, которые, к сожалению, работали всего пару месяцев, а то и недель, после чего нам вновь приходилось бежать и спасать чужие жизни.

«Вот же заразы» — Думал я тогда, бинтуя раненную руку, которую напоследок смог задеть один из Теней. — «Вроде бы эльфы, мудрый народ, а ведут себя как безответственные дети…»

— Стоп… Точно… Безответственные дети… — Проговорил я, а потом застонал ладони. Причина подобного поведения ведь была проста. С пробуждения прошло едва ли 30 лет эпохи Древ, что по меркам простого человека целых 3 века, а эльфов как раз те самые три десятилетия. Получается наружу идут в основном не взрослые, а глупые подростки со взрослыми телами, делающие это вопреки всем и считающие, что им уж точно повезет. — Какой кошмар...

Стало ли мне от этого предположения легче? Нет.

Зато злости немного убавилось, дав силы сосредоточится на лечении.

Но вскоре среди таких глупцов появились исключения, чьи причины для ухода были более-менее приемлемыми, а нежелание возвращаться настолько велико, что они даже клятву давать отказывались

Я не вернусь туда, господин… — говорил мне молодой татьяр, сжимая в руках простенькую подвеску из дерева, держащуюся на травянистой веревке. — Там она. Моя любовь, выбравшая другого. Мне больно там быть. Сердце болит. Там я угасаю.

Наше дитя захлебнулось на берегах тех вод, — рассказывала мне чета нельяр, бывшие еще из первого поколения. — Мы не можем больше смотреть на Воды Пробуждения, ибо они забрали у нас ее.

Позвольте нам остаться с вами в этих лесах, — мысленно просила меня женщина, бережно прижимая к себе испуганного ребенка. — Там, у берега, слишком шумно. А здесь, на холмах, так просторно и тихо.

Позволь остаться с тобой, — почтительно добавлял другой спасенный. — Я больше не могу так жить. Внешний мир зовет меня, а душа моя болит, что не может следовать этому зову.

Я хочу увидеть звезды. Понять их смысл. Их значение. И даже если ради этого придется рискнуть жизнью, то я согласен, — заявлял мне маньяр, за которым, в его стремлении познавать звездное небо, последовало даже пятеро соплеменников, в том числе и его жена.

Я вижу, вы прожили гораздо больше нас, а значит и знаете гораздо больше. — Говорил один забавный татьяр, чьи волосы, в отличии от соплеменников, представляли настоящее воронье гнездо, а глаза аж блестели от едва сдерживаемого азарта. — Позвольте остаться с вами. Внимать вашей мудрости и учиться. Клянусь, я не буду мешать…

И таких просьб были десятки и на каждую мне приходилось говорить да, оставляя этих квенди под своей рукой.

Да, я понимаю, насколько глупо это звучит. Что озвученные причины и желания даже воспринимать серьезно не стоит, однако здесь был один важный момент — осанве. Все эти разговоры происходили с помощью мыслеречи, позволяя мне, как более опытному и сильному эльфу, заглянуть в их разум и понять, что же ими движет.

В большинстве своем это была юношеская горячность, нежелание слушаться старших или самые обычные пари, которые молодые эльфы заключали между собой, желая, например, показать свою храбрость перед понравившейся девушкой. Таких я даже не слушал и сразу отправлял обратно, практически силой навязывая им клятву.

А вот в случае перечисленными выше все было иначе. Наружу их вели не эмоции или глупость, а… как бы это выразить… стремление души. Сама их феа стремилась покинуть эти земли, по разным причинам, не желая больше оставаться у Вод Пробуждения. Да, их тоже можно было силой отравить обратно, однако я понимал — не пройдет и пары дней, как они либо попытаются вернуться, получив наказание за несоблюдение клятвы, либо начнут стремительно увядать, вскоре отправившись в царство Намо.

«Положение безвыходное» — Думал я тогда и с большим нежеланием, обвешав их кучей ограничений и предупреждений, брал к себе, из-за чего всего за три года количество сородичей, отказавшихся возвращаться к водам озера, перешагнуло черту, за которой любое сокрытие становиться невозможным.

— И как так получилось? — Бормотал я себе под нос, внимательно наблюдая как у четырех костров, сокрытых при помощи простейших навесов, сидело, разговаривало и смеялось двадцать семейных пар, три юноши, одна дева и пять маленьких детей. Все веселые, сытые, накрытые толстыми покрывалами, и изредка бросающие на меня взгляды полные благоговения и почитания.

Естественно, последнее было достаточно приятно, однако, вспоминая, сколько сил, времени и недоступного сейчас железа пришлось потратить, дабы с помощью магии скрыть это место от чужих глаз, просто злость берет. Не говоря уже о том, на какой риск мы шли, собирая эту толпу здесь, на границе Куивиэнен, куда в любой момент могли заявиться Тени и устроить форменную резню.

«Хотя не стоит делать вид, будто я не планировал нечто подобное», — подумал я тогда, сцепив руки перед собой. Ведь и дворец, построенный в нашей долине, и задания, которые я выдал Варинде, Ренинде и Глориэль, и даже сам этот поход отчасти нужны были, дабы набрать подданных для своего будущего королевства, которое я собирался основать на юге Харада, вдали от Валар и северного Средиземья, где в будущем будут происходить большая часть всех войн и конфликтов.

Сам набор я планировал устроить уже после завершения Войны Гнева, когда эльфы будут решать, идти им на Запад или остаться на Востоке. Я бы предложил им отправиться на Юг, в далекие от Тьмы и Валар земли, и думаю, учитывая мою древность, силу, ценимую среди любых рас и народов, и кое какие дары, то полсотни квенди за мной бы точно последовали.

Теперь план придется менять и отправлять их в Харад гораздо раньше, до того как Мелькора повергнут, а его армии сгинут под стенами Утумно. Я понимал — это было слишком рискованно, однако выбора не было. Дальше скрывать такую толпу, которая вскоре может стать еще больше, не хватит сил даже у меня.

Поэтому, дождавшись, когда оставшиеся Тени в большинстве своем уйдут на север, дабы перегруппироваться и привести подкрепление, как они это делали уже несколько раз, я собрал всех эльфов в глубокой гранитной расщелине и рассказал, что их ждет в ближайшие несколько месяцев, если не лет.

— Слушайте меня внимательно, — обратился я к ним на чистом айвитенгваре, который они, в большинстве своем, достаточно быстро выучили. — Оставаться здесь вы больше не можете. Этот холм — не дом, а место, откуда мы ведем постоянную войну с Тьмой. Поэтому вам следует поскорее уйти.

— Но куда? — спросил один из присоединившихся нэльяр по имени Раньяр, разведя руками.

— На юг, в наш дом, — ответил я, передав им образ огромной горы, на вершине которой стоит каменный дворец, полный тепла и уюта, что вызвало волну удивленных вздохов. — Морилинды и Ниэнтинда станут вашими проводниками. Они проведут все через каменистые пустоши Харада, в нашу скрытую обитель. Там вы дождётесь моего возвращения, и мы решим, что будем делать дальше. Но до этого времени вы должны беспрекословно подчиняться моим дочерям, если хотите дойти живыми. Всем это понятно?

— Да.

— Конечно.

— Как прикажете, господин Эстандир. — На что они, естественно, согласились, поэтому я сразу повернулся к дочерям, которые уже проверяли ремни своих заплечных кофров и подтягивали шнуровку походных сапог. Задача перед ними стояла сложная — провести через три тысячи миль пустынной, холодной земли Харада три десятка почти ничего не умеющих, слабых эльфов.

— Вы все помните? Ниэнтинда, на тебе забота о самых слабых и сокрытие, — сказал я, передавая несколько стальных пластинок, на которых была выгравирована вязь символов, до предела запитанная моей силой и имеющая внутри даже частичку души. — Морилинда, ты, как обычно, отвечаешь за дорогу. Делай все, чтобы в пути вы не наткнулись на варгов или других тварей Врага.

— А как же ты, отец? — спросила третья дочь, с тревогой посмотрев на мой любимый топор, тускло блеснувший в звездном свете. — Ты останешься здесь совсем один? Против Теней и остальных монстров?

— Естественно, — спокойно ответил я, гордо выпятив грудь, дабы не заставлять их волноваться. — Наше дело должно быть доведено до конца. Нельзя допустить, чтобы даже один эльф попал в лапы Мелькора, иначе в будущем просторы Арды будут гораздо опаснее.

На что дочери, которым я уже показывал отрывки воспоминаний с осадой Белого города, лишь скупо кивнули и отправились к остальному отряду, мысленно отдавая команды и готовя их к выходу.

Поэтому уже вскоре я стоял на вершине нашего холма в одиночестве, провожая взглядом этот небольшой отряд, даже не подозревая, что, в отличие от них, домой я вернусь очень нескоро.

«Оромэ — властелин мощный. Менее силен он, нежели Тулкас, но более грозен в гневе; Тулкас же вечно смеется — и в играх, и в битвах. Оромэ любил земли Средиземья; он покинул их неохотно и пришел в Валинор последним; и в былые дни часто переваливал он через горы и возвращался со своим воинством на восток, в леса и холмы. Он — охотник на чудовищ и лютых тварей, он любит лошадей и гончих псов; и деревья все любит он…»

«Валаквента», «Сильмариллион» Джона Р. Р. Толкина

1085-1088 годы Эпохи Древ. Спустя несколько месяцев.

Окрестности Куивиэнен, побережье Внутреннего моря Хелкар.

Время шло, складываясь в дни, недели и месяцы, и я даже не заметил, как провел на берегу Куивиэнена в одиночестве целый год. Очень богатый на события и сражения год.

После того как Ниэнтинда и Морилинда увели наших новых сородичей на юг и я остался один на один с оставшимися врагами, мне пришлось менять тактику на более жесткую. Все ради спасения тех эльфов, что решили покинуть земли Пробуждения.

Теперь я поступал иначе. Вместо того чтобы каждый раз сражаться с Тенями, я перебегал на ближайший холм и с него начинал запускать стрелы. Простые, затупленные, сделанные буквально на коленке, но их целью были не падшие майары, а сами несостоявшихся приключенцы, еще не успевшие покинуть границы залива.

«Тяжело идти дальше, когда у тебя из ноги торчит стрела», — думал я тогда, наблюдая, какая паника начиналась каждый раз, стоило неудачливым первооткрывателям приволочь своего лидера обратно к стоянке: бледного, с раненой ногой и потерей крови.

Было ли это жестоко? Очень.

Нравилось ли мне это? Ни капли, но по-другому было нельзя. Без Ниэнтинды и Морилинды я не мог в одиночку уничтожать всех Теней, а значит пришлось пойти на такие не самые добрые и милосердные поступки.

Слава Эру, суровые уроки и жесткие внушения, которые я вбил в головы вернувшихся через осанвэ, начали приносить свои плоды. Квенди наконец-то одумались, повзрослели, потеряли ту детскую наивность и веру в то, что вся Арда — это их личный сад, где они цари и боги, которым нечего бояться. Слова о лесных ужасах, монстрах, о которых нельзя говорить, и неминуемой смерти за границами залива прочно укоренились в их общине, а стрелы, вынутые из тел вернувшихся, служили квенди хорошим напоминанием.

Благодаря этому эльфы почти прекратили свои попытки выйти за пределы холмов, а их вожди сумели умерить пыл молодых, заставив тех ловить рыбу, собирать еду и строить новые дома. Все лучше, чем сидеть без дела и думать о глупостях.

Однако мне не всегда удавалось вовремя сделать предупредительный выстрел, отчего Тени успевали начать захват квенди, вынуждая меня вмешаться и использовать все свои силы, выжимая себя до донышка. Отвратительное состояние, скажу тебе, из-за мне приходилось чувствовать себя пустым как телесно, так и духовно. А затем, игнорируя собственное состояние, брать себя в руки и нести раненых бедняг в свой лагерь, где они и оставались, пока моя фэа не восстанавливалась и я не приступал к их лечению.

«Может, Ниэнтинде я и уступаю, но зато спокойно могу считаться вторым самым искусным лекарем нашей долины», — думал я тогда, изгоняя тьму и залечивая разодранные в мясо легкие. Не самый тяжелый случай в моей практике, да и эльфийские тела отказывались просто так умирать.

Естественно, после подобного ни о каком возвращении квенди назад, к берегам озера, даже речи не шло. Слишком много времени проходило после их ухода, да и я сам привязывался к этим беднягам, некоторые из которых имели те же причины, что и их соплеменники, отправившиеся в Харад.

Ничего удивительного, что всего за год в нашем лагере опять стало многолюдно, и мне приходилось приносить с охоты или рыбалки еду не только себе, но и трем семейным парам и еще двум одиноким юношам, чья наивность и трепет перед моим грозным видом продолжали забавлять даже по прошествии нескольких месяцев.

«Забавные они», — думал я, показывая им и еще трем оставшимся мужам, как правильно держать копье и работать ногами, дабы в самый ответственный момент не оступиться и не насадить себя на собственное оружие.

Делалось это не просто так. Я понимал, что рано или поздно, но нам придется выдвинуться на юг, в сторону Серых гор, а значит — преодолеть тот же путь, что и моим дочерям с пятью десятками необученных, слабых эльфов.

Именно последнее меня и пугало. Быть и разведчиком, и лекарем, и воином, и добытчиком я мог, но не в одиночку и не при таком балласте. Ниэнтинде и Морилинде еще повезло — с ними были те стальные пластинки, позволявшие скрыть от чужих глаз целый отряд, на создание и наполнение которых я потратил последние тридцать лет. И то — они наверняка превратятся в пыль еще до их прибытия к горе. Мне же придется вести этих квенди в открытую, рискуя в любой момент наткнуться на варга или, не дай Эру, на кого-нибудь похуже.

Поэтому я, в меру собственных сил и возможностей, и начал обучать их основам боевого мастерства. Под моим руководством они проводили долгие часы среди гранитных валунов, таская их на своих плечах, совершая длинные забеги, учась правильно и бесшумно ходить, и самое главное — беспрекословно выполнять мои приказы, иначе грядущий переход точно бы закончился катастрофой.

Однако прежде, чем мы успели покинуть Куивиэнен, наконец произошло событие, которого я так долго ждал.

Явление Валар.

Тот день ничем не отличался от остальных. Ласковый шёпот волн, запах хвойного леса и привычный свет звездного неба… Всё было как обычно в этом сонном царстве, где самым шокирующим событием становилась поимка молоденького оленя или появление еще одной Тени.

Но в один момент все это резко содрогнулось, а затем раздался глухой, нарастающий гул, шедший словно из самых недр земли. Словно сотни титанических коней мчались вперед, не разбирая дороги.

Когда это произошло, я стоял на вершине холма, увлеченно наблюдая, как мои подопечные отрабатывают удары копий, поэтому не сразу смог понять происходящее.

— Что это? — крикнул Элемир, один из двоих одиноких юношей, стоявших ко мне ближе всех.

— Господин Эстандир! — воскликнул Ненион, даже выронив свое копье. — Что происходит?!

— Спокойно, — сказал я, взмахнув рукой и прислушавшись к происходящему в изнанке, где отчётливо чувствовался запах мускуса, хвои и бескрайней равнины. Да и звук был до боли знакомым, словно я уже где-то его слышал. — Точно… Это они...

И, стоило мне произнести последние слова, как небо над заливом раскололось от пробирающего, чистого и оглушительного звука.

Я узнал его.

Сразу же. Даже если бы прошло еще несколько тысячелетий.

Это был рев Валаромы — великого охотничьего рога, чей зов прокатился над темной гладью Хелкара, заставив гранитные пики хребтов дрожать, словно сухие ветки на ветру. А вслед за ним на лесные равнины и поляны вылетела целая лавина из шерсти, клыков, когтей и копыт во главе которой скакал сам Владыка Охоты на своем верном Нахаре. Исполинском белоснежном жеребце, чьи копыта отливали чистейшим золотом, а из ноздрей при каждом выдохе вырывались клубы лазурного, обжигающего пламени.

— Спокойствие… Только спокойствие, — говорил я своим подопечным, всеми силами подавляя зарождавшуюся в них панику и страх, ибо Вала, даже не представ перед ними в своем изначальном облике, внушал трепет.

Это был одновременно и грозный, и прекрасный, и сокрушительный великан, облаченный в богатые штаны, сапоги и кольчугу, сияющую ярче любых звезд Варды. На его плечах развевался широкий плащ цвета молодой весенней листвы, а в могучей руке покоилось тяжелое золотое копье.

Он был похож на настоящего короля, властного и могучего, за которым неотрывно следовала его верная свита, состоящая из майар, мчавшихся на огромных, поджарых зверях (среди которых я заметил даже предка Топа), и исполинских валинорских гончих, возглавляемых Хуаном, чей яростный рык пробирал до костей, заставляя почувствовать себя кроликом перед голодным волком.

«Он больше похож на бога войны, чем охоты», — подумал я тогда, понимая, что без умения заглядывать дальше, чем видит смертный взор, невозможно было разглядеть ту благодать, которая тонкой вуалью окутывала Вала и его свиту.

Для квенди, которым Тени годами внушали страх перед всадниками, а некоторые из них на собственной шкуре ощутили, каково это — оказаться в их руках, всё было однозначно.

Конец. Конец их счастливой и беззаботной жизни, чей вестник, окруженный лающими псами и громыхающими зверями, наконец-то прибыл. В Оромэ они увидели не спасителя, а воплощение той самой Тьмы, которой они так боялись.

«Вот зараза…» — мысленно выругался я, наблюдая, как на побережье сразу вспыхнула дикая, неконтролируемая паника. Беззаботные песни оборвались в ту же секунду, сменившись дикими, полными первобытного ужаса криками, с которыми эльфы бросали свои дома, недоеденную пищу у костров, примитивные снасти и в панике рассеивались по песчаной косе.

Выглядело это одновременно страшно и… жалко, как бы сильно мне не хотелось этого признавать. Изящные и возвышенные, те, кого люди в будущем будут воспевать как недостижимый идеал, квенди бежали врассыпную, топча друг друга в тесноте, стремясь укрыться в самых темных оврагах, редких гротах и глубоких зарослях камыша. Даже мои подопечные, которых я всеми силами успокаивал, тоже в ужасе побросали всё свое оружие и, рыдая, прижались к моим ногам, ища защиты. Пришлось прибегнуть к крайним мерам и грубо усыпить их, передав через осанвэ всего один приказ — "спите" что, слава Эру, сработало.

Тем временем берега Куивиэнен полностью опустели. Остался лишь заброшенный белоснежный пляж, на котором продолжали дымиться костры, покачиваться на волнах перевернутые лодки и безмолвно стоять дома, половина которых оказалась сломана во время бегства эльфов. Радовало лишь одно — даже поддавшись панике, никто из них даже не посмотрел в сторону чащи, оставшись под защитой Менельмакара.

«И что ты будешь делать дальше, Оромэ?» — задавался вопросом я, не сводя взгляда с озадаченного Вала, чье сияние разом поблекло, отражая смятение, царившее в его душе.

Стоит отдать ему должное — вопреки своему неукротимому и дикому характеру, Айнур проявил мудрость, не став злиться на смертных существ. Вместо этого он спешился со своего исполинского Нахара, приказал свите опустить оружие и утихомирить лающих гончих, а сам медленно, шаг за шагом приблизился к ближайшим скальным гротам, где прятались самые смелые из миньяр.

Вала не стал использовать звуки, которые пугали эльфов своей мощью. Вместо этого он мягко раскрыл свое сознание, послав над озером волну такого чистого, ласкового тепла, что даже меня, старого воина, видевшего и испытавшего многое, проняло. Что уж говорить о юных квенди, еще слишком мало знающих о мире.

Именно этот жест доброй воли позволил Охотнику начать с ними разговор, быстро узнав всю правду о происходящем: о коварных Тенях, принимавших его уродливое обличие, о леденящем кровь ужасе, внушаемом им годами, и о сородичах, уходивших и возвращавшихся другими… Закрытыми и нелюдимыми, покрытыми ужасными, незаживающими шрамами.

Естественно, когда Владыка Охоты понял суть извращенного плана Мелькора, его прекрасное лицо исказилось от праведного, лютого гнева. На моих глазах Вала вновь взлетел в седло Нахара, вскинул тяжелое золотое копье, и над холмами Куивиэнен во второй раз громом разнесся яростный трубный рев его рога. Но теперь это был один простой приказ:

— Начать истребление Тьмы. Немедленно

То, что произошло дальше, было настолько невероятно, Белетэль, что я даже не уверен в своей способности передать хотя бы сотую долю происходящего. Просто в один момент Оромэ и его грозная кавалькада развернулись на месте и лавиной обрушились на темную чащу леса, где и скрывались неудачливые слуги Врага, на которых началась яростная и беспощадная охота.

Нет, не так… Это даже охотой назвать нельзя, ибо силы сторон были слишком неравны. С одной стороны — Вала Охоты, один из Аратар, которого боялся и ненавидел сам Мелькор, а с другой — тщедушные падшие майар, не способные даже света звезд выдержать. Да, они пытались сопротивляться, объединяя силы, выставляли против всадников целые стаи подвластных им монстров и плели защитные купола из удушливой болотной мглы, но всё это было бесполезно перед мощью первозданной Арды.

Исполинские псы Охотника с яростным рычанием вырывали бесплотные сгустки прямо из крон старых дубов, ломая их волю мертвой хваткой. Сами майар из свиты Оромэ мчались сквозь чащу со скоростью ветра, прошивая лесную тьму ливнями сияющих стрел, от которых слуги Мелькора с протяжным, полным боли воем испарялись прямо в воздухе, оставляя после себя лишь хлопья вонючей серой копоти. Сам Король Лесов шел в авангарде этого истребления, одним ударом испаряя любого врага и отправляя его в небытие.

«Невероятная сила», — думал я тогда, собственными глазами смотря на этот триумф и испытывая легкую зависть. Сам я в одиночку мог бы одолеть троих, ну, может, четверых теней, получив при этом пару неприятных травм, однако каждый майя из свиты Оромэ мог спокойно разобраться сразу с пятью. Про таких монстров, как Хуан и Нахар, даже говорить не стоит.

После такого начинаешь хорошо понимать, что даже если я силен по меркам эльфов, то в этом мире существуют десятки, если не сотни созданий, превосходящих меня в чистой силе. Хороший повод задуматься и окоротить собственное эго, которое у меня на фоне моих юных соплеменников сильно подросло.

Охота не продлилась долго. Считанные часы. После чего Великий Охотник Валар и его грозная свита покинули Куивиэнен так же стремительно, как и появились. Оромэ ушел, уводя свое лающее и сверкающее воинство обратно на Запад, но перед уходом он оставил квенди твердое, весомое обещание вернуться к ним вновь. Провожая взглядом оседающие клубы лазурного пламени, я стоял в тени гранитных валунов и с облегчением понимал: до конца моего дозора осталось совсем недолго.

История пока шла по описанному Профессором, поэтому не пройдет много времени, как на защиту Куивиэнен встанет армия Валинора, а сама армия Валар осадит Утумно, наконец-то очистив Средиземье от этой погани.

«Тогда-то мы и сможем уйти на юг, строить собственное королевство и ждать шанса окончательно похоронить все планы Мелькора», — довольно думал я, разнося своих потерявших сознание подопечных по лежакам и краем глаза наблюдая за происходящим на берегах залива.

Ведь, несмотря на произошедшее, мой дозор еще не был окончен. Да, Оромэ проделал хорошую работу, истребив большую часть слуг нашего общего врага, однако кому, как не мне, знать, насколько живучими и изворотливыми являются его творения.

«Уверен, там, где-то в глубоких норах и горных пещерах, все еще прячутся недобитые, ошалевшие от страха монстры и пара самых расторопных Теней», — думал я, на следующий день прогуливаясь по одной из чащ и находя характерные следы на земле и несколько отметин на деревьях. Именно на них я и продолжил свою охоту, лишь изредка посматривая в сторону залива, где вернувшиеся и пришедшие в себя эльфы начали восстанавливать порушенные дома.

Дальше время вновь потекло своим чередом. Квенди продолжили мирно жить на выделенных им землях, я — истреблять особо расплодившихся монстров, а мои ученики — осваивать воинскую науку. Единственным изменением, произошедшим после нахождения эльфов валар, стали частые визиты самого Вала Охоты, теперь отпугивающего самых сильных слуг Мелькора и ведущего длинные беседы с лидерами всех трех племен.

Те многое смогли ему рассказать, в том числе и про те странные стрелы, вылетающие из чащи и несмертельно ранившие некоторых особо сумасбродных эльфов. Естественно, Оромэ сразу заинтересовался подобным и даже несколько раз прочесал лесные чащи, силясь взять след.

Неудачно, поскольку каждый раз, слыша приближение его кавалькады, я заранее избавлялся от всех своих следов, применял ункалиму и безвылазно сидел в своем лагере, пока он вновь не ускачет на Запад.

— Еще слишком рано, Вечный Охотник, — каждый раз говорил я, глядя ему в спину. — Вы еще не одолели Великое Зло.

Правда, в один момент я уже было подумал, что меня поймали, когда на окраине нашего лагеря, где мои подопечные эльфы отрабатывали владение копьем, неожиданно послышались быстрые, уверенные шаги.

— Тихо… — приказал я им, схватившись за топор и начав накачивать его собственной силой. Вот только все мои опасения исчезли, когда из густых зарослей можжевельника бесшумно вышла высокая, статная фигура.

«Какой неожиданный сюрприз», — подумал я, опуская оружие и чувствуя, как на лице появляется радостная улыбка.

Ведь нежданной гостьей оказалась моя старшая дочь — Глориэль. Чтобы найти меня среди этих холмов, она проделала долгий путь, коего некоторые люди не проходят и за всю жизнь. Пыль долгих дорог осела на её плотном плаще, из-под которого поблескивали доспехи, выкованные её собственными руками, а на челе покоился изящный венец, сделанный так, дабы защищать её феа.

Мне не нужно было даже прислушиваться, дабы услышать, как все стоящие за моей спиной эльфы затаили дыхание. Все они, и женатые, и свободные, оказались поражены красотой моей старшенькой, которая в их глазах, наверняка, выглядела как настоящая богиня: высокая, элегантная, красивая и обладающая аурой, лишь немногим уступающей моей.

Сделав последние шаги вперед, она неторопливо сбросила тяжелую ношу на мягкую траву и ответила мне такой же радостной улыбкой.

— Ну здравствуй, родная, — тихо произнес я, шагнув ей навстречу и крепко обняв её за плечи. — Столько лет не виделись. Как ты?

— Здравствуй, папа, — ответила Глориэль, оставив на моей щеке легкий, целомудренный поцелуй, а её янтарные глаза блеснули мягким внутренним светом. — У нас все хорошо. Мама, как всегда, весела и здорова. Близняшки по уши в заботах, а сестры всё-таки довели тех потеряшек до нашего дома.

— Без потерь? — сразу осведомился я, невольно насторожившись.

— Без потерь. Повезло, что большая часть тварей либо ушла на север, либо забилась в самые глубокие уголки Харада, — тут же успокоила меня дочь, коротко рассмеявшись. — Скажу больше — они не сидят без дела. Пилят, строят, тешут гранит, учатся читать. Некоторые даже напросились в ученики к Варинде, увидев, как она управляется с мумакилами.

— Наверное, это Лиссиэль и Ильмари. Они всегда любили животных и даже к мясу отказывались прикасаться, — сказал я и, получив подтверждающий кивок, довольно рассмеялся. — Ты, кстати, не преуменьшай собственные успехи. Уверен, в том, что все так быстро нашли себе заботу есть и твоя заслуга.

Старшая дочь чуть смущенно опустила глаза, качнув головой:

— Это было просто. Особенно после сестер, которые вели себя точно так же, когда им было десять.

На что я лишь хмыкнул, отчасти признавая её правоту, а затем пригласил Глориэль к лагерному костру — отведать стряпни, приготовленной из настоящего, не оскверненного оленя, какого в Хараде не появится еще несколько десятилетий.

Естественно она даже не думала отказываться, с радостью последовав в лагерь.

Благодаря этому ступор, охвативший простых эльфов немного спал, и все последовали к огню, где разделили наш "скромный" обед, состоявший из сочной мякоти оленя, запеченной в специях и можжевельнике, и смогли нормально поговорить, хоть немного наверстав упущенное время.

Так Глориэль, подперев подбородок рукой, внимательно слушала мои рассказы о нашем затянувшемся дозоре, самом заливе, где пробудились все еще юные и наивные квенди, а также силе одного из Валар, с которым она, наравне со мной, была заочно знакома, своими глазами видев его сражение против Мелькора.

Сама же она с удовольствием делилась историями о долине, её успехах в кузнечном и ратном мастерстве, а также смешными ситуациями, которых за прошедшие тридцать лет набралось немало.

Правда, вскоре это превратилось в единоличный рассказ Глориэль о том, насколько прекрасен наш дом и какие возможности откроются перед эльфами, когда они прибудут туда, на что они лишь кивали и смотрели на нее круглыми от восхищения глазами.

«Все же она прирожденный оратор и лидер», — думал я тогда, сидя рядом и с гордостью посматривая на дочь. Что она, конечно, заметила и невольно покраснела, показав, что, несмотря на почтенный возраст (почти десять с половиной тысяч солнечных лет), она все еще осталась той юной девочкой, которую я носил на плечах и учил вязать венки под лучами Ормала.

Лишь из-за этого напрашивающийся сам собой разговор мы сознательно отложили, дав Глориэль возможность восстановить силы. Лишь на следующий "день", когда она смогла выспаться после долгой дороги, я подошел к ней и прямо спросил о причине, по которой она прибыла сюда.

— Я пришла сменить тебя, отец, — спокойно ответила она, поправляя снаряжение. — Ты слишком много времени провел вдали от дома. Теперь мой черед нести это бремя.

На что я лишь тихо вздохнул, ласково посмотрел на дочь и устало покачал головой:

— В этом больше нет никакой нужды, дорогая. Наш дозор и так почти закончен. Осталось лишь пара месяцев. От силы год.

— Но!.. — попыталась она было возразить мне, но я не дал ей этого сделать.

— Поэтому мы сделаем так, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза. — Сейчас ты хорошенько отдыхаешь после тяжелого пути, набираешься сил, знакомишься с нашими новыми подопечными, а затем уходишь обратно на юг, прихватив их с собой. Сама понимаешь: им нужен надежный проводник, способный как защитить их от опасностей, так и вылечить, если они получат раны.

Было видно — Глориэль пришлись не по нраву мои слова, и она уже было открыла рот, дабы возразить, но я лишь мягко коснулся её плеча и, повернувшись лицом к северу, произнес:

— Позволь мне остаться здесь. Я хочу своими глазами увидеть это. Как Куивиэнен наконец-то станет безопасным, а Валар одолеют Мелькора.

«Валар приготовились к бою и выступили из Амана во всем своем воинском величии, решив атаковать твердыни Мелькора и положить им конец. Мелькор никогда не забывал, что эта война велась ради эльфов и что они стали причиной его падения. Сами они, однако, в тех деяниях не участвовали и мало что знают о походе воинства Запада на Север в начале своих дней».

«Сильмариллион», глава 3, «О приходе эльфов и пленении Мелькора»

1088-1091 года Эпохи Древ. Спустя несколько месяцев.

Окрестности Куивиэнен, побережье Внутреннего моря Хелкар.

После ухода Глориэль с моими воспитанниками время начало тянуться невыносимо медленно.

Два года. Два долгих года по меркам Эпохи Древ мне пришлось просидеть в одиночестве на берегах Куивиэнена, наблюдая, как другие радуются, поют, играют и просто наслаждаются семейной жизнью.

«Не пытка, конечно, но все равно неприятно», — думал я тогда, жуя джерки из молодого оленя, сделанные в качестве развлечения.

Именно столько времени потребовалось валар, дабы сначала вообще проверить слова Оромэ. Из-за этого над заливом целый месяц висели Эонвэ, глашатай Манвэ, на пару с Ариэн Огненной, в тайне изучая существ, так похожих на их телесные воплощения. Лишь после этого, взвесив и оценив все услышанное, Манвэ велел начать подготовку к великому походу против Севера, ибо дольше тянуть было нельзя — теней у Вод Пробуждения с каждым годом становилось все больше, а в последний раз Оромэ вообще заметил неподалеку балрога.

«Как бы сам Мелькор сюда не пожаловал», — думал я с интересом, изучая тот кратер, что остался на месте сражения неудачливого падшего майа и одного из сильнейших Аратар.

Единственное, что меня искренне радовало за время моего одиночества, так это понимание, что мой новый народ, в отличие от людей, все же умеет учиться на собственных ошибках. Ведь за все два года, проведенных мной на том холме, где еще десять лет назад была вырыта землянка с круглыми окнами, дверями, мебелью и прочими удобствами, сделанными моими собственными руками из растущего неподалеку дерева, никто из квенди больше не предпринял попыток уйти в темные лесные чащи.

«Все-таки былой беспечности у них заметно поубавилось», — думал я, наблюдая за тем, как молодая мать втолковывает своему чаду, что за холмы залива выходить нельзя. — «Интересно, сколько же из них сгинуло в оригинале, прежде чем они усвоили этот урок?»

Однако в скором времени я сильно пожалел о собственных мыслях, ведь ни с того ни с сего произошло непредвиденное. В одну из "ночей", когда звездный свет казался особенно плотным, а большинство эльфов отправились спать, из той части лагеря, где жили в основном татьяр, тихо прикрыв плетеную дверь самого крупного домика, в полном одиночестве вышел молодой паренек. Сначала я даже не обратил на него внимания — просто очередной безымянный квенди, коих за последние тридцать лет стало несколько тысяч. Единственное, что выделяло его из толпы, были широкие, даже по меркам татьяр, плечи и серьезный взгляд серо-голубых глаз, словно он уже принял решение и не собирался его менять.

При этом направление, выбранное им, мне не нравилось от слова "совсем".

«Что он творит?» — подумал я, мгновенно подобравшись и плавно перехватывая рукоять своего любимого боевого топора, поскольку этот смертник шел точно в сторону лесной чащи, где его уже ждали.

Тьма, озлобленная, голодная и вновь вернувшаяся после недавнего рейда Оромэ, только и ждала такого подарка. Стоило одинокому эльфу скрыться среди густых зарослей горного папоротника, как из гнилой лощины навстречу ему бесшумно вышел варг, первый обнаруживший добычу.

«Зараза, не успеваю», — думал я, несясь со всех ног к этому юному самоубийце.

Который смог меня удивить. Мало того что не растерялся и не впал в ступор, когда перед ним оказался огромный, скалящий желтоватые клыки зверь, так он еще и поудобнее перехватил захваченное с собой копье с каменным наконечником и со всей силы воткнул его в глаз не готового к такому зверя.

В тот момент замерли все: я, сам погибший волк, остальные тени, кружащиеся вокруг. Все были настолько шокированы, что квенди, мирный и слабый квенди, смог в одно движение одолеть молодого и полного сил варга…

«Хотя, может, именно поэтому…» — подумал я, вновь беря разбег и стремительно приближаясь к этому уникуму, который недолго праздновал победу. Ведь на место отродья Мелькора пришел его истинный слуга.

Как ты уже догадалась, Белетэль, это был один из Теней — тех самые падшие майар, кои десятками гибли от рук Оромэ, но против обычных эльфов и зверей бывшие всесильными. Сам призрак не стал терять времени и, мгновенно взвившись над тропой, коршуном бросился на юного воина. Миг и он раскинул свои холодные, дымные щупальца, пытаясь затуманить его разум и утащить неожиданную добычу на далекий Север.

Тут уж паренек не смог показать свои былые чудеса смелости, послушно замерев, скованный леденящим ужасом. Глаза потухли, ноги ослабли, а пальцы бессильно разжались, отчего его окровавленное копье упало на землю. Он оказался один на один с самым настоящим кошмаром, которым матери до сих пор пугают детей, но на его счастье рядом оказался я.

«Сейчас кому-то будет больно», — ухмыльнулся я, ворвавшись на поляну и, напитав силой свой любимый топор, нанес мощный удар наотмашь.

— Кри-и-и-и!!! — взревело чудовище, чья сущность начала колебаться от одной лишь вспышки первозданного света, ослепляя его и не давая добраться до замершего квенди.

— Слабак, — фыркнул я, когда падший майар, наплевав на свою гордость бессмертного духа, попытался с протяжным, болезненным воем сжаться и сбежать отсюда.

Однако мой топор оказался быстрее.

Стоило тяжелому стальному лезвию, напитанному светом и феа, попасть по тени, как ее плоть начала сгорать, а душа — реветь от боли. Но этого было мало. Я мог развоплотить ее, обессилить, сделать так, чтобы она веками блуждала по окрестным землям, мечтая вернуться к своему господину… Что она рано или поздно точно сделала бы, принеся в будущем много горя.

Поэтому стоило разобраться с ней здесь и сейчас.

— Отправляйся в пустоту. В темное забвение, — начал говорить я сквозь зубы, схватив ее сущность в кулак и со всей силы сжав, не давая выскочить. — В то место, на которое ты сама себя обрекла, решив пойти против собственного Создателя и написанной им Музыки.

— Н-Е-Е-ЕТ!!! Не надо!!! — взвизгнула тень, но уже было поздно. Ее сущность оказалась сжата, а затем испепелена в свете изначального Светильника, выкинувшего ее далеко за пределы мира, в Авакум — изначальную Пустоту.

«Это, конечно, не убийство несветом, но как временное решение сойдет», — подумал я, облегченно выдыхая и отряхивая руку, с которой опал темный, маслянистый пепел.

С тьмой было покончено, а значит, пришло время разбираться с причиной произошедшего. Виновник прямо сейчас сидел на мху, пытаясь успокоить дыхание и не сводя с меня напряженного, полного опасения взгляда.

Зачем ты ушел из лагеря? — сразу спросил я, направив в его сознание жесткий, требовательный импульс осанвэ. — Я ведь ясно давал понять вашему народу: за пределами этих холмов вас ждет только смерть.

Юноша сглотнул, судорожно цепляясь пальцами за жесткую траву, но в его разуме не было страха. Напротив, его мысленный ответ прозвучал поразительно прямо и спокойно.

Я искал тебя, — ответил он, заставив меня замереть, а затем окинуть парня внимательным, полным подозрения взглядом.

Откуда? Откуда он мог узнать обо мне, если все вернувшиеся приносили клятву ни словом, ни делом, ни бездействием не выдавать правду обо мне? Неужели один из них нарушил запрет, обрекая свою душу на вечные страдания?

«Нет, я бы это точно заметил. Сложно пропустить смертного, у которого душа разрывается на части», — подумал я, сразу отбрасывая подобную возможность. Значит, оставалась иная вероятность.

Ты едва не нашел свою смерть, глупец, — сказал я ему, одним взглядом передав все мое недовольство, отчего тот невольно вздрогнул и отвел глаза. — Повторяю вопрос: почему ты нарушил запрет собственного народа?

Мой старший брат — Мирион, — ответил юноша, упрямо вздернув подбородок и посмотрев мне прямо в глаза. — Первый, кого ты спас от ужасов леса.

«Стоило догадаться», — подумал я, припоминая, что вышел он как раз из дома Таты.

Мирион дал мне клятву молчания, — холодно напомнил я, скрестив руки на груди. — Он не мог назвать моего имени сородичам у костров.

Он и не назвал, — отозвался паренек, поднимаясь на ноги. — Но я — его младший брат. Я вырос, слушая рассказы о том дне. Сначала от него, потом от остальных вернувшихся. Я давно понял: его спас кто-то невероятно сильный и добрый. Тот, кто с легкостью одолел тех, о ком остальные даже говорить боятся.

На что мне оставалось лишь устало покачать головой.

«Нашелся гений на мою голову», — подумал я, вновь обратившись к нему при помощи осанвэ. — Молодец, ты получил все свои ответы. Теперь забирай свое копье, приноси клятву и немедленно возвращайся обратно к кострам. Твое место там, среди своего клана.

Но юноша лишь медленно выпрямился и упрямо посмотрел на меня, перед этим бросив короткий взгляд на лезвие моего топора.

Нет, — твердо ответил он, заставив меня удивленно вздернуть брови.

Что значит "нет"? — спросил я и сделал шаг вперед, возвыясь над ним на две головы. — Я не спрашиваю тебя. Я отдаю приказ.

Я не вернусь туда, — твердо ответил паренек. — Там мне нет места. Нет пути, по которому я должен идти. Его отняли у меня. Я чувствую это…

Так найди себе новый путь. Жизнь есть перекресток тысяч разных дорог, и для выбора тебе не стоит рисковать собственной жизнью, — весомо произнес я, всеми силами стараясь выглядеть мудро и возвышенно. Получалось не очень. — Возвращайся.

Я хочу остаться здесь, на твоих дорогах, — он сделал шаг ко мне, почтительно, но упрямо заглядывая в глаза. — Хочу увидеть мир. Обрести силу. Услышать истории о былом, когда мой отец и остальные прародители все еще спали в земле.

И началось…

Я не знаю, как долго пытался переубедить этого упрямого мальчишку, задействовав весь свой талант оратора. Я просил, подкупал, уступал, напирал, угрожал и даже хотел применить силу, но это бы не сработало — без добровольно принесенной клятвы уже через несколько часов вся стоянка узнает обо мне. А затем Оромэ, а затем шпионы, а затем и сам Мелькор…

Поэтому приходилось обходиться более мягкими способами убеждения.

Прошу тебя, уходи. Уважь своего старшего брата, годами хранившего клятву молчания, — напоминал я ему, едва ли не топя его в собственных эмоциях и убеждениях, используя все возможности осанвэ. — Пойми, твое глупое желание причинит боль не только твоей родне, которая тебя потеряла, но и мне, не способному тебя защитить.

К сожалению, последнее было правдой лишь отчасти, поэтому этот наглый юнец вновь воспарял духом, и наш разговор заходил на новый круг.

Я не вернусь туда, — отвечал он резко и твердо, совсем позабыв о страхе передо мной. — Там, у воды, мне душно и слепо.

Там безопасность. Там знакомый звездный свет, — надавил я в ответ, не собираясь уступать. — Там твой клан.

Знаю… Знаю… — устало вздыхая, говорил он и вешал голову. — Но я не могу по-другому. Я хочу остаться здесь. Узнать, каков этот мир на самом деле.

И прежде чем я окончательно потерял терпение и перешел к более грубым способам убеждения, небеса разверзлись, и сквозь тонкую пелену облаков к земле спустились они — Майар Валинора, сияющие, грозные духи, чье появление мгновенно обратило в бегство всех тварей Мелькора.

— Зараза… — ругнулся я, быстро осознав, что здесь происходит.

Совет Валар наконец-то завершился, и они выслали к берегам Хелкара силу, способную защитить Первых Детей Илуватара от любых посягательств врага.

«Нужно бежать. Срочно», — подумал я и, схватив стоявшего рядом упрямца за шкирку, побежал в сторону Орокарни — самых отвесных и опасных восточных гор. Я прекрасно понимал, что такое число божественных духов с легкостью найдет мой дом, а значит, возвращаться обратно было бесполезно.

Так и случилось — прибывшие майар начали быстро занимать все ключевые высоты, скальные проходы и лесные опушки, выстраивая вокруг Куивиэнена сеть, способную найти и остановить любого вторженца. Сами айнур в большинстве своем предстали в образе величественных воинов, облаченных в монолитные доспехи из белого золота и тускло поблескивающего валинорского серебра, закутанных в плотные плащи, не дававшие любопытным эльфам увидеть больше положенного. В их могучих руках покоились тяжелые копья, чьи наконечники лучились первозданным светом, а на поясах висели широкие клинки, по сравнению с которыми наши с Глориэль творения выглядели если не жалко, то весьма блекло.

«Нам еще есть куда расти», — думал я, практически летя над лесной подстилкой и почти не обращая внимания на дрыгающегося и кричащего попутчика, не понимающего, что здесь происходит.

Тем временем не прошло и нескольких минут с нашего побега, как на вершинах холмов, кольцом окруживших бухту, зажглись исполинские лазурные факелы. Их пульсирующее, концентрированное пламя на многие мили разгоняло тьму и намертво сжигало тех немногих Теней, что решили затаиться и подождать подходящего случая.

«Глупцы», — фыркнул я, спиной чувствуя ту плотную, чистую силу, исходящую от этого божественного воинства. Уверен, даже Оромэ потратил бы много времени, пытаясь прорваться сквозь них. Что уж говорить о самых слабых из рода айнур?

Остановился я лишь через несколько часов, когда огни Куивиэнена скрылись за деревьями, а патрулирующие округу майар остались достаточно далеко, дабы нас точно не заметить.

«Фух… Как же я устал…» — выдохнул я, снимая ункалиму и позволяя своей силе спокойно изливаться в окружающий мир. Моему невольному спутнику с этим было легче — будучи мориквенди, видевшим только сияние звезд, его феа была слишком тусклой, почти сливаясь с окружающим лесом.

— Ну вот и всё, парень, — негромко произнес я с нескрываемым удовольствием, сбрасывая с себя надоедливый балласт. — Поздравляю тебя — мой дозор только что был окончен. Теперь у озера есть защитники посерьезнее меня.

И что теперь? — спросил он с помощью мыслеречи, в которой с легкостью угадывался восторг от того, в какой дали он оказался от дома, и одновременно с этим опасение, что я брошу его прямо здесь, в темном, незнакомом ему мире. — Что вы будете делать? Отправитесь в свой дом?

Нет, — ответил я и качнул головой, скинув свой рюкзак на землю и проверяя его содержимое, которое сильно порадовало. Палатка, спальник, запас еды на несколько месяцев, куча расходников — все, что могло мне пригодиться, если бы мою лежку раскрыли и пришлось срочно уходить. Не зря я столько готовился к худшему. — Домой мы с тобой отправимся позже, когда придет время. А сейчас наши тропы ведут в совсем другую сторону. Мы идем на северо-запад. В Белерианд.

Куда? — удивился парень, даже не обратив внимания на то, что я решил взять его с собой. Что поделать? Мы в ответе за тех, кого спасли, даже если изначально эта поговорка звучала немного иначе.

Это дикие и неизведанные земли, где прямо сейчас начинается одна из величайших войн Арды, — ответил я, устремив взгляд на запад, где прямо сейчас, если верить книгам, на берегах Невраста высаживались бесчисленные воинства Валинора. — Я хочу своими глазами увидеть ту великую бурю, которая скоро разразится на Севере. Хочу понять истинную силу западных владык. Хочу понять, достойны ли они моего доверия.

А я? — уточнил юный татьяр, обеими руками сжав свое копье, которое успел подобрать в последний момент.

У тебя два выбора: либо остаться здесь и своими силами вернуться на озеро, к родным, — сказал я, понимая, что брать с него клятву уже бесполезно, ибо больше ни один эльф не попадет в лапы слуг Мелькора. — Либо пойти со мной в дальние и неизвестные земли. Поверь, там ты увидишь многое, но шанс быть раненным в битве или погибнуть невероятно велик.

И это были не просто слова. Осанвэ хорошо справилось с тем, чтобы показать мальчишке, какие напасти его ожидают, начиная с тех же варгов, одного из которых он недавно убил собственными руками, и заканчивая могучими балрогами, любое столкновение с которыми будет для нас равноценно смерти.

Я… согласен, — решительно ответил он через некоторое время, заставив меня бросить на него уважительный взгляд. Он и вправду был готов отправиться со мной в путешествие, даже рискуя погибнуть или остаться калекой. Это заслуживало уважения.

«Прибавим к этому слишком "своевременное" прибытие майар и получим ответ, что все происходящее неспроста, — подумал я, доставая из сумки запасную куртку, сапоги и штаны, принесенные Глориэль. Парень смотрел на них как на настоящую магию, и лишь ментальный подзатыльник, сдобренный объяснением, как все это надевать, смог привести его в себя. — Уверен, все происходящее — часть задумки Эру, так что не стоит с этим бороться. Лишь беду на себя навлеку».

На этом наш разговор закончился, и мы вдвоем начали наше долгое, изнурительное путешествие на запад, в сторону благословенного (во всех смыслах) Белерианда.

* * *

Вначале, когда мы пересекали равнины Палисора, путь был достаточно тяжелым. Приходилось прямо на ходу обучать моего нового подопечного, который не знал ни как правильно бежать, ни как разводить костры, ни как охотиться, ни как правильно себя вести в месте, где на тебя в любой момент может выскочить самый настоящий монстр и сожрать за пару укусов. Приходилось останавливаться, разбивать лагерь и учить его, на собственном примере показывая, как нужно делать, постоянно используя метод кнута и пряника.

То есть бить палкой, когда этот засра… кхм, недалекий квенди делал очевидные или глупые ошибки, и хвалить за выполнение приказов. Слава Эру, парень оказался достаточно смышленым, поэтому причин для злости у меня было гораздо меньше.

Так мы и шли в сторону, где постоянно горел огонь, тряслась земля и гремели взрывы, пересекая бескрайние каменистые пустоши и мертвые, покрытые вековой гарью предгорья, пока суровая и еще не успевшая восстановиться Арда наконец не начала стремительно меняться.

Произошло это резко, стоило нам пересечь последние скальные перевалы Эред Луина. Там, на отрогах еще молодых гор, перед нами развернулась картина, заставившая даже меня замереть в глубоком изумлении.

«Это они… Первозданные леса», — подумал я, невольно вспомнив о тех древних чащах, росших тысячелетия назад под сиянием Светильников. Ибо представший перед нами оазис жизни разительно отличался от выжженного и покрытого гнилыми болотами Харада или Палисора.

Здесь, на северо-западе материка, израненная природа не просто медленно оживала под холодными искрами звезд… Нет, она бурно, сочно и стремительно расцветала, словно вновь оказалась под теплым, напитывающим ее сиянием Светочей.

«Значит, она уже прибыла сюда», — подумал я, проводя пальцем по коре мощного, пышущего жизнью дерева, которое даже по сравнению со своими сородичами с Куивиэнена выглядело как самый настоящий гигант.

Причиной такого чуда была не сила Варды, как это было в случае Вод Пробуждения, и не семена Келементари, разбросанные по берегам этого дикого края.

Нет.

Эти просторные, бескрайние леса и полноводные, чистые реки дышали лишь благодаря силе майа Мелиан, сильнейшей из слуг Валиэр Ваны и Эстэ, чьим аспектом была защита и благословение — самое то для восстановления опустошенных земель Средиземья.

Благодаря ей даже воздух Белерианда был густым, теплым и пах не болотной тиной, а ароматами дикого меда, свежей хвои и проснувшейся изумрудной листвы. Столетние могучие дубы и исполинские ясени вздымали свои кроны к серебряному небу, образуя живые, поющие на ветру зеленые чертоги, под сенью которых дикие звери больше не знали былого страха.

— Как же красиво… — прошептал мой подопечный, который подобно малому ребенку радовался каждой мелочи, не упуская возможности осмотреть каждое новое дерево или потрогать свежую траву, холодящую из-за выступившей на ней росы.

— Не спорю, — ответил я, стоя рядом и заведя руки за спину. — Только долго мы здесь не останемся. Нам нужно идти дальше, на северо-запад.

— Куда? — недоуменно воскликнул паренек, еще не обученный определять стороны света.

— Туда, — сказал я, ткнув пальцем за горизонт, где за сотни миль высилась первая цель нашего внезапного путешествия, объятая плотной вуалью из черной копоти и удущливого дыма.

Там, вдалеке, возвышался он — Тангородрим, трехглавый вулкан, на вершине которого располагалась вторая по значению цитадель Мелькора и его будущая столица, если верить книгам Профессора.

— Давай поспешим, — сказал я своему воспитаннику, прежде чем вновь перейти на бег и устремиться к цели. — Мы же не хотим пропустить первую крупную битву этой войны?

— Кхм… — он пытался было что-то ответить, но я его даже не слушал.

Ведь ноги послушно несли меня к Ангбанду — легендарному месту, где я своими глазами смогу оценить всю силу валар.