Понедельник, который остаётся навсегда (джен)

И тут я поняло, что я не одно.

Вокруг были другие. Я не видела их лица. Я чувствовало их, как чувствуешь теплоту воды, когда входишь в реку. Они были везде: под потолком, в стенах, в пылинках, танцующих в луче солнца. Их было много. Очень много. И все они когда-то были и людьми, и тиграми, и деревьями, и светом. Они не говорили словами, но я услышало вопрос. Чистый, как первый снег:

— Помнишь?

И я вспомнило.

Не только эту жизнь — а все. Не потому, что я пыталось. А потому, что память открылась сама, как дверь, в которую всегда мог войти, но забыл, где она.

Я вспомнило, как было женщиной в древнем городе, где пахло кедром и мёдом. Я растирала зерно между камнями и напевала песню без слов. Я ждала мужчину, который не пришёл. Я ждала его три дня, а потом перестала. Я высыпала еду за окно и легла спать. Наутро я проснулась другим человеком. Нет, не другим. Тем же — но без ожидания. И это было так легко.

Я вспомнило, как было солдатом. Я бежал по полю, и рядом падал тот, с кем мы час назад ели кашу из одного котелка. Я не успел испугаться. Копьё вошло в живот — не больно, больно было потом, когда я лёг на спину и увидел небо — не того «высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нём серыми облаками», которое позже так живописно в одной из своих книг описал мой сосед по имению. А чёрное, звёздное, равнодушное. Я подумало: «Как величественно». И умерло. И это было красиво.

Я вспомнило, как было тигром. Огромным, полосатым. Я шёл по снегу на мягких лапах, и снег скрипел. Впереди был запах оленя. Я не был голоден. Я просто хотел двигаться. Чувствовать, как работают мышцы под шкурой. Как дышит лес. Это было счастье — чистое, звериное, без единой мысли.

Я вспомнило, как было деревом. Я стояло на склоне холма триста лет. Я чувствовало, как сок поднимается по стволу весной, и это было слаще любого вина. Под моей корой жили муравьи. В моих ветвях пели птицы. Однажды в меня ударила молния, и я горело три дня. А потом выросло заново.

Я вспомнило, как было просто светом между жизнями. Тем самым светом, который люди видят на секунду перед тем, как закричать в первый раз. Долгим, тёплым светом, в котором нет ни боли, ни радости. Только покой. И этот покой был так хорош, что я могло бы остаться там навсегда. Но всегда находился тот, кто говорил: «Иди. Там интереснее».

— Выбирай, — сказали они сейчас.

И я посмотрело вниз, на землю. Сквозь крыши, сквозь бетон, сквозь провода — как будто мир вдруг стал прозрачным, как вода. Там, в одной из квартир, на продавленном диване, молодая пара держалась за руки. У неё еще не было большого живота — круглого, как луна. Она смеялась чему-то, что он только что сказал. Он целовал её в висок, и его губы задержались на секунду дольше, чем нужно для простого поцелуя. Но внутри неё, в тёплой темноте, зарождалось маленькое существо. Оно ещё не знало, что такое «я». Оно просто росло.

— Эту, — сказало я, даже не успев подумать. Слово вырвалось само, как вырывается имя любимого во сне. — Я хочу войти в этого ребёнка.

И тогда я поняло кое-что важное.

Я всё ещё помнило себя стариком. Я помнило вкус утреннего кофе, который пило всю жизнь. Я помнило свою дочь, которая плакала у кровати — сейчас она подняла голову и вытирала слёзы рукавом. Я помнило имя, которое носило восемьдесят три года. Я помнило всё. Но как только я войду в это новое тело — в этого ребёнка, который ещё даже не родился, — я всё забуду.

Не навсегда. Где-то глубоко, на дне, под всеми слоями памяти, это останется. Как остаётся вкус материнского молока, даже если ты вырос. Но я, которое сейчас думает этими словами, которая помнит, как пахло корицей в пятнадцать лет, исчезнет. Младенец закричит — и подумает, что его «я» началось только что. Что до него не было ничего.

Я замерло.

Время вокруг меня остановилось. Дочь застыла с рукавом у лица. Пылинки в воздухе замерли. Те другие — кто был вокруг — терпеливо ждали. Их терпение было бесконечным. Они уже проходили через это миллион раз.

— А если я не хочу забывать? — спросило я. — Если я хочу помнить, как звали мою жену? Если я хочу помнить, своих детей, что я уже жило?

Мне не ответили словами. Просто пришло понимание — мягкое, как мамина рука. Если я войду в новое тело со всей памятью прошлой жизни, я сойду с ума. Нельзя одновременно быть стариком, который потерял жену и оплакал её, и младенцем, который сосёт грудь и не умеет держать голову. Нельзя помнить смерть и учиться ползать. Нельзя помнить, рождение детей, и заново учиться улыбаться. Это не жестокость. Это милосердие. Это подарок.

— Значит, я умру по-настоящему? — спросило я. — Это «я» — то, которое сейчас здесь, которое помнит всё это — исчезнет?

И тогда я услышало Слово. Не звук — а Слово, которое прошло сквозь меня, как ветер сквозь листву.

— Нет. Ты просто перестанешь помнить, что было им. Но ты останешься. Ты всегда остаёшься. Память — это одежда. Ты меняешь одежду, но не перестаёшь быть собой. Ты сейчас — в одежде старика. Скоро ты наденешь одежду младенца. А потом — ребёнка, подростка, взрослого, опять старика. И каждый раз ты будешь думать, что это — всё. И каждый раз ты будешь ошибаться.

Я посмотрело на тело старика внизу. На свою дочь — она уже перестала плакать и теперь просто сидела, держа мою мёртвую руку в своих тёплых ладонях. На свои морщинистые руки, которые уже никогда не пошевелятся, никогда не погладят внучек по голове, никогда не зажгут огонь.

И вдруг я почувствовало не облегчение. Облегчение — это когда тебе становится легче, чем было. А мне стало легко. По-настоящему. Как будто из лёгких вынули тот колючий комок, который сидел там десятилетиями. Как будто я скинуло рюкзак, который тащило восемьдесят три года, даже не помня, что тащу.

Потому что я поняло: всё это время я боялось не смерти. Я боялось, что «я» перестанет звучать. Что наступит тишина — не та, в которой можно отдохнуть, а та, в которой ничего нет. Но оно не перестало. Оно звучало до того, как я вошло в того мальчика восемьдесят три года назад. Оно звучало до того, как я было тигром и деревом и светом. Оно будет звучать и тогда, когда этот новый ребёнок состарится, умрёт и снова станет выбором.

«Я» — это не память. «Я» — это тот, у кого память бывает. Память приходит и уходит, как дни недели. «Я» — это понедельник, который остаётся, даже когда неделя кончается.

Я посмотрело на живот той женщины. Он светился. Не метафорически — я реально видело свет, тёплый, золотистый, исходящий оттуда. И вдруг мне стало смешно. Потому что я вспомнило, как боялось первого дня в школе. Как боялось первого поцелуя. Как боялось, когда жена рожала. И каждый раз страх оказывался глупым. Каждый раз оказывалось, что бояться нечего.

— Знаете что? — сказало я тем, кто был вокруг. — А ведь это приключение.

Они не засмеялись — у них не было ртов. Но я почувствовало, что им смешно. Хорошо, тепло, по-доброму смешно.

— Я согласно забыть, — сказало я. И улыбнулось. Не горько, не мужественно — просто улыбнулось. Как улыбаются, когда знают, что сейчас будет что-то хорошее. — В конце концов, я уже столько раз это делало. Просто не помнила.

И я шагнуло в живот той женщины.

Это было похоже на ныряние в тёплую, густую реку. Свет снаружи померк, звуки стали далёкими-далёкими, как эхо в горах. Вокруг снова стало тесно и влажно, но теперь это было не мучительно, а уютно. Как в самом первом доме. Как в доме, который ты не помнишь, но твоё тело помнит.

Последнее, что я помню перед тем, как всё погасло — это был звук. Очень далёкий звук, пробившийся сквозь стенки матки, сквозь кожу, сквозь воду... Смех. Ребёнок смеялся. Или, может быть, это смеялось я — то старое я, которое уже начинало таять, как снег в апреле. Но таяние не было грустным. Это был снег, который превращается в воду, а вода — в реку, а река — в море, а море — в небо, а небо — в следующий снег.

А потом — темнота.

Не страшная. Не пустая. Тёплая, как одеяло, под которым спишь в холодную ночь.

А потом — свет.

Слепящий, белый, громкий. Холод ударил по коже — первый раз за девять месяцев. Воздух вошёл в лёгкие — и они закричали, потому что не знали, что делать с этим новым чудом под названием «дышать». Кто-то взял меня тёплыми руками. Кто-то плакал от счастья.

А потом я открыло глаза в первый раз.

Всё было расплывчатым, мокрым, незнакомым. Я увидело чьё-то лицо — большое, счастливое, бездонное. И в этом лице был целый мир.

И я подумало — без слов, просто ощущением:

«Ах вот оно что. Я не начиналось. Я просто проснулось. И кажется, впереди очень много интересного».