Путешествие (джен)

Хайлайнер Гильдии не был кораблём в том смысле, в котором это слово понимали пассажиры. Он не предлагал кают, салонов, обеденных залов или прогулочных палуб. Внутри его исполинского корпуса находился огромный стыковочный ангар — несколько сотен тысяч причальных мест, каждое из которых принимало фрегат так, как ладонь принимает монету. Фрегаты пристыковывались, фиксировались магнитными захватами, и с этого момента их пассажиры оставались на борту собственных кораблей до конца путешествия. Великие дома предпочитали именно такой порядок вещей: никаких чужих коридоров, никаких чужих слуг, никакой пищи, приготовленной неизвестно кем и неизвестно где. Собственный фрегат был территорией, каютой, крепостью — и единственным по-настоящему безопасным местом среди звёзд.

* * *

Планета встретила лайнер привычным зрелищем: густым промышленным небом, затянутым бурой дымкой нефтеперегонных комплексов, исполинскими заводскими башнями, которые с орбиты выглядели как кристаллы неизвестного минерала, выросшего из мёртвой почвы. Гьеди Прайм не делал вид, что является чем-то иным. Он был фабрикой, он был машиной, он был источником богатства рода Харконнен — и этим всё сказано.

Харконненский фрегат поднялся с поверхности тяжело, как это и подобало кораблю, несущему на борту больше людей, чем требовал протокол. Барон Владимир Харконнен не путешествовал налегке. Помимо обязательной делегации он взял полный взвод гвардии — двадцать четыре человека в чёрно-красных мундирах, отобранных лично Питером де Врие по критериям, которые ментату одному были известны. Среди них было несколько человек, чьи личные дела в реестрах отличались примечательной краткостью. Такая краткость обычно означала одно из двух: либо человек прожил очень скромную жизнь, либо кто-то позаботился о том, чтобы она выглядела таковой.

Барон поднялся на борту в большом кресле-антиграве, которое несли четверо безмолвных слуг. Тело его, раздутое до чудовищных размеров болезнью, которую он никогда не называл вслух, требовало постоянной поддержки, однако сам он, казалось, не испытывал по этому поводу ни малейшего стеснения. Напротив: он использовал своё физическое состояние как оружие. Люди, видевшие его впервые, тратили первые минуты на то, чтобы скрыть отвращение или удивление — и в эти минуты Барон изучал их с хирургической точностью.

За ним шёл Фейд-Раута.

Племяннику Барона было семнадцать лет — возраст, в котором большинство юношей ещё не знают, чем хотят заниматься в жизни. Фейд знал. Это читалось в том, как он двигался: с той текучей, почти ленивой грацией, которая даётся либо природой, либо многолетними тренировками, и которую Фейд получил обоими путями сразу. Красивый, темноволосый, с глазами, в которых за поверхностным весельем жила холодная внимательность.

Замысел Барона был прост в своей жестокой элегантности. Раббан — Зверь Раббан, как его называли, — уже который год выжимал из планеты и её населения всё возможное. Людей ломали, облагали непосильными налогами, убивали за малейшее неповиновение. Раббан делал это с удовольствием, потому что был тем, кем казался: грубым, жестоким и недалёким инструментом, лишённым воображения. Когда население Арракиса будет доведено до предела, Барон уберёт Раббана и пришлёт Фейда. Молодого, блистательного, великодушного по сравнению со своим предшественником. Люди, измученные годами террора, встретят его как спасителя и освободителя. Они будут благодарны. Они будут лояльны. И тогда Харконнены получат Арракис не как лен от Императора, а как преданную вотчину.

Питер де Врие замыкал процессию: бледный, с тонкими губами, окрашенными соком Сафо в цвет запёкшейся крови. Ментат двигался чуть позади Барона, всегда точно в нужном месте, он беззвучно шевелил губами.

Силой воли я привожу разум в движение.

Переменные складывались, вероятности вычислялись, план просчитывался на три хода вперёд, затем на пять, затем на десять.

Когда фрегат вошёл в стыковочный ангар и захваты с глухим лязгом зафиксировали его на причальном месте, Барон откинулся в кресле и долго смотрел в иллюминатор на серые внутренние стены хайлайнера.

— Они уже здесь? — спросил он наконец.

— Икс и Ричез — да, — ответил де Врие. — Атрейдесы — последние на маршруте. Каладан.

— Разумеется Каладан. — Барон позволил себе маленькую улыбку.

Барон посмотрел на племянника, стоявшего у противоположного иллюминатора с выражением вежливой скуки на лице.

— Фейд. Ты слышишь, о чём мы говорим?

— О том, что Атрейдесы присоединятся последними, — сказал Фейд, не оборачиваясь. — И о том, что это якобы что-то означает.

— Всё что-то означает, мой мальчик. Запомни это.

Фейд наконец повернулся. Улыбнулся — той улыбкой, которая не давала понять, что за ней стоит.

— Я запомню, дядя.

* * *

Иксианский фрегат был меньше харконненского, но выглядел так, словно каждый сантиметр его корпуса был продуман с той педантичной тщательностью, которую икситяне вкладывали во всё, что создавали. Никакой лишней массы. Никакой лишней поверхности. Только функционал, доведённый до совершенства.

Граф Мордекай Резеф — высокий, сухой человек лет шестидесяти с манерами академика и глазами торговца — поднялся на борт в сопровождении небольшой, но тщательно подобранной свиты. Гвардия Икса одевалась скромно: серые мундиры без лишних знаков различия, однако те, кто разбирался в подобных вещах, могли заметить, что двигались эти люди с профессиональной экономностью, характерной для бойцов, которым не нужно производить впечатление, потому что они знают, на что способны.

Ричез был третьим. Некогда соперничавший с Иксом в технологическом могуществе, теперь пребывавший в состоянии медленного, неизбежного упадка. Граф Иблин Ричез взошёл на борт своего фрегата с видом человека, знающего, что он уже не тот, кем был, но умеющего носить это знание, не сгибаясь. За ним — дочь, двое советников, казначей с лицом перманентно озабоченным, личный врач и гвардейский эскорт в потёртых, но безупречно подогнанных мундирах. Гвардейцев было всего двенадцать — меньше, чем у любого другого дома, — и это тоже что-то говорило о положении Ричеза, если уметь читать подобные знаки.

Делегация заняла своё место в ангаре.