Судьбоносная флешка (джен)

Борис Емельянович Чесноков, которого студенты за глаза называли «Чесноком» — то ли за резкий нрав, то ли за привычку «выжимать» из своих подопечных максимум, — был воплощением старой гвардии. Ему было пятьдесят три года, и он принадлежал к тому поколению, для которого искусство было служением, а не способом заработка. В его кабинете, пропахшем старой бумагой и сигаретным дымом, царил вечный полумрак. Плотные шторы, словно театральные кулисы, скрывали солнечный свет, создавая атмосферу таинственности и важности. На полках громоздились книги по теории кино, толстые тома сценариев, словно погребальные урны для нереализованных идей, и пыльные статуэтки, напоминавшие о давно ушедших победах. На стене висели старые плакаты к классическим фильмам, пожелтевшие от времени, на которых были запечатлены лица великих режиссёров, как будто они незримо присутствовали в кабинете, наблюдая за каждым шагом преподавателя, за каждым словом, сказанным им.

В своё время Чесноков был таким же студентом, как те, кого он обучал сейчас, с горящими глазами и верой в великое кино. Он помнил, как его научный руководитель, степенный, мудрый профессор прикладной режиссуры, Матвей Поликарпович Гнездилов, говорил ему, поглаживая свою густую седую бороду:

— Кино, Борис, это не просто картинки со звуком. Это разговор с вечностью. Вы не просто развлекаете, вы заставляете думать.

Эту философию, вбитую ему в голову ещё в 1985 году на четвёртом курсе режиссуры, когда ещё только начинающий Чесноков снял остросюжетный фильм про футболиста Сергея Назарова «Семнадцатый запасной» на манер американских боевиков, ставший за каких-то два месяца невероятно популярным и попавший в кинопрокат спустя месяц после его сдачи, Борис Емельянович пронёс через всю свою жизнь. Он помнил, как после премьеры его отец, бывший инженер, Емельян Васильевич, впервые обнял его и сказал:

— Я тобой горжусь, сынок. Ты делаешь то, что важно.

И этот момент стал для Бориса самой большой наградой. Он чувствовал, как сбылась его мечта, как его работа обрела настоящий смысл. Эйфория от признания, гордость отца, вкус успеха — всё это он хранил в себе, как драгоценное вино, которое с годами становилось только крепче.

Чесноков искренне верил, что каждый кадр должен нести в себе глубокий, философский смысл, а не просто щекотать нервы зрителя. И эту веру он пытался вбить в головы студентов с таким рвением, что порой это граничило с одержимостью, а иногда и с психическим насилием. Он был убеждён, что его жёсткость — это не прихоть, а необходимое зло, чтобы «вырастить» из неопытных студентов настоящих мастеров киноискусства.

Афанасий Дмитриев, несмотря на свой несомненный талант, часто раздражал Чеснокова. Его новомодная непунктуальность, маниакальное стремление к «оригинальности» любой ценой, бесконечные заученные псевдоинтеллектуальные жалобы на «общество потребления» и «сектантов» — всё это шло вразрез с незыблемыми принципами Бориса Емельяновича как режиссёра. Он видел в Афанасии яркий огонь, но этот огонь, казалось, был слишком хаотичным, недисциплинированным. Чесноков знал, что ему придётся приложить немало усилий, чтобы направить талант Дмитриева в нужное русло.

Опоздание Афанасия сегодня было последней каплей. Рабочий день Бориса Емельяновича подходил к концу, а он всё ещё не видел дипломного фильма своего студента. Уже в 16:40 Чесноков нервно потирал виски, чувствуя, как нарастает головная боль. Он ходил по аудитории с тремя тройками на номерной табличке на двери, словно лев в клетке.

— Вот послала Мельпомена студента на мою голову! — бурчал преподаватель, глядя на часы. — Медленный, как черепаха! Где его черти носят?! Он что, не понимает, что я здесь не просто так сижу, а жду его?! У меня, между прочим, дома семья, которую я очень люблю и ради которой работаю!

Мысли Бориса Емельяновича метались от раздражения к усталости. Ему хотелось поскорее закончить этот рабочий день, вернуться домой, обнять жену, которая уже наверняка приготовила ужин, и поделать с сыном уроки. Но нерадивый Дмитриев всё никак не появлялся. Пятидесятитрёхлетний преподаватель мысленно проклинал всё и вся, и уже через пять минут, когда стрелки часов показывали 16:45, дверь аудитории распахнулась, и в проёме появился запыхавшийся Афанасий Дмитриев.

— Здравствуйте, Борис Емельянович… Извините за опоздание.

Чесноков резко обернулся и смерил студента острым, как бритва, взглядом. В этом взгляде читалась не только злость, но и какое-то странное торжество.

— Как вы объясните своё опоздание, товарищ Дмитриев? У вас сегодня, если хотите знать, предзащита дипломного фильма!

Афанасий помялся, пытаясь отдышаться.

— Да, Борис Емельянович, я буквально только закончил монтировать.

— От моего рабочего дня осталось всего пятнадцать минут, — произнёс Чесноков, указывая на часы над доской. — Так что давайте пройдём в нашу студию, и вы мне покажете, что у вас получилось, без всяких формальностей.

Преподаватель и студент пошли по коридору в направлении университетской студии. Оная была небольшим, но функциональным помещением, где стены были увешаны звукоизоляционными панелями, а по углам стояли стойки со светом и штативами. Воздух был пропитан запахом нагретой техники и едва уловимым ароматом старого плёночного проектора. В этом запахе для Чеснокова была своя магия, своя ностальгия.

Они вошли в студию.

— Ну, Афанасий Александрович, давайте, — кивнул Чесноков на компьютерный стол.

Дмитриев, всё ещё немного запыхавшийся, торопливо достал флешку и вставил её в один из компьютеров. Чесноков, скрестив руки на груди, наблюдал за ним с нескрываемым нетерпением. Он уже предвкушал, как будет препарировать работу студента, находя малейшие недочёты, чтобы направить буйную энергию Афанасия в нужное русло.

Дмитриев произнёс:

— Хочу вам сразу сказать, Борис Емельянович, что в моём дипломном фильме скрыт такой подтекст, который не все, к сожалению, понимают. Я назвал своё произведение «Майкл против Новикова». Вот, пожалуйста, полюбуйтесь.

На мониторе замелькали кадры из фильма, напоминающего старые боевики. Чесноков смотрел на кадры, кивал, его глаза горели. Он видел, что студент старался, и работа была выполнена качественно.

— Всё прекрасно, Афанасий, я вижу ваши старания, внимание к деталям, — произнёс Чесноков, прерывая просмотр. — Однако, раз уж вы опоздали, то времени почти что нет.

Афанасий побледнел. Его пульс участился. Он же так старался, так спешил, чтобы успеть, а теперь ему говорят, что времени нет?!

— Борис Емельянович, я вас прошу, поймите меня правильно! — начал он, лихорадочно подбирая слова. — Вы же всё-таки мой научный руководитель как-никак. Сегодня утром я был на другом конце города, потому что одно дело требовало моего непосредственного присутствия, и только ближе к вечеру я добрался домой и практически второпях закончил монтаж. Я же не могу разорваться или клонировать себя. Да и даже если бы я спешил, я бы точно не успел.

Чесноков замахал руками, словно пытаясь отогнать полк назойливых мух:

— Успокойтесь, Афанасий, успокойтесь, я вас прекрасно понимаю. Я в ваши годы тоже был в такой ситуации, и ничего, мой тогдашний научный руководитель, между прочим, прекрасный человек, всё замял, и я отлично защитился. Так и в вашей ситуации. Я вижу огонь в ваших глазах, понимаю ваши старания и энтузиазм, поэтому предлагаю поступить следующим образом. Скиньте, пожалуйста, ваш дипломный фильм на мою флешку, а я дома посмотрю и сообщу вам результат.

Глаза Афанасия загорелись надеждой.

— Спасибо большое, Борис Емельянович! — выдохнул Дмитриев. — Я знал, что вы дадите мне шанс! Я всегда вас уважал, а теперь моё уважение к вам выросло ещё больше!

«Я знал, что ты поведешься, дурачок, — подумал Чесноков, сверкнув глазами. — Все вы, молодёжь, одинаковые. Думаете, что ваша «оригинальность» — это всё, что нужно. Но нет. Нужно ещё и уметь вовремя преклонить колено. Я помогу тебе, Афанасий. Но ты должен мне услужить. Иначе никак. Иначе я не буду рисковать своим временем и своей репутацией. Моя жена и сын — вот кто для меня сейчас важнее всего».

Чесноков хитро улыбнулся:

— Кстати, ещё кое-что. У меня дома маленький сын, вы об этом наверняка знаете, и мне бы хотелось его немного побаловать. Поэтому закиньте на флешку, помимо вашего дипломного фильма, ещё и немного мультфильмов.

— Без проблем, Борис Емельянович, можете на меня положиться.

— Замечательно! Уверен, вы меня не подведёте, Афанасий. Я, пока вы занимаетесь тем, что я попросил, вернусь в свой кабинет, мне надо кое-что оттуда забрать.

Чесноков положил перед Афанасием свою флешку и вышел из кабинета, оставив студента наедине с компьютером и собой.

Афанасий принялся орудовать с флешками, а в его голове роились совсем не лестные мысли о преподавателе. «Господи, как же меня достало лебезить перед Чесноком! — мысленно скрипел он зубами. — Он такой тормозной и придирчивый, да ещё и хвастается тем, что тащит на себе семью… Общество потребления, мать его… Смотрит на меня, как на идиота, а сам только что попросил мультики для своего Лёшки-говёшки! У меня на это нет ни времени, ни сил! Но что поделать, мне с ним, слава Богу, детей не крестить. Вот защищу диплом, выпущусь и забуду о нём и об этой шараге навсегда».

Студент ловко перетаскивал файлы, стараясь максимально быстро выполнить просьбу Чеснокова, чтобы поскорее отделаться от этой тягостной ситуации. Мысли о свободе и о том, что скоро он сможет сбежать от всего этого, придавали ему сил.

Вскоре Борис Емельянович вернулся.

— Ну как, Афанасий, вы справились? — спросил он, глядя на студента с каким-то энтузиазмом.

Дмитриев протянул ему флешку.

— Вот, Борис Емельянович, всё записано в лучшем виде.

Чесноков взял флешку и удовлетворённо хлопнул в ладоши.

— Я в вас не сомневался, Афанасий. Вы очень ответственный человек, хоть и непунктуальный. Надеюсь, что ваш фильм меня приятно удивит.

— Увидимся, Борис Емельянович, — произнёс Афанасий, чувствуя, как с плеч спадает огромный груз. Он поспешил из студии, вдыхая полной грудью воздух коридора. Предзащита, хоть и скомканная, была позади. Теперь оставалось только дождаться вердикта Чеснокова. В голове у него уже прокручивалась мысль: «Что он скажет? Понравится ли ему мой фильм?». Он всё ещё надеялся, что Чесноков увидит в его работе что-то большее, чем просто «скучный» пейзаж.