Судьбоносная флешка (джен)

Республика Безбашмак, обдуваемая ветрами с Каспия и приграничных степей России и Азербайджана, была землёй контрастов. Эта земля, словно искусно сшитое лоскутное одеяло, вобрала в себя культуры и языки, создав уникальную, порой абсурдную мозаику бытия. Здесь, на улицах, можно было услышать гул восточных базаров и степенную речь, напоминающую о европейской строгости, увидеть мечети, что соседствовали с православными храмами, а в воздухе витала смесь ароматов плова, шашлыка и свежескошенной травы. Все это делало Безбашмак не просто географическим местом, а живым, дышащим организмом, постоянно меняющимся и никогда не стоящим на месте.

В самом сердце Безбашмака, в городе Ипинбас, с его витиеватыми, насквозь пропитанными пылью улицами, раскинулся Советский район — мрачный и монументальный памятник ушедшей эпохе и её причудливым архитектурным фантазиям. Кирпичные гиганты пятиэтажек, с их осыпавшейся местами штукатуркой и выцветшими балконами, казались застывшими во времени великанами, а узкие дворы-колодцы, эхом отдающие крики играющих детей, хранили в себе истории нескольких поколений, словно тайные архивы.

Внутри этого района, как сокровенный уголок, спрятался квартал, прозванный Маленькой Литвой. Его прозвали так неслучайно: после распада СССР многие переселенцы из Прибалтики, в основном литовцы, осели здесь, принеся с собой тишину, размеренность и запах свежего хлеба, смешивавшийся с ароматом цветущей вишни. Этот запах, наполняющий улицы весной, всегда казался народу, живущему здесь, запахом дома, напоминанием о чём-то чистом и вечном, что осталось далеко за горизонтом, но навсегда отпечаталось в сердце. Именно здесь, в этом оазисе спокойствия, 8 марта 1994 года, в семье Александра Леонидовича Дмитриева, нефтяника с мозолистыми руками и строгим, но проницательным взглядом, и Марии Семёновны Клюкиной, певицы местного ансамбля с голосом, способным растопить лёд и заставить душу петь, появился на свет мальчик Афанасий.

С самого детства Афанасий был не похож на других. Пока сверстники, сбившись в крикливые ватаги, гоняли пыльный мяч по дворам, оставляя за собой облака серой пыли, и пугали голубей, прячась в тени многоэтажек, он предпочитал сидеть у окна. Он не просто смотрел, он видел. Там, в тишине комнаты, пахнущей старыми книгами, запылёнными от времени, и весенней сиренью из палисадника, он представлял себя не просто мальчиком, а могущественным режиссёром, а прохожих — актёрами его грандиозного, невидимого спектакля. Он часами вглядывался в обшарпанные стены домов, где каждый скол штукатурки казался ему не дефектом, а частью истории, запечатлённой временем, ловил обрывки чужих разговоров и сплетал их в замысловатые сюжеты, в которых старый дворник, подметающий улицу, оказывался секретным агентом, а строгая соседка-учительница, спешившая куда-то с авоськой, — известной поэтессой, что тайно писала стихи о несчастной любви.

Однажды, когда Афанасию было семь лет, он сидел у окна, наблюдая за старым дворником, который скрупулёзно, медленными движениями подметал листья. Мальчик вдруг представил, как из-за угла дома выезжает чёрная машина, и двое в тёмных костюмах выходят из неё. Они протягивают дворнику портфель, а тот, даже не взглянув на них, лишь кивает и продолжает подметать. Афанасий хихикнул. В его голове это был тайный обмен, а дворник, казавшийся таким простым, был не кто иной, как связной, передающий важную информацию. Эта игра в «подсмотренные истории» была его личным миром, куда не было доступа ни у кого.

Родители, поглощённые своими делами — отец пропадал на промыслах, возвращаясь с запахом солярки, въевшимся в кожу, и усталостью в глазах, мать гастролировала по сёлам и городам, оставляя после себя шлейф цветочных духов и мелодий — не всегда замечали эту необычную склонность сына. Но они, не раздумывая, поощряли его тягу к знаниям и творчеству, видя в этом не причуду, а искру.

— Главное, чтобы душа пела, — часто повторяла мать, обнимая мальчика, и в её голосе звенели нотки, отзывавшиеся в его сердце.

— И чтобы голова работала, — добавлял отец, похлопывая сына по плечу, и в его строгом взгляде читалась гордость.

Дом Дмитриевых был не просто жилищем, а настоящим храмом искусства, наполненным книгами и музыкой, которые только подпитывали воображение Афанасия. Он запоем читал приключенческие романы, погружаясь в миры отважных героев и коварных злодеев. Мать, заметив его увлечение, делилась секретами своего искусства, рассказывая, как музыка способна не просто звучать, но и передавать эмоции, создавать атмосферу и управлять чувствами зрителя.

— Вот послушай, — говорила она, ставя пластинку с оперой, которая наполняла комнату величественными звуками. — Это не просто звук. Это история, рассказанная нотами. Чувствуешь, как меняется настроение? Сначала тревога, потом — надежда…

Именно тогда в голове Афанасия зародилась идея о кино как о высшем синтезе искусств, способном рассказывать истории с непередаваемой глубиной. Он мечтал о большом экране, о тёмном зале, наполненном незнакомцами, о том, как его творения будут вызывать смех и слёзы, заставлять задуматься и, возможно, меняться.

Когда пришло время выбирать университет, Афанасий не колебался. Факультет режиссуры Государственного университета культуры имени Антона Пулемётова в Ипинбасе стал его единственным выбором. Он поступил без труда, поразив приёмную комиссию своей нестандартной подачей и пылающими глазами, когда представлял снятую на телефон короткометражку о том, как человек идёт к реке и рефлексирует. На самом деле это был сам Афанасий, который снимал себя во время прогулки к речке Башмачке. Он запечатлел не просто себя и свою рефлексию, свой разговор с самим собой, но и своё внутреннее состояние, свою душу, и комиссия это увидела. Афанасий был словно губка, готовая впитать в себя всю информацию, которая могла помочь ему творить. Он мечтал о том дне, когда его имя появится в титрах очередного фильма, и это чувство было слаще, чем любой успех, достигнутый в реальной жизни.

Афанасий был полон энтузиазма, готов впитывать каждое слово преподавателей, особенно своего будущего научного руководителя — преподавателя прикладной и профессиональной режиссуры Бориса Емельяновича Чеснокова. Борис Емельянович, высокий и грузный, с добродушным лицом и хитрым прищуром, казался ему не просто преподавателем, а настоящим мастером, хранителем тайных знаний, гуру, который мог провести его по лабиринтам киноискусства. В первые годы обучения Афанасий буквально растворился в студенческой жизни, проводя дни и ночи в студиях, осваивая тонкости монтажа, написания сценариев и постановки света. Он был одержим кино, и каждый новый проект был для него вызовом, возможностью проявить себя.

— Я смотрю, ты прописался в монтажной студии, — шутила однокурсница, Даша Ефремова из группы Р-45-3-12, и Афанасий лишь улыбался в ответ, не замечая усталости, словно она была его невидимым спутником.

Однако к последнему курсу что-то изменилось. Возможно, это была неизбежная рутина, или накопившаяся усталость от бесконечных дедлайнов и требований. Эта перемена началась незаметно, словно ржавчина, разъедающая металл.

Афанасий начал замечать, как его первоначальный пыл сменяется раздражением, а вдохновение — ощущением не творческого порыва, а тяжкого бремени. Он стал меньше спать, больше пить кофе, а его руки, которые в начале ловко управляли мышью и горячими клавишами в Sony Vegas Pro, теперь казались непослушными. Борис Емельянович, которого Дмитриев когда-то боготворил, стал казаться ему медлительным и придирчивым, воплощением бюрократии и неповоротливости, которую Афанасий так презирал.

Однажды Афанасий показывал Чеснокову очередной черновой материал для фильма. В тот момент, когда он нажал на кнопку воспроизведения в плеере, и на экране появился унылый пейзаж запада Ипинбаса с зеленью Даниловского луга, Борис Емельянович вальяжно развалился в кресле напротив рабочего студийного компьютера. Он смотрел на экран, как на что-то глубоко ему неприятное, и его хитрый прищур превратился в брезгливое выражение.

— Афанасий Александрович, — бубнил он, словно перемалывая слова, — вот это что за ерунда? Что за халтура? Вы зачем здесь два кадра с зеленью подряд поставили? Это же… Это же просто скучно! Зритель, сука, уснёт к чёртовой матери уже на второй минуте! Как так можно-то, еби вашу мать?! Вы мне что тут, Тарковского так пародируете, что ли?!

Афанасий поперхнулся воздухом. Его сердце бешено заколотилось. Он же так старался! В его голове прокрутились все бессонные ночи, потраченные на то, чтобы найти тот самый ракурс, тот самый свет, который передаст меланхолию и тишину, что были так важны для его героя. Он вспоминал, как стоял у реки на закате, ловя последний луч солнца, как ждал, пока ветер стихнет, чтобы записать идеальную тишину.

— Борис Емельянович, это смысловая пауза, чтобы… — начал было Афанасий, пытаясь объяснить свою задумку, в которую он вложил очень много. Ему очень хотелось, чтобы преподаватель, снявший несколько десятков фильмов и бывший его кумиром, понял его.

— Какая на хрен пауза?! Вы о чём вообще говорите?! — перебил студента Чесноков, не давая закончить. — Ваш зритель, Афанасий — это современный человек! У всех больше развито клиповое мышление! Ему нужен экшн, смена кадров, эмоции! Как у Балабанова какого-нибудь или Бондарчука! А у вас унылый пейзаж! На хрена мне ваши рефлексии?!Переделывайте!

Афанасий сжал кулаки. Он чувствовал, как в нём поднимается злость, обжигающая горло. Он же так старался! Он потратил на эту «ерунду» бессчётные часы, пытаясь передать тишину и меланхолию своего героя, а для Бориса Емельяновича это было просто «скучно». В голове Афанасия мелькнули слова, которые он не раз слышал от Чеснокова: «Кино — это искусство монтажа, искусство ритма!». Ирония ситуации душила его.

Дмитриев чувствовал себя загнанным в угол, задыхающимся от постоянного давления и необходимости соответствовать чужим ожиданиям, которые, как ему казалось, не имели ничего общего с его собственным видением. Его дипломный фильм, боевик «Майкл против Новикова», который он задумал как глубокое произведение о противостоянии эмоционального обозревателя из низов Интернета и токсичного топового видеоблогера, превратился в тяжкий груз, требующий бесконечных правок и переделок, которые, по сути, искажали его первоначальную задумку. Монтаж стал настоящей пыткой, каждый кадр отнимал силы, а мысль о скорой защите вызывала лишь приступ паники. Он всё чаще задумывался, что, возможно, режиссура — не его призвание, но отступать было уже некуда. Ведь Афанасий отдал этому искусству столько сил и времени! И что он скажет родителям, которые так гордились его выбором? Он слышал в своей голове голос мамы: «Главное, чтобы душа пела…» — и чувствовал, как его душа вместо пения кричит дурниной от усталости: «Господи, я уже заебалась! Когда это дерьмо закончится?!».

В день предзащиты, 21 мая, двадцатидвухлетний Афанасий оказался по делам на другом конце Ипинбаса. Он жил в квартире родителей, которые в его двадцатилетие переехали из Ипинбаса в Пирсагат, на юг республики, на постоянное место жительства. Это было для него и благом, и проклятием: с одной стороны, он получил полную свободу, с другой — на него легла ответственность за оплату счетов и поддержание порядка, на что у него практически не было ни сил, ни времени. Из-за поездки монтаж его многострадального детища затянулся почти до вечера.

Афанасий, закончивший дела, мчался по улицам, проклиная и себя, и университет, и весь мир. Сжимая в потной руке, засунутой в карман джинсов, свою флешку, он чувствовал её вес, как вес всего своего будущего. Ему казалось, что каждый прохожий осуждающе смотрит на него, а сигналы машин сливаются в один сплошной раздражающий гул. В голове студента прокручивались все слова Чеснокова, которые тот твердил по сотне раз за сессию совместного просмотра черновиков, его едкие замечания, и паника нарастала. Афанасий спотыкался, едва не падая на асфальт, но тут же выпрямлялся, продолжая свой безумный бег.

Наконец, в 16:20, горе-режиссёр поставил последнюю точку в своём творении. Время поджимало. В комнате Афанасия, где пахло вчерашней пиццей, старым кофе и нервами, царил полный беспорядок. Оглядев свой рабочий стол, заваленный исписанными листами сценариев, объедками и ненужными дисками, он схватил белую флешку, на которой был его фильм.

Наспех сохранив проект и перерендерив файл, Афанасий трясущейся рукой вставил флешку в USB-порт компьютера, перетащил файл с заменой в корень флешки, а затем, перед нажатием кнопки «Извлечь устройство», задумался. Времени на тщательную проверку материала просто не было, как и, собственно, сил. В его голове стучала лишь одна мысль: успеть, не опоздать на предзащиту, чтобы Чесноков не разорвал его за непунктуальность.

— Да ну его в пизду! — выдавил он из себя, вытащив флешку, даже не дождавшись сообщения о возможности безопасного извлечения. Этот легкомысленный жест, который он не раз совершал, не придавая ему значения, в этот раз был пропитан отчаянием.

«Бля, ты бы знал, как я заебался, Андрюх! — написал Дмитриев ВКонтакте своему одногруппнику по направлению «Прикладная режиссура» Андрею Орехову. — Это говно монтировать самостоятельно — просто жопа. Надо было кому-нить отдать, чтоб самому не маяться!».

Афанасий не ждал понимания, он лишь хотел выплеснуть своё отчаяние. Но Орехов, конечно же, не блистал оригинальностью. Его отписка о том, что нужно адаптироваться и к таким ситуациям, как отсутствие монтажёра, только подлила масла в огонь раздражения Дмитриева.

«Да я понимаю, но ты сам-то как? У тебя всё нормально?» — написал Орехов.

«Что нормально? Ни хера не нормально! Мне от твоих слов о том, что надо адаптироваться, легче не станет! Я хочу, сука, нормального монтажёра!» — ответил Афанасий, стуча по сенсорной клавиатуре телефона, словно выбивая слова из себя.

«Афоня, ты же мастер на все руки. Ты должен уметь всё, что делаешь», — отписался Орехов.

Афанасий после столь «дебильной» отписки бросил телефон на кровать, почувствовав, как волна бессильной злости захлёстывает его. Усы Афанасия, только начавшие густеть, топорщились с каждым его вздохом, словно у разъярённого кота. В этот момент ему хотелось только одного — стереть из памяти последние несколько дней, проведённые в бесконечной борьбе с Sony Vegas Pro, и очнуться уже после защиты, с заветным дипломом в руках. В голове мелькнула мысль о том, что, возможно, этот фильм не стоит всех этих мучений, что, может быть, он просто не создан для этого. Но отступать было поздно. Защита была назначена на июнь, и он обязан был показать достойный результат, несмотря ни на что. Он встал, потянулся, чувствуя, как ноет каждый мускул, и снова взглянул на свою флешку с фильмом, затем глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.

— Будь что будет, — пробормотал он, засовывая флешку в карман джинсов. Ему предстояла долгая дорога в университет, и каждая минута была на счету. Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь, и пошёл по лестнице, словно на эшафот, к своему будущему, которое было так туманно и неопределённо. Он почувствовал, как флешка в кармане прижимается к его бедру. В этот момент она казалась не просто носителем данных, а якорем, тянущим его на дно, и в то же время единственным спасательным кругом, способным вытащить его из этого болота.

Афанасий вышел на улицу, и его глаза устало оглядели привычный пейзаж. Он вдруг почувствовал, как все эти улицы, дома, люди, которых он когда-то видел, как героев своего фильма, стали казаться ему чужими, равнодушными декорациями. Он больше не видел в них историй. Они были просто кирпичами и бетоном, а он сам — просто студентом, бегущим на последнем издыхании.

Борис Емельянович Чесноков, которого студенты за глаза называли «Чесноком» — то ли за резкий нрав, то ли за привычку «выжимать» из своих подопечных максимум, — был воплощением старой гвардии. Ему было пятьдесят три года, и он принадлежал к тому поколению, для которого искусство было служением, а не способом заработка. В его кабинете, пропахшем старой бумагой и сигаретным дымом, царил вечный полумрак. Плотные шторы, словно театральные кулисы, скрывали солнечный свет, создавая атмосферу таинственности и важности. На полках громоздились книги по теории кино, толстые тома сценариев, словно погребальные урны для нереализованных идей, и пыльные статуэтки, напоминавшие о давно ушедших победах. На стене висели старые плакаты к классическим фильмам, пожелтевшие от времени, на которых были запечатлены лица великих режиссёров, как будто они незримо присутствовали в кабинете, наблюдая за каждым шагом преподавателя, за каждым словом, сказанным им.

В своё время Чесноков был таким же студентом, как те, кого он обучал сейчас, с горящими глазами и верой в великое кино. Он помнил, как его научный руководитель, степенный, мудрый профессор прикладной режиссуры, Матвей Поликарпович Гнездилов, говорил ему, поглаживая свою густую седую бороду:

— Кино, Борис, это не просто картинки со звуком. Это разговор с вечностью. Вы не просто развлекаете, вы заставляете думать.

Эту философию, вбитую ему в голову ещё в 1985 году на четвёртом курсе режиссуры, когда ещё только начинающий Чесноков снял остросюжетный фильм про футболиста Сергея Назарова «Семнадцатый запасной» на манер американских боевиков, ставший за каких-то два месяца невероятно популярным и попавший в кинопрокат спустя месяц после его сдачи, Борис Емельянович пронёс через всю свою жизнь. Он помнил, как после премьеры его отец, бывший инженер, Емельян Васильевич, впервые обнял его и сказал:

— Я тобой горжусь, сынок. Ты делаешь то, что важно.

И этот момент стал для Бориса самой большой наградой. Он чувствовал, как сбылась его мечта, как его работа обрела настоящий смысл. Эйфория от признания, гордость отца, вкус успеха — всё это он хранил в себе, как драгоценное вино, которое с годами становилось только крепче.

Чесноков искренне верил, что каждый кадр должен нести в себе глубокий, философский смысл, а не просто щекотать нервы зрителя. И эту веру он пытался вбить в головы студентов с таким рвением, что порой это граничило с одержимостью, а иногда и с психическим насилием. Он был убеждён, что его жёсткость — это не прихоть, а необходимое зло, чтобы «вырастить» из неопытных студентов настоящих мастеров киноискусства.

Афанасий Дмитриев, несмотря на свой несомненный талант, часто раздражал Чеснокова. Его новомодная непунктуальность, маниакальное стремление к «оригинальности» любой ценой, бесконечные заученные псевдоинтеллектуальные жалобы на «общество потребления» и «сектантов» — всё это шло вразрез с незыблемыми принципами Бориса Емельяновича как режиссёра. Он видел в Афанасии яркий огонь, но этот огонь, казалось, был слишком хаотичным, недисциплинированным. Чесноков знал, что ему придётся приложить немало усилий, чтобы направить талант Дмитриева в нужное русло.

Опоздание Афанасия сегодня было последней каплей. Рабочий день Бориса Емельяновича подходил к концу, а он всё ещё не видел дипломного фильма своего студента. Уже в 16:40 Чесноков нервно потирал виски, чувствуя, как нарастает головная боль. Он ходил по аудитории с тремя тройками на номерной табличке на двери, словно лев в клетке.

— Вот послала Мельпомена студента на мою голову! — бурчал преподаватель, глядя на часы. — Медленный, как черепаха! Где его черти носят?! Он что, не понимает, что я здесь не просто так сижу, а жду его?! У меня, между прочим, дома семья, которую я очень люблю и ради которой работаю!

Мысли Бориса Емельяновича метались от раздражения к усталости. Ему хотелось поскорее закончить этот рабочий день, вернуться домой, обнять жену, которая уже наверняка приготовила ужин, и поделать с сыном уроки. Но нерадивый Дмитриев всё никак не появлялся. Пятидесятитрёхлетний преподаватель мысленно проклинал всё и вся, и уже через пять минут, когда стрелки часов показывали 16:45, дверь аудитории распахнулась, и в проёме появился запыхавшийся Афанасий Дмитриев.

— Здравствуйте, Борис Емельянович… Извините за опоздание.

Чесноков резко обернулся и смерил студента острым, как бритва, взглядом. В этом взгляде читалась не только злость, но и какое-то странное торжество.

— Как вы объясните своё опоздание, товарищ Дмитриев? У вас сегодня, если хотите знать, предзащита дипломного фильма!

Афанасий помялся, пытаясь отдышаться.

— Да, Борис Емельянович, я буквально только закончил монтировать.

— От моего рабочего дня осталось всего пятнадцать минут, — произнёс Чесноков, указывая на часы над доской. — Так что давайте пройдём в нашу студию, и вы мне покажете, что у вас получилось, без всяких формальностей.

Преподаватель и студент пошли по коридору в направлении университетской студии. Оная была небольшим, но функциональным помещением, где стены были увешаны звукоизоляционными панелями, а по углам стояли стойки со светом и штативами. Воздух был пропитан запахом нагретой техники и едва уловимым ароматом старого плёночного проектора. В этом запахе для Чеснокова была своя магия, своя ностальгия.

Они вошли в студию.

— Ну, Афанасий Александрович, давайте, — кивнул Чесноков на компьютерный стол.

Дмитриев, всё ещё немного запыхавшийся, торопливо достал флешку и вставил её в один из компьютеров. Чесноков, скрестив руки на груди, наблюдал за ним с нескрываемым нетерпением. Он уже предвкушал, как будет препарировать работу студента, находя малейшие недочёты, чтобы направить буйную энергию Афанасия в нужное русло.

Дмитриев произнёс:

— Хочу вам сразу сказать, Борис Емельянович, что в моём дипломном фильме скрыт такой подтекст, который не все, к сожалению, понимают. Я назвал своё произведение «Майкл против Новикова». Вот, пожалуйста, полюбуйтесь.

На мониторе замелькали кадры из фильма, напоминающего старые боевики. Чесноков смотрел на кадры, кивал, его глаза горели. Он видел, что студент старался, и работа была выполнена качественно.

— Всё прекрасно, Афанасий, я вижу ваши старания, внимание к деталям, — произнёс Чесноков, прерывая просмотр. — Однако, раз уж вы опоздали, то времени почти что нет.

Афанасий побледнел. Его пульс участился. Он же так старался, так спешил, чтобы успеть, а теперь ему говорят, что времени нет?!

— Борис Емельянович, я вас прошу, поймите меня правильно! — начал он, лихорадочно подбирая слова. — Вы же всё-таки мой научный руководитель как-никак. Сегодня утром я был на другом конце города, потому что одно дело требовало моего непосредственного присутствия, и только ближе к вечеру я добрался домой и практически второпях закончил монтаж. Я же не могу разорваться или клонировать себя. Да и даже если бы я спешил, я бы точно не успел.

Чесноков замахал руками, словно пытаясь отогнать полк назойливых мух:

— Успокойтесь, Афанасий, успокойтесь, я вас прекрасно понимаю. Я в ваши годы тоже был в такой ситуации, и ничего, мой тогдашний научный руководитель, между прочим, прекрасный человек, всё замял, и я отлично защитился. Так и в вашей ситуации. Я вижу огонь в ваших глазах, понимаю ваши старания и энтузиазм, поэтому предлагаю поступить следующим образом. Скиньте, пожалуйста, ваш дипломный фильм на мою флешку, а я дома посмотрю и сообщу вам результат.

Глаза Афанасия загорелись надеждой.

— Спасибо большое, Борис Емельянович! — выдохнул Дмитриев. — Я знал, что вы дадите мне шанс! Я всегда вас уважал, а теперь моё уважение к вам выросло ещё больше!

«Я знал, что ты поведешься, дурачок, — подумал Чесноков, сверкнув глазами. — Все вы, молодёжь, одинаковые. Думаете, что ваша «оригинальность» — это всё, что нужно. Но нет. Нужно ещё и уметь вовремя преклонить колено. Я помогу тебе, Афанасий. Но ты должен мне услужить. Иначе никак. Иначе я не буду рисковать своим временем и своей репутацией. Моя жена и сын — вот кто для меня сейчас важнее всего».

Чесноков хитро улыбнулся:

— Кстати, ещё кое-что. У меня дома маленький сын, вы об этом наверняка знаете, и мне бы хотелось его немного побаловать. Поэтому закиньте на флешку, помимо вашего дипломного фильма, ещё и немного мультфильмов.

— Без проблем, Борис Емельянович, можете на меня положиться.

— Замечательно! Уверен, вы меня не подведёте, Афанасий. Я, пока вы занимаетесь тем, что я попросил, вернусь в свой кабинет, мне надо кое-что оттуда забрать.

Чесноков положил перед Афанасием свою флешку и вышел из кабинета, оставив студента наедине с компьютером и собой.

Афанасий принялся орудовать с флешками, а в его голове роились совсем не лестные мысли о преподавателе. «Господи, как же меня достало лебезить перед Чесноком! — мысленно скрипел он зубами. — Он такой тормозной и придирчивый, да ещё и хвастается тем, что тащит на себе семью… Общество потребления, мать его… Смотрит на меня, как на идиота, а сам только что попросил мультики для своего Лёшки-говёшки! У меня на это нет ни времени, ни сил! Но что поделать, мне с ним, слава Богу, детей не крестить. Вот защищу диплом, выпущусь и забуду о нём и об этой шараге навсегда».

Студент ловко перетаскивал файлы, стараясь максимально быстро выполнить просьбу Чеснокова, чтобы поскорее отделаться от этой тягостной ситуации. Мысли о свободе и о том, что скоро он сможет сбежать от всего этого, придавали ему сил.

Вскоре Борис Емельянович вернулся.

— Ну как, Афанасий, вы справились? — спросил он, глядя на студента с каким-то энтузиазмом.

Дмитриев протянул ему флешку.

— Вот, Борис Емельянович, всё записано в лучшем виде.

Чесноков взял флешку и удовлетворённо хлопнул в ладоши.

— Я в вас не сомневался, Афанасий. Вы очень ответственный человек, хоть и непунктуальный. Надеюсь, что ваш фильм меня приятно удивит.

— Увидимся, Борис Емельянович, — произнёс Афанасий, чувствуя, как с плеч спадает огромный груз. Он поспешил из студии, вдыхая полной грудью воздух коридора. Предзащита, хоть и скомканная, была позади. Теперь оставалось только дождаться вердикта Чеснокова. В голове у него уже прокручивалась мысль: «Что он скажет? Понравится ли ему мой фильм?». Он всё ещё надеялся, что Чесноков увидит в его работе что-то большее, чем просто «скучный» пейзаж.

Борис Чесноков, ощущая приятную тяжесть флешки в кармане пиджака — залог спокойного вечера и, возможно, интересного фильма — направился к станции метро Пулемётовская. Эта станция, названная в честь заслуженного работника культуры советского Безбашмака, Афанасия Пулемётова, славилась своими скоростными поездами. Не то чтобы Чесноков был любителем острых ощущений, но возможность быстро добраться до дома после утомительного рабочего дня была весьма кстати.

Борис Емельянович закинул в турникет жетон, привычно щёлкнувший в прорези, и прошёл к поездам.

Подземный гул нарастал, смешиваясь с голосами толпы и объявлениями диктора, чья монотонная речь вечно сообщала о прибытии и отправлении поездов. Чесноков, как настоящий режиссёр, подмечал детали: вот женщина с огромной сумкой, похожей на контрабандный чемодан, спешит на свой поезд; вот студентка в очках, погружённая в книгу, не замечает никого вокруг. Каждый человек был потенциальным персонажем, каждая ситуация — сценарием. Но сейчас в его голове крутился только один сюжет — тот, что лежал в его кармане на крошечной чёрно-синей флешке, обещавшей интеллектуальные баталии и, возможно, даже нотки тарантиновской брутальности.

— Прибывает электропоезд на второй путь! — начал чеканить матюгальник над тоннелем. — Будьте осторожны. Не забывайте свои вещи в вагонах и на станциях метрополитена!

Поезд, словно гигантский стальной червь, вынырнул из темноты тоннеля, скрежеща тормозами и обдавая Чеснокова волной тёплого, затхлого воздуха. Двери с шипением открылись, и толпа ринулась внутрь, напоминая собой бушующий океан. Борис Емельянович, человек неторопливый и предпочитающий избегать суеты, подождал, пока основная масса схлынет, и лишь потом неспешно вошёл в вагон. Внутри царил привычный для метрополитена коктейль из запахов: пота, вчерашних пирожков с яйцами и чего-то терпкого, как армейский одеколон или французский парфюм.

Чесноков нашёл свободное место у окна, откуда мог наблюдать за мелькающими огнями тоннеля, будто за кадрами собственного фильма. Его мысли уже были дома, где ждала любимая семья и, конечно, загадочный фильм Афанасия. Он представил, как Лёшка, его девятилетний сын, будет с восторгом смотреть мультики, а он сам будет оценивать мастерство своего подопечного, помечая в уме каждый удачный кадр и каждую спорную сцену. Предвкушение этого вечера согревало его изнутри, словно горячий чай с мёдом.

— Осторожно, двери закрываются! — объявил матюгальник в вагоне. — Следующая станция — Трудовая.

Вагон тронулся, погружая Чеснокова в лёгкую дремоту, смешанную с ожиданием. Он предвкушал этот вечер, полный сюрпризов, будь то шедевр Дмитриева или очередное доказательство того, что молодому поколению ещё учиться и учиться.

* * *

Дома Чесноков скинул туфли и прошёл в арку гостиной. Из кухни доносился запах выпечки и чего-то жареного. Жена Бориса, семейный психолог Татьяна Николаевна Чеснокова, явно готовила ужин.

— Танюш, приготовь, пожалуйста, яичницу, — попросил Борис Емельянович, вешая на стул за деревянным столом свою сумку. — Я кушать хочу. И думать о высоком.

Словно по волшебству, из соседней комнаты вынырнул девятилетний рыжий Лёшка, сын Бориса Емельяновича, с растрёпанной шевелюрой и блестящими от предвкушения глазами.

— Папа, а можно с тобой кино посмотреть? — спросил мальчик.

Отец улыбнулся:

— Привет, Лёшка! Конечно, можно, сынок! Садись, устроим семейный просмотр фильма. А потом будешь мультики смотреть.

— Ура! — Лёшка подпрыгнул от радости.

Борис Емельянович, ещё не успевший до конца расслабиться после метро, с улыбкой покачал головой. Он любил эти моменты: домашний уют, смех сына, запах еды с кухни, улыбку жены. Всё это было его тихой гаванью, куда он стремился после бурных морей университетских страстей.

Он проследовал в гостиную, где стоял старенький, но надёжный телевизор. Рядом с ним, на тумбочке, мирно дремал видавший виды DVD-плеер, который теперь служил верой и правдой для просмотра файлов с флешек. Чесноков аккуратно вставил флешку в разъём.

— Так, сынок, сначала посмотрим фильм, а потом уже твои мультики, — сказал он, пытаясь совместить приятное с полезным.

Лёшка устроился на пушистом ковре перед телевизором, подперев голову руками. Его взгляд был прикован к экрану, словно он уже предчувствовал что-то необычное. Борис Емельянович занял диван, чуть в стороне, чтобы лучше видеть реакцию сына. Он нажал на кнопку воспроизведения, и комната погрузилась в ожидание.

Уже на середине фильма, наполненного каким-то тарантиновским эффектом, невероятной драмой и динамикой, присущей в основном американским боевикам и приключенческим фильмам, Чесноков начал восхищаться, что показывал до этого только глазами и улыбкой.

— Какой же сногсшибательный фильм! Этот философский подтекст, этот монтаж… Ну, Афанасий прямо молодец! Я даже не ожидал! — начал говорить преподаватель.

Лёшка устремил на отца озадаченный взгляд.

— А я ничего не понял, пап, — честно сказал он. — Вот честное слово, не понял. Может, я вообще не смыслю в артхаусе или в кино в целом?

— Подрастёшь — поймёшь, сынок, — улыбнулся Борис Емельянович.

В это время на экране один из героев, видеоблогер Майкл Онегин, в миру Михаил Онегин, воплощённый товарищем Афанасия, Матвеем Ледовских, вещал с акцентом, звучавшим как что-то среднее между одесским говором и голосом английского лорда, завершая обзор контента на YouTube-канале поверженного врага в рамках рубрики «Онегин разбирает», пока только что вылезший из шкафа и вооружённый монтировкой ютубер Дмитрий Новиков в исполнении самого Дмитриева, одетого, как Дуглас Уокер, любимый Афанасием обзорщик кино, известный как Ностальгирующий Критик, раненный в грудь, шагал к врагу в комнату:

— Большое спасибо за пRосмотR этого видео, я надеюсь, что вам понRавилось. Пишите комментаRии и обязательно подписывайтесь на мой канал. Хотелось бы немного подытожить: ДмитRий Новиков — это очеRедная клоунская мRазь, котоRая пRосто обязана отпRавиться в небытие. Он позициониRует себя как талантливый контентмейкеR, но вместо этого он пRосто беRёт и засиRает своих пациентов в обзоRах и как-то дискRетитиRует их. А вот у меня всё наобоRот, я пRиношу в ИнтеRнет действительно качественный контент, пRодукт, котоRый нужен обществу и за котоRый люди готовы платить!

— Какой на хер качественный контент?! — загремел Новиков, заходя в комнату, где сидел враг, и занося монтировку.

Чесноков в эйфории выключил фильм, не дожидаясь развязки, и объявил:

— Ладно, там всё равно хэппи-энд будет, я думаю. Новиков грохнет Онегина, и всё вернётся на круги своя.

Он направился мыть руки, произнося по пути:

— Фильм просто высший класс. Однозначно поставлю ему «отлично» на защите! Вот это я понимаю, настоящее, мужское кино, не для всех!

Пока сын смотрел «Ну, погоди!» в безбашмакском дубляже, Татьяна подсела к ужинающему мужу и спросила:

— Борь, как дела на работе? Я вижу, ты уставший какой-то.

— Да нормально. Студент, правда, немного задержался, но это ерунда. Вон фильм какой снял, ты видела, наверное.

Под аккомпанемент полного спектра эмоций и крик Волка, упавшего с обрывком перерезанной верёвки в мотоцикл милиции, дублированного Андреем Пулемётовым: «Бэр, чектынбэ!» («Ну, погоди!»), Чесноков засмеялся, словно о чём-то вспоминая.

— Мне этот Дмитриев напоминает меня в молодости, Тань, — произнёс он. — Мне страшно нравится его энтузиазм. Глаза, блин, горят, ух! Прям как факел в Москве на Олимпиаде в 1980-м! Он, конечно, непунктуальный, что жутко раздражает, однако много понимает. Чувствую, выйдет из него толк, настоящий режиссер. Вот только чуть побольше дисциплины, и цены ему не будет. А пока я ему помогу, как когда-то мне мой научник…

Татьяна лишь улыбнулась, кивая. Ей было ясно, что муж снова нашёл себе «подопечного», в котором видит себя, а это значило, что ближайшие дни в их доме будут наполнены разговорами о высоком искусстве и, конечно, новыми «гениальными» идеями Бориса Емельяновича, которые, как правило, всегда заканчивались либо громким успехом, либо грандиозным фиаско, достойным отдельной главы в их семейной хронике.

Шло время, и Афанасий, будучи перфекционистом, по рекомендациям Чеснокова вносил правки в монтаж фильма. Каждый день был похож на предыдущий: бессонные ночи, кофе вёдрами и бесконечные переходы между кадрами, словно он перебирал песчинки в огромных часах. Он доводил до совершенства каждую деталь, каждый звук, каждый переход. Мысли о грядущей защите не давали покоя, но уверенность в том, что его «Майкл против Новикова» станет шедевром, придавала сил. Афанасий верил, что теперь-то уж точно всё будет гладко. Он предвкушал момент, когда его творение, наконец, увидит свет, а он сам получит заветный диплом.

И вот, 16 июня, когда он отправил Борису Емельяновичу финальный монтаж, студент наконец выдохнул. В груди Афанасия словно бы чувствовалось какое-то облегчение.

Уже вечером Афанасий получил от Чеснокова в Telegram отписку, полную энтузиазма:

«Афанасий, посмотрел Ваш фильм. Мой вердикт: всё прекрасно, я даже готов поставить Вам «отлично» на защите. Сама защита будет проходить в аудитории 237 на следующей неделе, в пятницу, 24 июня. Состоится в 10:10».

Афанасий, приятно шокированный, отписался преподу:

«Спасибо, Борис Емельянович! Мне очень приятно!»

У студента уже не стучало в висках. Ему скорее казалось, что он спит и видит приятный сон. Мир расцвёл новыми красками, и даже стены квартиры казались теперь декорациями к счастливому финалу. Он чувствовал себя героем, преодолевшим все преграды, и предвкушал грядущий триумф. Сон Дмитриева стал немного спокойнее.

* * *

Наконец наступило долгожданное утро 24 июня. Афанасий проснулся рано, задолго до будильника, с чувством лёгкого волнения, смешанного с предвкушением. Сегодня тот самый день, когда он станет дипломированным специалистом, режиссёром! Он позавтракал, натянул свой лучший костюм, который, казалось, ждал этого дня дольше, чем сам Афанасий. Перед выходом он обвёл взглядом свою комнату, проверяя, всё ли на месте.

— Так, надо только флешку не забыть... — лихорадочно напомнил Дмитриев сам себе. Ему совсем не улыбалось обламываться в самый ненужный момент.

Вспомнив, что у него две одинаковых флешки — и для университета, и для чего-то личного, Афанасий стал ругать не столько себя, сколько тех, кто делает одинаковые флешки, как под копирку, и рассуждать:

— Вот ведь долбаное общество потребления! Наклепают одинаковых флешек, а я сиди да гадай, на какую что записывал! Я помню, что на одну из флешек я записывал клип, в котором я снимался, для друга. На какую я фильм-то записывал? На эту, кажется... А где тогда вторая? В столе, наверное? Ладно, времени нет разбираться, Чеснок меня четвертует, если на защиту опоздаю!

Афанасий схватил со стола флешку, на которой, как он подумал, был фильм, сунул её в джинсы и вышел из квартиры, попутно схватив сумку и зонт.

* * *

Как только Дмитриев зашёл в университет, перед аудиторией он увидел своих однокурсников.

— Привет, Афонь, — поздоровалась Айгерим Хазиева из его группы, Р-45-2-12. — Живой хоть? Мы уж думали, ты передумал гением становиться.

— Ыгы, — коротко кивнул Афанасий. — Волнуюсь жесть как. А ты как? Готова?

Айгерим лишь пожала плечами, и в её глазах мелькнула тень, которая, если бы Афанасий был менее поглощён собой, могла бы многое рассказать о предстоящем дне. Он же лишь кивнул, нервно поглаживая карман, где лежала его судьбоносная флешка.

Уже в аудитории студенты сидели, смотрели фильмы друг друга, выслушивали вопросы комиссии и ответы на них. Так отсмотрели двадцать фильмов.

Наконец преподаватель основ постановки сцены, статный Василий Викторович Коробкин, объявил:

— Итак, уважаемые присутствующие, я бы хотел сюда пригласить Афанасия Александровича Дмитриева, студента группы Р-45-2-12. Афанасий, прошу вас.

Дмитриев прошёл к трибуне и начал речь:

— Уважаемые члены комиссии, уважаемые присутствующие. Фильм, который я бы хотел вам представить, можно сказать, выстрадан моими потом и кровью. Я два раза изменял сценарий, всё откладывал и переносил, но фильм всё же отснят и готов увидеть свет. Называется он «Майкл против Новикова», и я уверен, философский подтекст моей работы будет понятен вам с самого начала. Прошу внимания.

Он воткнул флешку в компьютер и запустил видео.

Заиграл лёгкий фанк, на фоне которого звучали... стоны и поцелуи. Спустя полторы минуты по аудитории прокатился сначала неловкий, а затем раскатистый смех, который никак не мог относиться к философскому подтексту «Майкла против Новикова». Афанасий, в свою очередь, почувствовал, как мир вокруг него начинает медленно, но верно рушиться.

«А чего все ржут-то, я не пойму? Что-то не так?» — пронеслось в голове Дмитриева.

Он взглянул на экран, где увидел не совсем пристойный видеоряд под фанковую песню в исполнении дуэта братьев Пулемётовых и ахнул, но вовремя кликнул по крестику проигрывателя, смущённо оглядывая аудиторию.

«Быштык! (Блядь!) Твою мать! Опять прокол… Кажется, я всё-таки взял не ту флешку! Ой, что сейчас будет… Меня четвертуют, распнут на монтажной линейке! А Чесноков… Чесноков меня сожрёт!» — снова мысленно прозудел Афанасий.

Чесноков, находившийся в аудитории как наблюдатель и главный оценщик, поднялся из-за последней парты второго ряда.

— Дмитриев! Вашу ж мать через три канавы и двадцать семь заборов, что происходит?! — закричал он, тыча в режиссёра-неудачника пальцем.

Смех сразу умолк. Чесноков прошагал к трибуне и окинул присутствующих виноватым взглядом.

— Прошу прощения, уважаемые коллеги, всё в порядке, произошла маленькая неувязочка, — произнёс он, а затем зло посмотрел на Дмитриева: — Идёмте в коридор!

Уже в коридоре Борис Емельянович начал распекать Дмитриева:

— Дмитриев, объясните, что это было?!

— Борис Емельянович, я… — начал было Афанасий.

— Головка от часов «Заря»! — оборвал его Чесноков. — Это безалаберность, халатность и неуважение к факультету, уважаемым людям и ко мне лично!

Афанасий начал объясняться:

— Борис Емельянович, я флешки перепутал. Видите ли, в чём дело, у меня две одинаковых флешки, которые я постоянно путаю. Видимо, я взял ту флешку, где был записан этот клип, который я случайно включил. Этот клип был записан для моего друга, который хотел оригинально провести свидание с девушкой.

Чесноков махнул рукой, прерывая жалкие оправдания.

— Какое мне дело до ваших друзей и их девушек?! Не желаю ничего слушать, идите в деканат! — его голос был холодным, как лёд, предвещая неминуемую расплату.

Совсем уж погрустневший Дмитриев, словно осуждённый, с поникшей головой зашёл в деканат и надтреснуто сказал:

— Здравствуйте, Андрей Семёнович. Вот, меня Чесноков к вам на растерзание послал.

Декан Андрей Семёнович Сковородкин, грузный мужчина с печальными глазами, оторвался от бумаг. Он вздохнул, поправляя очки.

— Афанасий Александрович, — начал декан, и в его голосе проскользнула нотка усталости, — я, честно говоря, не хотел бы вас отчислять. Вы талантливый парень, потенциал есть. Да и Борис Емельянович, несмотря на свою… эксцентричность, всегда вас хвалил. Но вот это… — он неопределённо махнул рукой в сторону коридора, откуда всё ещё доносились приглушённые голоса. — Ректор, Василий Николаевич Верёвкин, человек старой закалки. Услышит он об этом и… будет в ярости. Вы же понимаете, репутация университета, все дела.

Декан встал, подошёл к окну и несколько секунд смотрел на двор, словно ища там ответы.

— В сложившейся ситуации, — продолжил он, повернувшись к Афанасию, — у меня, по сути, остаётся только один вариант, который хоть как-то позволит вам избежать… ну, самого худшего. Я могу предложить вам взять академический отпуск. На год. Передохнёте, переварите всё. А потом, через год, сможете восстановиться и попробовать снова.

Сковородкин вновь вздохнул.

— Это, конечно, не идеальный выход. Но это лучше, чем… ну, вы поняли. Подумайте над этим, Афанасий Александрович. Думаю, это будет самым разумным решением для всех.

— Андрей Семёнович, как же так?! — уже рыдая, закричал Дмитриев.

Он опустился на пол и заплакал в три ручья. Сковородкин что-то говорил, но Афанасий не слушал его.

В один момент у Дмитриева будто сорвало резьбу, и он в ответ на один из успокаивающих комментариев декана зло выплюнул сквозь зубы:

— Знаешь что, Сковородкин?! Пошёл ты в жопу! И Чесноков туда же! И вся эта шарага тоже! Чтоб вы подавились своим «высоким искусством»!

И в этих словах был весь его гнев, вся боль, всё разочарование, накопившиеся за годы творческих мук и бюрократических препон. Он встал, вытер рукавом слёзы и, не оглядываясь, пошёл прочь из деканата, из университета, из своей прошлой жизни. Флешка, с которой началась эта катастрофа, всё ещё лежала в его кармане, став не якорем спасения, а символом краха.

Афанасий Дмитриев, студент факультета режиссуры в Государственном университете культуры имени Антона Пулемётова, был отчислен прямо во время защиты диплома по причине собственной халатности. Отчисление обрушилось на него, как гром среди ясного неба, оставив после себя лишь горькое послевкусие несбывшихся надежд и жгучее чувство несправедливости. Он остался без диплома, без заветной корочки, которая, как ему казалось, была единственным пропуском в мир большого кино.

Первые дни после отчисления были наполнены отчаянием и злобой. Афанасий проклинал систему образования Безбашмака, беспощадную бюрократию, ненавистного Чеснокова и даже самого себя. Он метался по квартире, словно загнанный зверь, выбрасывая в окно старые конспекты, раскадровки, монтажные планы и разорванные сценарии. Мечта, которой он жил, обернулась кошмаром, и он чувствовал себя опустошенным, словно перемотанная кинопленка.

— Проклятое общество потребления! — со смесью злости и грусти бурчал Дмитриев, сидя на кровати. — Я флешки всего-навсего перепутал, а меня сразу на отчисление! Почему у нас в Безбашмаке такая тупая система образования?! Неужели они думают, что какая-то корочка может стать для кого-то ключом к освоению какой-либо специальности? А этот Чесноков… Возомнил себя примерным отцом, квалифицированным преподавателем и режиссером номер один, важничает ходит! Да никакой он не примерный отец и не квалифицированный преподаватель, а ноль без палочки! И фильмы его — шлак помойный! А я ещё поклонялся этой трущобной крысе в облике преподавателя…

Словно что-то вспомнив, он выплюнул из себя:

— Нет уж, я не сдамся!

И в этом возгласе было что-то новое. Не просто гнев, а решимость. Не просто отчаяние, а предчувствие перемен. Отчисление, которое должно было его сломить, наоборот, стало катализатором. Афанасий, словно феникс из пепла собственных ошибок, начал перерождаться. Он понял, что мир не заканчивается на стенах университета и что диплом — это всего лишь бумажка, а не приговор.

Он поднялся с кровати, ощущая прилив новой, незнакомой энергии. Впереди была неопределенность, но теперь она не пугала, а, скорее, манила возможностями.

* * *

Так и случилось. Афанасий Дмитриев, студент-неудачник из Безбашмака, перечеркнувший свою кинематографическую карьеру нелепой случайностью, не просто не сломился, а восстал из руин. Он переехал в Россию, конкретно в Новосибирск, словно беглец, и с новой, невероятной энергией поступил на юридический факультет Новосибирского государственного университета, что удивительно, на четвёртый курс без закрытия академической разницы. Отчаянная попытка забыть о кино? Возможно. Но она обернулась неожиданным успехом. Он с отличием получил диплом магистра юриспруденции и стал преподавателем уголовного права на этом же факультете.

— Итак, уважаемые студенты, далее разберём такую тему, как классификация преступлений… — говорил Афанасий, теперь уже строгий, но справедливый преподаватель, стоя перед студентами. Его голос звучал уверенно, а взгляд, хоть и стал серьёзнее, по-прежнему сохранял тот самый огонь, который когда-то подмечал Чесноков.

Отслужив в вооруженных силах Российской Федерации, Афанасий, словно закалённый металл, пошёл ещё дальше. Он стал служить в полиции со званием старшего лейтенанта, которое получил, подкупив начальство. Это было то поприще, которое оказалось для него досягаемым, где он мог применять свою аналитику и остроту ума. Возможно, именно здесь, на страже закона, он нашёл своё истинное призвание, далёкое от камер и монтажных столов.

Так прошли 2017 и десять месяцев 2018 года.

Только в сердце нашего горемыки до сих пор теплилась надежда получить злосчастный режиссёрский диплом, к которому он так стремился…

* * *

Однажды снежным вечером ноября 2018 года Афанасий, отведя последнюю пару по уголовному праву, вышел из университета, дошёл до автобуса и направился к своей девушке, Ксении Зайцевой, бывшей модели и художнице, ранее также снимавшейся в рекламе. Они с Ксюшей начали встречаться в июле, и их отношения были для Афанасия той самой тихой гаванью, где он мог отдохнуть от перипетий жизни и воспоминаний о несбывшихся мечтах.

Из размышлений Дмитриева вырвал рингтон на телефоне, сделанный им из его кавера на композицию Epitaph из игры Castlevania 3. Он достал телефон.

— Алло?

— Афанасий, а ты где? — послышался в трубке нежный голос Ксении.

— Да, Ксюш, скоро буду, — ответил Афанасий, и на его лице появилась лёгкая улыбка.

Он положил трубку и продолжил свой путь до дома, наслаждаясь тишиной снежного вечера.

В сквере рядом с Центральным парком, напоминавшем ему о посещении Алматы в шестнадцать лет, Афанасий дышал свежим воздухом, пока шёл.

К преподавателю-полицейскому подошёл со спины некий гопник в чёрной куртке.

— Слышь, фраер, закурить не будет? — спросил гопник, в говоре и акценте которого Афанасий уловил очень явственно что-то украинское.

Афанасий обернулся и ответил:

— Извините, не курю.

— Ах, не куришь, сука?! — завёлся гопник и двинул Дмитриеву под дых.

Афанасий упал на снег, рефлекторно закрыв глаза.

— Ха! А если бы курил, не было бы проблем, на! — услышал он над своей головой издевательский голос, затем звук сплёвывания и удаляющиеся шаги.

После этого Дмитриев аккуратно встал, отряхнул с рубашки прилипший снег и прохрипел:

— Мать твою… Завтра же скажу об этом в дежурке майору Семёнову, пусть ищут говнюка…

Его слова были полны решимости. Он продолжил движение, растворяясь в снежной пелене, но в его сердце, несмотря на боль, уже зрело новое, необъявленное сражение.