Эхо Бездны (гет)

Айра

Час до рассвета — единственное время, когда Академия Мортейн принадлежала мне.

Нет, не мне. Таким, как я, здесь не принадлежало ничего — даже воздух, даже тени, даже собственное имя. Но в этот час, когда студенты и преподаватели ещё спали, когда даже призраки древних коридоров становились тише, я могла притвориться, что каменные стены не давят на плечи, а защищают.

Я выскользнула из каморки под восточной лестницей, когда колокол на Северной башне пробил пять. Четыре удара — я считала их, лёжа без сна. Пятый — и мои босые ступни коснулись холодного камня.

Обувь я не носила. Не потому, что не имела — старые кожаные башмаки, доставшиеся от предыдущей Пепельной, стояли в углу. Просто босиком было тише. А тишина — мой единственный союзник.

Коридор встретил меня привычной сыростью. Факелы на стенах давно прогорели, но я знала дорогу на ощупь. Десять лет. Десять лет я ходила этими маршрутами: от каморки до кухни, от кухни до прачечной, от прачечной до учебных залов. Мои ноги помнили каждую трещину в полу, каждый выщербленный камень, каждую ступеньку, на которой нужно пригнуться, чтобы не задеть паутину.

Пауки в Мортейне были особенными. Они плели сети, видимые только при лунном свете, и питались не мухами, а остаточной магией. Иногда, проходя мимо особенно густого сплетения, я чувствовала, как паутина касается моего лица, и тогда внутри что-то вздрагивало. Не от отвращения — от голода.

Голод был моим постоянным спутником.

Не тот, что можно утолить хлебом или похлёбкой. Меня кормили скудно, но достаточно, чтобы не умереть. Это был другой голод — глубинный, костяной, спрятанный где-то под рёбрами. Он просыпался, когда рядом творили магию. Когда студенты на тренировочной площадке метали файерболы. Когда целители в лазарете залечивали раны. Когда деканы накладывали защитные чары на башни.

В такие моменты мой живот сводило судорогой, а во рту появлялся металлический привкус. Желание. Жажда. Я хотела, чтобы магия коснулась меня. Не пролетела мимо, не рассыпалась искрами в воздухе — а ударила прямо в грудь, наполнила, насытила.

Это было неправильно. Я знала. Пепельные не должны чувствовать такого.

Пепельные вообще не должны ничего чувствовать.

Кухня встретила меня теплом и запахом дрожжей. Госпожа Талли, главная кухарка, уже разжигала печь. Она была единственным человеком в Академии, кто разговаривал со мной не как с пустым местом, а как с живым существом. Иногда мне казалось, что она единственная здесь, кто вообще помнит моё имя.

— Айра, девочка, — проскрипела она, не оборачиваясь. — Воды принесла?

— Да, госпожа.

Я поставила вёдра у очага. Два полных, как каждое утро. Колодец находился во внутреннем дворе, и путь до него занимал ровно семь минут в один конец. Я знала это точно, потому что считала шаги. Четыреста тридцать два. Если идти быстро — четыреста двенадцать.

— Умница, — Талли бросила на меня короткий взгляд и нахмурилась. — Ты опять не спала.

Это был не вопрос, а утверждение. Скрывать что-то от госпожи Талли было бесполезно. Она видела всё. Говорили, что в молодости она была провидцем, но потеряла дар после того, как заглянула в собственное будущее и не увидела там ничего, кроме пустоты.

С тех пор она пекла хлеб.

— Спала, — соврала я.

— Врёшь. Глаза красные, под ними тени. — Она помешала что-то в большом котле и вздохнула. — Опять кошмары?

Я не ответила. Взяла тряпку и начала протирать столы, хотя они и так были чистыми. Руки должны быть заняты. Всегда. Когда руки заняты, мысли не разбредаются в те тёмные углы, откуда их потом не вытащить.

Кошмары. Да. Можно назвать это так.

Но кошмары — это когда тебе снится, что ты падаешь. Или что за тобой гонятся. Или что ты умираешь. А мне снилось другое. Мне снился голос.

Он не говорил слов. Вернее, говорил, но на языке, которого я не знала. Звуки, похожие на хруст костей и шелест пепла. Шёпот, от которого зудели корни волос и холодели пальцы. И чувство — огромное, всепоглощающее чувство, что я забыла что-то важное. Что-то, без чего я не целая.

— Снова тот сон? — настойчиво спросила Талли. — Про дверь?

Я замерла с тряпкой в руке.

Откуда она знает про дверь? Я никогда не рассказывала. Никому. Даже ректору, когда он проверял мою память в детстве.

— Я не помню, — сказала я, и на этот раз это была не совсем ложь. Я действительно не помнила деталей. Только ощущение. Огромная дверь из чёрного камня. И голос, который шептал из-за неё: «Ещё не время. Но скоро».

— Ладно, не хочешь — не говори, — Талли отвернулась к печи. — Но будь осторожна сегодня.

— Почему?

Она помедлила.

— Студент один приходил вчера вечером. За ужином. Говорил с деканом своего факультета. Я слышала обрывок разговора.

Я ждала, чувствуя, как холод медленно ползёт вверх по позвоночнику.

— Он упоминал тебя. Точнее, не тебя, а «Пепельную, что работает в восточном крыле». Спрашивал, давно ли ты здесь.

— Кто?

— Моррвейн.

Тряпка выпала из моих рук.

Рейвэн Моррвейн. Я видела его и раньше — издалека, из тени, как и полагалось смотреть таким, как я. Он был из тех, кого замечали все. Высокий, с волосами цвета воронова крыла и глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь даже в полной темноте. Наследник клана охотников. Капитан боевого факультета. Палач на службе Совета — так шептались за его спиной.

И теперь он спрашивал обо мне.

— Не бойся раньше времени, — Талли подошла и сунула мне в руки тёплую булку, украдкой, чтобы никто не увидел. — Может, просто совпадение.

Я кивнула, но внутри у меня всё сжалось. Пальцы машинально нащупали шнурок на шее. Кулон был тёплым, почти горячим. Так бывало всегда, когда я нервничала. Или когда рядом была опасность.

— Иди, — вздохнула Талли. — Скоро подъём. Студенты начнут спускаться к завтраку. Лучше, чтобы тебя здесь не видели.

Я кивнула и выскользнула за дверь.

В тот момент я ещё не знала, что до подъёма оставалось меньше часа и что этот день изменит всё.

Но кулон знал.

Он пульсировал на моей груди, горячий и жадный, словно предвкушал что-то.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Я делала свою обычную работу: убрала в аудиториях, вытерла пыль с подоконников, заменила свечи. Мысли крутились вокруг одного имени.

Моррвейн.

Почему он спрашивал обо мне? Что ему нужно? Пепельные не представляли интереса для таких, как он. Мы — невидимки, пыль, расходный материал. На нас не смотрели, нас не замечали.

Пока не замечали.

В полдень я оказалась в восточном крыле. Там находились комнаты старшекурсников — просторные, с высокими потолками и тяжёлыми дверями из морёного дуба. Обычно я убиралась здесь рано утром, но вчера пропустила — слишком устала после ночного кошмара. Теперь приходилось навёрстывать.

Я как раз домывала пол в коридоре, когда услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Не студента — студенты так не ходили. И не преподавателя.

Я подняла голову и увидела его.

Рейвэн Моррвейн стоял в десяти футах от меня. Солнечный свет из окна падал ему на плечи, и в этом свете он выглядел ещё более пугающим, чем в темноте коридора. Чёрный мундир боевого факультета сидел на нём идеально. Высокие сапоги, серебряные пряжки, фамильный перстень с печатью Моррвейнов на указательном пальце. И глаза.

Это было первое, что я заметила. Не цвет — цвет был обычным, светло-серым, почти прозрачным. А выражение. Он смотрел на меня так, как смотрят на диковинного зверька перед тем, как препарировать. С холодным, расчётливым любопытством.

— Айра, — произнёс он.

Это был не вопрос. И не приказ. Просто констатация факта, как будто само моё имя принадлежало ему.

Я опустила взгляд в пол, как полагалось Пепельной. Сердце колотилось так громко, что я боялась — он услышит.

— Да, господин.

— Посмотри на меня.

Я подчинилась. Не потому, что хотела — потому что выбора не было. Он не просил, он приказывал, и в его голосе звучала сталь.

Теперь, глядя прямо на него, я увидела то, что упустила в первый момент. Шрам. Тонкий, почти незаметный, идущий от левого виска до уголка рта. Очень старый, побелевший от времени. Его взгляд был холоден, но за этим холодом скрывалось что-то ещё. Что-то, похожее на... голод? Нет, другое. Одержимость. Та одержимость, с которой охотник изучает след.

— Ты работаешь здесь, — он обвёл рукой коридор. — Убираешь, моешь, носишь воду.

— Да, господин.

— И давно?

— Десять лет, господин.

Он прищурился.

— Десять лет в Академии. И ты до сих пор Пепельная? Тебе не предлагали пройти Испытание?

Испытание. Я слышала об этом. Раз в год, в день зимнего солнцестояния, любой Пепельный мог попросить о праве пройти тест на магические способности. Если дар обнаруживался, Пепельный становился студентом. Но я никогда не просила.

— Я не достойна, господин, — произнесла я заученную фразу.

— Ты лжёшь.

Я замерла.

— Ты боишься не того, что у тебя нет дара, — продолжил он тихо, делая шаг ко мне. — Ты боишься, что он есть.

Я отступила на шаг назад, прижимая тряпку к груди. Кулон под платьем обжигал кожу. Моррвейн заметил моё движение и усмехнулся уголком губ.

— Интересно, — протянул он. — Очень интересно.

Он отвернулся и пошёл прочь, но у двери своей комнаты остановился.

— Завтра в семь утра, — бросил он через плечо. — Принесёшь чай в мою комнату. Чёрный, без сахара. Опоздаешь — пожалеешь.

И скрылся за дверью.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Тряпка выпала из рук и шлёпнулась на мокрый пол. Сердце колотилось где-то в горле.

Почему он спрашивал про Испытание?

Что он знает?

И что мне теперь делать?

Ответов не было. Только страх, холодный и липкий, растекающийся по венам.

Вечером я сидела в своей каморке и смотрела на кулон. Он лежал на ладони — чёрный обсидиан с кровавыми прожилками, тёплый, почти горячий. Внутри камня что-то двигалось. Медленно, лениво, как зверь, потягивающийся после долгого сна.

Я не помнила, откуда он у меня. Сколько себя помню, кулон всегда был на моей шее. Даже когда меня нашли у ворот Академии — восьмилетнюю, босую, в чужой грязной одежде и без единого воспоминания — он висел на груди.

Ректор Кассиан пытался снять его. Тогда я впервые увидела, как магия гаснет. Он направил на кулон заклинание — и оно просто исчезло, растворилось, впиталось в камень. Лицо ректора побледнело. Больше он никогда не пытался.

С тех пор прошло десять лет.

Десять лет я жила в тени, стараясь не привлекать внимания. Десять лет прятала свою странность. Десять лет делала вид, что я — просто Пепельная, просто невидимка, просто никто.

И теперь Моррвейн всё разрушил.

— Что ему нужно? — прошептала я, глядя на камень. — Что ты такое и почему он смотрит на меня так?

Камень молчал. Он всегда молчал. Но иногда — очень редко — я чувствовала, как он отвечает. Не словами. Ощущением. Теплом, холодом, пульсацией. Сейчас он пульсировал тревожно, как сердце испуганной птицы.

Я надела кулон обратно и легла на тюфяк.

Сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Рейвэна Моррвейна. Его холодные глаза, тонкий шрам, усмешка. И слова: «Ты боишься, что он есть».

Он был прав. Я боялась.

Не того, что у меня есть дар. А того, что этот дар — не светлый. Что я не такая, как все. Что внутри меня живёт что-то тёмное, древнее, голодное. Что-то, что питается магией. Что-то, что хочет вырваться наружу.

Иногда, в самые тёмные ночи, я слышала его дыхание у себя в груди.

Утро наступило слишком быстро.

Я не спала ни минуты, но когда колокол пробил шесть, встала, умылась ледяной водой из ведра и переплела волосы в тугую косу. В отражении осколка зеркала, которое я хранила под тюфяком, на меня смотрела бледная девушка с серыми глазами и заострившимися скулами. Я не была красивой. Слишком худая, слишком бледная, со слишком большими глазами на слишком маленьком лице. Но что-то в моём взгляде заставляло людей отводить глаза.

Что-то, что не должно было быть у Пепельной.

На кухне госпожа Талли уже приготовила поднос. Чайник, чашка, салфетка. Простой, без изысков. Для Моррвейна такой сервиз был оскорблением, но другого у меня не было.

— Ты идёшь к нему? — спросила Талли, и я услышала тревогу в её голосе.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Нет, — сказала я тихо. — Не у меня.

Она хотела что-то добавить, но передумала. Только сжала мою ладонь на прощание — сухое, тёплое пожатие, от которого у меня защипало в глазах.

Я поднялась по лестнице восточного крыла. Ступени были знакомы до каждой царапины: четырнадцать до второго этажа, ещё двенадцать до третьего. На третьем — длинный коридор, устланный тёмно-бордовым ковром, и двери из морёного дуба с серебряными табличками. Комната Моррвейна была последней, в самом конце.

Я остановилась перед дверью. Сердце колотилось где-то у горла, но руки не дрожали. За десять лет я научилась прятать страх. Это был единственный навык, который у меня получался идеально.

Я постучала.

— Войдите.

Голос был спокойным, почти ленивым. Я толкнула дверь и вошла.

Комната Моррвейна оказалась именно такой, как я представляла: просторной, залитой утренним светом, с высокими книжными шкафами и массивным письменным столом. На стенах — карты и схемы, испещрённые пометками. В углу — стойка с оружием. Мечи, кинжалы, метательные ножи. Всё в идеальном порядке.

Сам Рейвэн сидел в кресле у окна. Одет, как всегда, безупречно: чёрные брюки, белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы. Волосы, влажные после умывания, были откинуты назад. Без мундира он выглядел... иначе. Моложе. Опаснее.

— Чай, господин, — сказала я, ставя поднос на край стола.

— Налей.

Я подчинилась. Руки двигались машинально, но внутри всё дрожало. Когда я протянула ему чашку, наши пальцы почти соприкоснулись. Я отдёрнула руку, и чай плеснулся на блюдце.

— Простите, господин. Я...

— Сядь.

Я замерла.

— Сядь, — повторил он с нажимом. — Вон туда. — Он указал на стул напротив.

Пепельным не разрешалось сидеть в присутствии студентов. Это было нарушением правил. Но Рейвэн смотрел на меня взглядом, не терпящим возражений, и я села.

Несколько секунд он просто разглядывал меня, потягивая чай. Я чувствовала себя препарируемой лягушкой на столе у анатома. Каждый мой вдох, каждое движение, каждое дрожание ресниц — он замечал всё.

— Ты странная, — произнёс он наконец. — Ты знаешь это?

— Я обычная Пепельная, господин.

— Ты лжёшь. Снова.

Он поставил чашку и подался вперёд.

— Обычные Пепельные не гасят магию простым прикосновением. Обычные Пепельные не спят по три часа в сутки и не выглядят при этом так, будто готовы бежать марафон. Обычные Пепельные не носят артефакты, которые невозможно снять.

Я молчала. Отрицать было бессмысленно. Он знал слишком много.

— Я хочу знать, кто ты, — продолжил Рейвэн тихо. — И я узнаю. Рано или поздно. Ты можешь рассказать мне сама, и тогда я, возможно, смогу тебе помочь. Или...

Он не договорил. Не нужно было. Я понимала, что значит «или».

— Мне не нужна помощь, — сказала я. — Я та, кем себе кажусь. Пепельная. Никто.

— Никто не носит кулон, блокирующий любую магию в радиусе десяти футов.

Я сжала шнурок на шее. Он знал и про кулон. Конечно, знал. Он был охотником.

— Откуда он у тебя?

— Не знаю. Он был у меня всегда.

— Сколько ты себя помнишь?

— Десять лет.

— А до этого?

— Пустота.

Рейвэн откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал задумчивым.

— Значит, ты ничего не помнишь. Совсем ничего?

— Совсем.

— А сны?

Я похолодела.

— Какие сны?

— Не играй со мной, Айра, — его голос стал жёстким. — Я знаю, что тебе снятся сны. Я знаю, что ты кричишь по ночам. Я знаю, что слуги боятся проходить мимо твоей каморки в тёмное время суток. Что ты видишь?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то поднимается. Страх? Нет. Что-то другое. Что-то, что было сильнее страха. Злость.

— Это не ваше дело, господин, — произнесла я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Рейвэн удивлённо приподнял бровь.

— Ого. У безликой Пепельной есть характер.

— У меня есть только то, что вы хотите видеть.

Мы смотрели друг на друга, и воздух в комнате накалился. Я чувствовала, как кулон на груди становится горячее. Как магия Рейвэна — тёмная, холодная, опасная — касается моей кожи и исчезает, впитывается, поглощается.

Он тоже это почувствовал. Его зрачки расширились.

— Интересно, — прошептал он. — Очень интересно.

Он резко встал и подошёл ко мне. Слишком близко. Его рука легла на спинку моего стула, отрезая путь к бегству.

— С этой минуты, Айра, ты работаешь на меня. Ты будешь приходить сюда каждое утро и рассказывать всё, что видела и слышала за день. Ты будешь моими глазами и ушами в тех местах, куда студентам вход закрыт. Взамен я не сдам тебя Совету — пока.

— Совету? Зачем я Совету?

Он улыбнулся. Улыбка вышла холодной, как лезвие.

— Ты правда не знаешь? Барьер Долины Проклятых истончается. Твари Бездны ищут проход. И согласно пророчеству, виной тому — Сосуд. Человек, в котором спит сила Бездны. Существо без лица и магии. И Совет дал нам приказ: найти и уничтожить.

У меня перехватило дыхание.

— Вы думаете, это я?

— Я думаю, ты — ключ к разгадке. А теперь иди. У меня занятия.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Я встала на негнущихся ногах и пошла к двери.

— Айра.

Я обернулась.

— Не пытайся сбежать. Я найду тебя везде.

Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится в груди. Кулон пульсировал, горячий, почти обжигающий.

Сосуд.

Уничтожить.

Я не знала, что это значит. Не знала, правда ли это. Но одно я знала точно.

Рейвэн Моррвейн только что объявил на меня охоту.

И почему-то, несмотря на весь ужас происходящего, внутри меня — глубоко, под слоями страха и отчаяния — что-то довольно улыбнулось.

Что-то, что ждало этого очень, очень долго.

Дни потекли по-новому.

Каждое утро, ровно в семь, я приносила чай в комнату Моррвейна. Каждый раз он задавал вопросы. Иногда — про мои сны. Иногда — про других Пепельных и их разговоры. Иногда — просто смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, от которого у меня холодели пальцы.

Я старалась отвечать уклончиво, но он был настойчив. С каждым днём его вопросы становились острее, прикосновения — ближе, а моя защита — тоньше.

Он не прикасался ко мне. Пока. Но я чувствовала: это лишь вопрос времени.

На третий день он спросил про кулон.

— Ты спишь с ним?

— Да.

— Он когда-нибудь менялся?

— В каком смысле?

— Форма. Цвет. Температура.

Я помедлила. Лгать не имело смысла.

— Он становится теплее, когда рядом магия.

Рейвэн записал что-то в блокнот, который всегда лежал у него на столе.

— Когда он теплее, — продолжил он, не поднимая головы, — ты чувствуешь что-то ещё? Голод? Жажду? Желание?

Я молчала слишком долго. Он поднял глаза.

— Я задал вопрос.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаешь, — он отложил перо и сцепил пальцы в замок. — Я изучал тебя три дня и уже могу сказать: ты не умеешь лгать. Твои зрачки расширяются. Ты начинаешь дышать чаще. Твоя правая рука непроизвольно тянется к кулону. Поэтому не трать моё время. Что ты чувствуешь?

Я опустила взгляд. Рука, как он и сказал, лежала на кулоне.

— Голод, — прошептала я. — Я чувствую голод.

— Опиши.

— Это не обычный голод. Он не здесь, — я коснулась живота. — А здесь. — Я прижала ладонь к груди, чуть выше сердца. — Он просыпается, когда рядом магия. И хочет... впитать её. Поглотить.

Рейвэн не сводил с меня глаз.

— Ты когда-нибудь пробовала? Поглотить чужую магию?

— Нет! — Это прозвучало слишком резко. — Нет. Я не... я не монстр.

— Я не называл тебя монстром.

— Но думаете так.

Он усмехнулся.

— Ты не можешь знать, что я думаю.

— Вы смотрите на меня так же, как на тех тварей, которых препарируете в лаборатории.

На секунду в комнате повисла тишина. Затем Рейвэн медленно поднялся и обошёл стол. Остановился прямо передо мной — так близко, что я чувствовала запах его кожи. Хвоя, холодный металл и что-то ещё, тёмное, что всегда сопровождало сильных магов.

— Ты хочешь знать, что я думаю? — спросил он тихо. — Я думаю, что ты — самое опасное существо в этой Академии. И самое беззащитное одновременно. Я думаю, что ты даже не представляешь, что с тобой сделали и кто ты на самом деле. И я думаю, что если ты не научишься контролировать то, что сидит внутри, оно убьёт тебя раньше, чем Совет доберётся до истины.

Я смотрела на него снизу вверх, и внутри меня боролись два чувства. Страх — и что-то ещё. Что-то, похожее на надежду.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я. — Вы же должны меня уничтожить. Таков приказ.

Рейвэн наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Я не выполняю приказы, — прошептал он. — Я охочусь. А охота ещё не закончена.

Он резко выпрямился и отошёл к окну.

— Иди. Завтра в то же время. И Айра... постарайся поспать этой ночью. Тени под глазами становятся заметнее.

Я вышла из комнаты, чувствуя, как пылают щёки.

Он заметил тени. Он изучал меня так внимательно, что видел даже это.

Что ещё он видел? Что ещё он знал?

Ночью мне снова приснился сон.

На этот раз он был ярче. Отчётливее. Я стояла перед огромной дверью из чёрного камня. Дверь была покрыта символами, которые я не могла прочитать, но чувствовала — они очень, очень древние. Гораздо старше Академии, старше Мортейна, старше самой магии.

Голос звучал отчётливее, чем когда-либо.

«Ты готова?»

— К чему? — спросила я, хотя знала, что не должна отвечать.

«Ко мне».

Я проснулась в холодном поту. Кулон пульсировал так сильно, что оставлял красный след на коже. В висках стучало, а во рту стоял привкус пепла.

И впервые за десять лет я точно знала: что-то приближается.

Что-то, что изменит всё.

Я села на тюфяке, прижала колени к груди и стала ждать рассвета.

Что ещё мне оставалось?