Всякое о Викингах (гет)

В массовом сознании конец эпохи викингов неизбежно связывают с Героем Олуха — Иккингом Кровожадным Карасиком Третьим. И хотя современники и позднейшие биографы приложили немало усилий, чтобы превратить его жизнь в житие святого, по собственным свидетельствам Иккинга и рассказам его соратников он до конца оставался человеком поразительно скромным, а его дневники и вовсе открывают нам мужчину, который искренне терялся и даже тяготился всеобщим поклонением. И всё-таки его достижения говорят сами за себя: учёный-полимат и изобретатель, чьё имя на века стало синонимом и гения, и бескорыстия...

— «Второе цветение Иггдрасиля: анализ скандинавского возрождения», 1710

* * *

— ...и трэллы, покинувшие свою королеву,

В её ярости видели камень расколотый.

И из пропасти, тьмой и огнём озверев,

Поднялась голова, отливавшая золотом...

Иккинг простонал и сполз на лавке пониже; его щёки предательски налились жаром, пока Каштан Остроумный с важным видом декламировал свою новую сагу — «Герой Олуха» — всему собравшемуся племени, да ещё и морякам Йохана в придачу. И весь зал слушал, затаив дыхание, ловя каждую строку.

Астрид лишь смотрела на него, сияя широченной улыбкой.

— Что с тобой, Иккинг? — прошептала она. — Ты же хотел быть настоящим викингом, так что вот, пожалуйста: теперь у тебя есть собственная сага. Викингистее и не придумаешь.

Сам Иккинг ёрзал, пока Каштан продолжал петь и отбивать ритм на барабане.

Хуже всего было то, что на него постоянно оглядывались. Даже те, кто, по большому счёту, «участвовал» тем, что стоял на берегу — или, что чаще, очень бодро по нему улепётывал, — всё равно украдкой косились на него. Но моряки были ещё хуже. Он даже не мог решить, какие из них хуже всего: те, у кого в глазах стоял ужас, неверие, или те, кто смотрел на него как на божество. Или всё это сразу.

— Жертва обещана — братья стеной встали,

Ревя, словно горн, и удары даря зверю,

Кузнец Плевака и Стоик, подобный скале,

Против тьмы, что сами же отперли, в неё не веря...

Иккинг, припадая к плечу Астрид, пробормотал:

— Я просто... все на меня глазеют. Я к этому не привык. Я чувствую себя... будто голый.

Она хихикнула и чмокнула его в щёку. Наклонившись к самому его уху, прошептала:

— Иккинг, ты первый кто приручил дракона. Придётся привыкать к вниманию. Но если хочешь, я могу вообще не замечать тебя до конца саги, пока буду слушать, как в стихах расписывают героизм моего парня, — её усмешка стала ещё шире. — Последний викинг, которого так воспевали, всего-то ранил своего дракона... правда, Гренделя он на руках всё-таки поборол.

Иккинг вздохнул:

— Ха. Ха. Ладно. Я помолчу.

Ещё один измученный подростковый вздох спустя, и он прислонился к плечу Астрид, гадая, сколько украшательств Каштан успел запихнуть в те несколько минут паники.

Оказалось, немало. Иккинг всё так же ёрзал, пока скальд расходился всё сильнее.

Гёрта Ингерман — та самая, что когда-то пыталась держать Рыбьенога подальше от Иккинга на том основании, что «у мальчика ещё есть надежда заслужить уважение деревни», — теперь одобрительно поглядывала и на него, и на своего племянника, пока скальд описывал их появление на поле боя.

— Герой к другу рванул, себя не щадя,

Сквозь пламя огня и сквозь воду, что тянет на дно.

А рядом — товарищи, верхом на верных зверях,

Сражались, чтоб гибель сдержать заодно,

Чтоб Смерти Красной не дать свести счёты,

Чтоб не стал последним набегом конец Драконьей войны...

Иккинг не мог заставить себя смотреть только на Каштана. Он снова и снова оглядывал зал, стараясь делать это не слишком заметно... хотя чувствовал, как взгляды прожигают ему спину.

Беззубик, устроившийся у очага, поднял голову и посмотрел на него странно, чуть склонив её набок. Потом, помолчав, закатил глаза и вернулся к «прослушиванию» саги. Иккинг моргнул, внезапно задумавшись: сколько вообще Беззубик понимает из того, что поёт Каштан...?

Оглядываясь дальше, он заметил: на Беззубика тоже поглядывают украдкой. И эти взгляды были полны восхищения и уважения... и заметной, неуместной, горькой для Иккинга примеси страха. Теперь у большинства жителей деревни уже были свои драконы — многие даже сидели на высоких балках под крышей Пиршественного зала, — но Ночная Фурия всё равно оставалась... пугающей.

Он неожиданно поймал взгляд Флегмы Свирепой. Та смотрела на него с настоящим трепетом. Иккинг невольно съёжился, вспомнив, как она обращалась с ним до появления Беззубика: как правило, орала и обещала поколотить.

— Море пожрало зверя — сомкнулась вода,

Цепи — якорь тому, кто рождён для неба.

Друг и всадник рвался к нему туда,

Но холодное море просило требу.

Погасла надежда, и силы иссякли у обоих,

И увидел Стоик, как сын тонет в волнах прибоя.

В ледяную хватку моря вождь шагнул без раздумий,

И вырвал сына на край воды, прочь от безумий...

Иккинг поморщился от воспоминания. В те секунды он не знал, что сделает отец — убьёт Беззубика или освободит. Он вцепился в ладонь Астрид, как в спасательный канат; её пальцы сжались в ответ. Всё так же тревожно оглядываясь, он пытался ни с кем не встретиться глазами...

И снова не вышло.

Хоарк Измождённый, который когда-то предлагал Стоику держать Иккинга на цепи в доме вождя или в кузнице — «чтоб не вляпался», — теперь смотрел на него с таким восторгом и одобрением, что у Иккинга закружилась голова.

— Вновь в цепляющую стынь нырнул вождь,

Глаза в глаза с зверем, скованным сталью.

И потянулся — поверил — рванул, невзирая на дождь,

Ибо сам был повинен пред этой печалью.

Лопнули скобы, слетели оковы — и Дракон взмыл,

Вырвавшись из тёмной морской могилы.

И с ним поднялся отец Героя — и гнев остыл,

И вместе ушли они в небо, полные силы.

Иккинг слушал уже вполуха. Каштан дошёл до момента, как они «подхватили» Астрид; та тоже заметно напряглась.

Это было мучительно. Скальд растягивал каждую секунду в отдельную строфу. Погоню Красной Смерти вдоль пляжа он разложил на четыре. Иккинг вспомнил, как три-четыре года назад у него начали шататься молочные зубы и как это тянулось, казалось, целую вечность.

Сейчас же Иккинг почти не сомневался: если бы ему предложили выбор, он бы предпочёл ещё раз пережить «эпопею молочных зубов», лишь бы не сидеть здесь. Люди смотрели на него выжидающе, и ему хотелось то ли расплакаться, то ли сбежать, то ли заорать... хоть что-нибудь. Это было хуже, чем те кошмары, где ты просыпаешься без одежды, потому что это взаправду. Наяву.

Хорошо хоть рядом с ним была Астрид. После того как Иккинг очнулся от комы после битвы, их отношения стали... невероятными. Восторженными. Он мог говорить с ней, и она понимала. Они часами просто... разговаривали. О драконах. О его изобретениях. О том, какой могла бы стать деревня. О чём угодно и ни о чём.

Они носились над островом — от пляжа до самых пиков — на своих драконах, и ни один не уступал другому ни пяди; и это было всем, о чём он мечтал. Даже больше.

А её ум... он был уверен: Фрейя, Фригг и Один сговорились и создали его сообща. Они перебрасывались шутками, устраивали состязания в каламбурах, задавали друг другу вопросы «на засыпку», подкидывали идеи и тут же вместе их обтачивали.

Он понимал, что со стороны они ведут себя приторно-сладко, и ему было всё равно. Ни капли не стыдно. Нет. Ни разу. Даже если их «сопровождающие» уже начинали вокруг них демонстративно и ехидно вздыхать. Она была больше, чем его девушка. После Беззубика она становилась его лучшим другом, и как бы ни было немыслимо теперь жить без дружбы с драконом, Беззубик всё-таки не был великим собеседником... хотя выражаться он умел красноречиво.

У него был дракон. У него была девушка. И... честно, прямо сейчас он был бы совершенно счастлив, если бы в радиусе лиги от него не было вообще никого.

Но вместо этого они всем залом внимательно слушали сагу.

Хотя и винить людей было не за что. Иккинг любил саги.

Просто, как выяснилось, не те, где он главный герой.

Пока все на него пялились... он спрятался внутри себя, лишь бы уйти от этих взглядов. У него, по крайней мере, было куда отступить — в собственное воображение, где он мог перебирать идеи и вдохновение. Это было то место, куда он уходил думать и мечтать ещё тогда, когда единственным человеком, кто с ним разговаривал, был Плевака. Здесь у него жило множество задумок: странных маленьких концепций, которые он в праздные минуты крутил так и эдак, пока не оставался доволен, а потом переносил на бумагу. А если получалось, то, может быть, и в дерево, кожу, сталь. Но это было большое «если».

Больше всего «полок» в его мысленном пространстве занимали машины войны — порождение скуки, размышлений и детской тоски стать «правильным» викингом. Там были катапульты и разные чудаковатые родственники камнемётов; огромные наземные баллисты, навеянные рассказами о древних римлянах (включая одну, которая, по идее, могла выпускать несколько болтов в минуту — он пообещал себе, что сделает такую и заставит её работать); метатели сетей; боласомёт, которым он когда-то поймал Беззубика; а ещё — копьёмёты, топоромёты и одна навязчивая идея, от которой он никак не мог избавиться: «мечемёт».

Но в последнее время он думал о более мирных вещах. Гигантская паутинная сеть, которой они тащили с Драконьего Гнезда хвостовую булаву, лежала здесь в виде первой «прикидки», а рядом валялись соломенные, прокладочные и утеплённые переноски для драконьих яиц, найденных в Гнезде.

Он представлял и сам Олух — остров — как всё будет устроено, что и где строить. Драконы уже выдалбливали под деревней и в двух соседних горных пиках пространство под лежбища; а несколько Громмелей и Шепотов Смерти он пристроил вырезать под Большим залом место, где яйца можно будет высиживать и где потом будут вылупляться малыши.

Планов у него, в общем, было море...

Пока же он просто пытался добиться того, чтобы драконы следовали указаниям. Шепоты Смерти оказались... обидчивыми — куда обидчивее Громмелей, — и заставить и тех, и других копать там, где нужно Иккингу, было... ну, он хотя бы радовался тому, что начал эксперименты на основной части острова. Подумаешь, холм. Не то чтобы он кому-то был прям важен.

Зато теперь у него была общая, пусть и хитрая, система: разрисовывать камень рыбьим соком и приучать драконов рыть один-два метра строго по прямой.

И, разумеется, он не хотел, чтобы деревня однажды провалилась в карстовую воронку из-за лишнего рвения — прямо как тот самый холм, поэтому он очень осторожно рассчитывал размеры пещер, которые они выдалбливали.

Полностью выключившись из реальности, он начал крутить в голове новую идею: тонкий, хрупкий шар с отверстиями... а внутри него закреплённый горячий уголёк...

Астрид внезапно пихнула его локтем.

— Что?! — пискнул он, а потом понял, что на него снова смотрят, выжидающе; и его лицо обдало жаром так, будто тысяча глаз разом сфокусировалась на нём.

Она прошипела ему в ухо:

— Каштан закончил! Все ждут, что ты примешь сагу!

Иккинг вскочил; если бы не рука Астрид на его плече, он бы точно потерял равновесие.

Сердце у него колотилось где-то в горле. Он посмотрел на Каштана — тот выглядел слегка уязвлённым тем, что Иккинг, похоже, пропустил кульминацию.

— Э-э... Каштан, спасибо тебе огромное за то, что ты всё это сочинил, — выпалил Иккинг, — тем более за какие-то несколько месяцев. Это было... будто снова там оказался. Очень метко подмеченные детали, ты правда поймал настроение момента... — он нервно сглотнул. — В обще, да. Я принимаю твою сагу... всем сердцем. И очень ценю твой труд, что ты увековечил то, что произошло. Так что... спасибо тебе. И... да! Кажется, пора уже к угощению!

Он ткнул рукой в сторону столов, которые повара как раз накрывали, и те тоже смотрели на него одобрительно.

Люди зааплодировали, поднялись с лавок и потянулись к еде. Правда, по меньшей мере половина всё равно продолжала на него таращиться, но теперь это было терпимо: вокруг поднялся целый лес рослых викингов, и линии взглядов, к счастью, перекрылись.

Как только внимание удалось отвлечь, Иккинг перебрался к Беззубику; щёки у него всё ещё горели от унизительного ощущения, что тебя разглядывают. В зале загомонили, наваливаясь на еду, а Иккинг поспешно — насколько вообще возможно -выскользнул наружу, пытаясь «незаметно» сбежать. Получалось так себе: рядом с ним шёл большой чёрный дракон, а его деревянная нога через шаг щёлкала по камню. То есть, говоря проще, скрытно это не выглядело никак.

Он ловил самые разные взгляды: кто-то из взрослых смотрел настороженно, кто-то — с пониманием. Забияка, стоявшая рядом со своим дядей Каштаном, выглядела удивлённой и недовольной; сам Каштан всё ещё был немного задет. Лицо отца Иккинга сначала выражало недоумение, но потом смягчилось — словно он всё понял, — когда Иккинг с Беззубиком направились к дверям, чтобы уйти с пира, устроенного в их честь. А потом они вышли наружу, в ночь.

Иккинг запрыгнул в седло Беззубика и пробормотал:

— Полетели, дружок.

Беззубик рванул крыльями, и они взмыли прочь от Пиршественного зала. Даже когда прохладный ночной ветер хлестал по лицу, уши Иккинга всё равно горели от неловкости момента.

Сколько бы быстро и далеко они ни летели, делая круги вокруг острова, ему казалось, будто взгляды всё ещё сверлят ему спину.

Герой...

Гордость Олуха...

Повелитель драконов...

Покоритель драконов...

Да чтоб вас!

На втором круге к ним подлетели Астрид и Громгильда.

— Ты там в порядке? — крикнула Астрид; в её голосе явственно звучала тревога.

— Да, лучше не бывает! Я ведь всегда сбегаю с пиров, которые устраивают в мою честь!

— Иккинг...

— Что? Это правда! Первый в жизни, и я уже с него удрал!

— Так что случилось? Из-за саги?

Он попытался отмахнуться от её взгляда, но Астрид продолжала смотреть на него — внимательно, терпеливо, по-настоящему обеспокоенно.

Иккинг прикусил губу; от её молчаливого ожидания ему становилось всё неуютнее. Наконец он кивнул, признаваясь:

— Она... просто... всё это так глупо. Короче, обещаешь не смеяться?

Астрид серьёзно кивнула.

Иккинг тоже кивнул:

— Да... из-за саги. Ну, не только из-за неё. Я чувствую себя... какой-то подделкой. И будто все это видят.

Астрид вздохнула и подвела Громгильду ближе.

— Давай-ка ещё раз, Иккинг, — мягко сказала она. И, едва заметно усмехнувшись, добавила: — Я не говорю на языке зеркально-хеймского.

Он моргнул, соображая, и разложил её слова по полочкам:

— А. Там, где верх — это низ, а право — это лево...

— И герой — это подделка?

— Да не то чтобы... — Иккинг беспомощно замахал руками. — Они смотрят на меня так, будто я прям Герой, а Беззубик — монстр. Но без него мы бы вообще ничего не смогли!

— Иккинг! Ты и есть герой всей этой истории, неужели не видишь?

— Да как я могу быть героем? Я же... я тот же самый. Единственное, что изменилось, это Беззубик... а они отказываются видеть в нём что-то, кроме угрозы.

Астрид посмотрела на него ровно, без злости, и крикнула драконам:

— Беззубик, Громгильда, садимся. Мне нужно вправить мозги своему парню.

Беззубик коротко рыкнул в знак согласия. Ночная Фурия заложила вираж и пошла на посадку у нижних склонов деревни — неподалёку от разбитых катапульт, — а Иккинг лишь ёрзал в седле. Он мог бы перехватить управление... но даже в нынешнем мрачном настроении понимал: ничем хорошим такое не кончится.

Спрыгнув с Беззубика, Иккинг попытался спрятаться за мощным боком друга, пока Астрид соскальзывала со спины Громгильды. Беззубик лишь укоризненно на него покосился и, хлопнув крыльями, перепрыгнул на другую сторону лужайки. Приземлившись, он поймал на себе странный взгляд овец; те, однако, быстро решили, что ничего интересного не происходит, и снова принялись жевать траву.

Оставшись как на ладони, Иккинг невольно съёжился. Астрид подошла к нему, замахнулась, он дёрнулся...

И она обняла его.

И не отпустила, сцепила руки у него за спиной так крепко, что её ладони легли на собственные локти.

— А теперь слушай. И слушай внимательно, — яростно прошептала она ему в ухо. — Если бы не ты, Беззубик до сих пор прикрывал бы налёты с воздуха, нас бы обглодали до пустых кладовых, а Красная Смерть по-прежнему держала бы драконов в рабстве. Ты пощадил дракона, ты научился на них летать, ты повёл нас спасать всех от Красной Смерти — и, по правде, ты, наверное, мог бы справиться и один. Всё, чего добились мы впятером, это отвлекли её, пока ты спасал Беззубика. И его бы просто сожрали без твоей помощи, правда ведь, Беззубик?

Она кивнула в сторону дракона. Беззубик коротко гавкнул, явно в знак согласия.

— Вот! — Астрид снова прижала Иккинга к себе. — Так что прости, Иккинг, но главная заслуга тут твоя. Мы помогли, да. Но вёл-то нас ты.

Он обмяк в её объятиях и выдохнул:

— Но... я же просто... я... ну...

Она похлопала его по спине.

— Ага. Как скажешь.

— Я просто... много лет на меня смотрели только так... включая тебя! — раздражённо, почти жалобно выговорил он. — С досадой. Со злостью. Или с этим... — он беспомощно взмахнул руками, — ...с этим взглядом: «О великий Один, ну что он опять натворил?». Я был Иккингом Бесполезным... вот с этим я умею обращаться. Пусть глядят на меня как на чуму, я хоть знал, как с этим жить. Но внимание? Уважение? Восхищение? — он уткнулся лбом ей в плечо. — Не-а. Понятия не имею. Котелок не варит.

Астрид тихо рассмеялась и тут же посерьёзнела:

— Мне жаль, что тебе так трудно с этим вниманием. И жаль, что я делала только хуже, — она поцеловала его в лоб. — Правда... правда жаль.

— Но сейчас у нас всё хорошо, — сказал он со слабой улыбкой. — Это единственное, в чём я уверен. Ты не смотришь на меня как на героя из саг. Я знаю, что ты будешь относиться ко мне как... ко мне.

— Кроме той части, где ты только что дёрнулся, потому что решил, будто я сейчас тебя ударю, прямо как раньше, когда тебя били... до всего этого, — она чуть отстранилась и удержала его за плечи на вытянутых руках.

— Ну да. Ты обычно так и разговариваешь. Так что я понимаю.

Она поморщилась”

— То есть это нормально, что я могу тебя ранить, только потому что ты думаешь, будто «я такая»? — Астрид тяжело вздохнула. — Иккинг, нет. Я не должна иметь право причинять тебе боль лишь потому, что ты этого от меня ждёшь, — она выдавила болезненную улыбку. — Есть разница между игривым тычком и настоящей взбучкой. Первое, да, это по мне... Но второе я устроила тебе, когда подкараулила тебя в бухте...

Она глубоко вдохнула, снова скривилась и выпалила, торопясь, будто боялась передумать:

— И я понимаю, что ты сейчас переживаешь. Насколько вообще могу.

— А? — Иккинг растерянно моргнул.

И тогда, очень осторожно, голосом тревожной — нет, испуганной до глубины души — исповеди, словно разом прорвало всё, что два месяца копилось внутри, Астрид сказала:

— Иккинг, ты имеешь полное право меня ненавидеть. Смотреть на меня так же, как на Сморкалу. Я... я плохо к тебе относилась. Годами.

Он издал какой-то невнятный протест, но позволил ей продолжить.

Астрид запнулась, сглотнула и тихо добавила:

— Да, я не дразнила тебя, как Сморкала и остальные. Но я ни разу их не остановила. Ни разу. А потом... — она болезненно поморщилась, — я пришла в ту бухту, чтобы выбить из тебя секрет, почему у тебя вдруг всё так хорошо получается. Потому что знала: это сработает. Что я просто напугаю тебя, отлуплю и вытащу правду. И что тогда окажется, что я «лучше», чем ты, а ты просто... жульничаешь. И теперь... я ужасно злюсь на себя за это.

Она на миг замолчала, собираясь с духом для следующего признания.

— И ещё... последние недели мне несколько раз снилось, что ты это поймёшь. Что раньше я замечала тебя только тогда, когда ты мешал мне или всё портил. И что... я тебя не заслуживаю.

— Но... — начал он.

Астрид мягко накрыла ладонью его рот.

— Мне снится, что я снова в той бухте... что ты останавливаешь Беззубика, чтобы он меня не тронул... а потом говоришь, что я этого не стою, и просто... улетаешь. Будто ты уже собирался так поступить, когда я явилась. И то, что ты сейчас смотришь на меня вот так, — она подбородком указала на его ошарашенное лицо, — от такого мне кажется, будто я... схитрила. Будто ты простил меня слишком легко. Будто единственная причина, почему ты не убежал, это потому, что ты побежал за мной: за той, кто мчалась тебя выдать, за той, кто только что побила тебя, за той, кто тебе не доверяла... И я спрашиваю себя... — она посмотрела ему прямо в глаза, — почему ты этого не сделал?

Она сморщилась и заставила себя спросить твёрдо:

— Почему? Ты же уже собирался. Почему одна моя взбучка вдруг тебя остановила?

У Иккинга от удивления рот так и остался приоткрыт.

— Но... я... да как ты вообще можешь так говорить...

— Потому что ты лучше меня! — вспыхнула она. — Посмотри на нас! Ты мучаешься из-за того, что тебе наконец дают заслуженное уважение, ты теряешься, потому что к тебе так никогда не относились... а всё, чем я могу показать, что хоть как-то понимаю, это признаться, что я сама теряюсь, потому что ты не обращаешься со мной так, как я того заслужила!

— Но...

Она снова сжала его в объятиях.

Он растерянно выдохнул:

— Но... ты для меня важна. Как ты вообще могла подумать, что я просто... выброшу тебя, потому что ты тогда не понимала?

Астрид слабо улыбнулась:

— Я могу спросить то же самое. Как ты мог подумать, что мы выбросим тебя, теперь, когда мы наконец поняли?

Через несколько секунд Иккинг поднял на неё сбитый с толку взгляд:

— То есть... всё, что я скажу, чтобы тебе стало легче, ты тут же повернёшь против меня, да?

— Ага, — шмыгнула она ему в плечо.

— Ты заставляешь меня спорить с самим собой.

— Ага, — повторила она, и в глазах у неё блеснули слёзы.

Он посмотрел на неё с растерянно-смешным возмущением; у него самого глаза тоже подозрительно увлажнились, пока смысл доходил окончательно.

— ...Хитрюга.

— Ага. Мне понадобилась тяжёлая палка, чтобы пробить твою толстую башку, — сказала она с нежностью, снова шмыгнув носом, когда он фыркнул и выдавил свою кривоватую, мокрую улыбку. — И ещё я всю последнюю неделю об этом думала, когда просыпалась по ночам. Просто... не могла заговорить, потому что боялась. Боялась, что ты скажешь: «да, ты права» — и уйдёшь... — она улыбнулась болезненно. — Но тебе нужно было это услышать.

Он просто обнял её. Астрид устроилась у него на плече:

— Иккинг... ты простишь меня за то, что я была с тобой свиньёй все эти годы?

— А как мне не простить? Я же пытался произвести на тебя впечатление. Теперь, когда я... о.

Астрид подняла глаза к низкому, затянутому облаками небу:

— Спасибо тебе, Тор, за эту молнию озарения.

— Ха. Ха.

— Если тебе так легче, обещаю: никакого поклонения герою, — сказала она. — Я буду уважать тебя, буду твоим другом, буду даже твоей девушкой — но я не стану обращаться с тобой как с воскресшим Беовульфом. Сойдёт?

— ...странно, но да, сойдёт, — признался он.

— Партнёры?

— Партнёры.

— Отлично. И спасибо, что простил меня, — сказала она и наклонилась к нему за новым поцелуем, долгим, таким, что время будто чуть притормозило.

Спустя некоторое время они сидели на траве. Беззубик вдруг повернул голову. Ещё через минуту послышались шаги, и к ним направился купец Йохан, держа поднос, доверху заставленный едой.

— Вы оба ушли, так и не поев, — он поставил поднос на ближайший камень. — Давайте. Кушайте.

Они придвинулись к камню, и Иккинг с удивлением понял, что голоден до дрожи. Он принялся с усердием уплетать хлеб и мясо, которые вынес Йохан.

Купец смотрел на них тепло, устраиваясь на траве напротив.

— Я подходил раньше, но вы разговаривали, и я не хотел мешать. Всё хорошо?

Иккинг кивнул, взял Астрид за руку; она сжала ладонь в ответ.

— Рад слышать, — сказал купец. — И да, я знаю: вы ждёте, что я начну спрашивать о покупке драконов. Так вот, не начну. Я предпочёл бы иметь возможность вернуться сюда в следующем году.

Иккинг кивнул и криво усмехнулся.

— Хорошая чуйка.

— Благодарю, — Йохан тоже кивнул. — Вместо этого скажу только одно, Иккинг, на будущее. Насколько мне известно, у тебя сейчас единственные в мире приручённые драконы. Об этом услышат другие. Даже если бы я держал рот на замке — чего я делать не собираюсь, — моя команда всё равно не промолчит. У тебя в руках богатство целых королевств. Придумай, как его защитить.

Астрид посмотрела на него с подозрением, скрестив руки на груди:

— Если драконы настолько ценны, зачем вы нам это говорите? — спросила она. — Разве вам не придётся платить нам больше? Зачем поднимать цену и объяснять, сколько они стоят?

— Всё просто, сударыня, — спокойно ответил Йохан. — Если ваш мужчина сумеет удержать то, что у него есть, сохранить исключительность — благодаря моему предупреждению, ¦ я надеюсь в будущем заслужить ваше расположение. А быть одним из немногих купцов, которые ведут дела с Олухом... — он бодро хохотнул, — это вполне может сделать меня очень, очень богатым человеком. Если же вы по какой-то причине утратите контроль над драконами, если другие сумеют добиться того же, что и вы... тогда моё положение будет куда слабее, и я не смогу назначать такую цену. Верно же?

Астрид наклонила голову набок, выискивая брешь в логике:

— Ну... да, пожалуй, — нехотя признала она через пару секунд.

— Превосходно, — сказал Йохан. — Впрочем, мне так и не удалось уговорить кого-либо расстаться со своим зверем, и из уважения я не стану настаивать сверх тех общих вопросов, которые уже задавал. По крайней мере, в этом году. Надеюсь, вы понимаете.

Иккинг кивнул.

— Отлично. Завтра мы выходим в море с послеобеденным приливом. До того мне нужно поговорить ещё с несколькими людьми, так что, если позволите...— он поднялся, отряхивая штаны, и уже уходя, обернулся к двум подросткам. — Ах да, Иккинг, мальчик мой?

— Да?

— Держи её рядом. Не найдёшь дважды за одну жизнь человека, который умеет так фехтовать с тобой словами, без благословения Фригг и Одина. И вы, сударыня, это и к вам относится. Он у вас есть, не дайте ему ускользнуть. В истории он, самое меньшее, встанет рядом с натурфилософами древности, и это я ещё не говорю о том, как вы подходите друг другу.

Йохан широко улыбнулся и зашагал вверх по тропинке, оставив их наедине и с подносом.

Оглянувшись, Иккинг понял, что они в самом деле одни на этом крошечном клочке пастбища. Астрид, уловив ту же мысль, усмехнулась. Впервые за... ну, за довольно долгое время у них было несколько минут без присмотра, без сопровождающих. Конечно, стоило кому-нибудь заметить, что их оставили одних, и это быстро бы кончилось, но...

Астрид закатила глаза и широко ухмыльнулась ему.

— Я не всегда его люблю, но советы он даёт толковые, — сказала она и поцеловала Иккинга снова, куда с большим азартом, чем обычно осмелилась бы под вечным надзором взрослых.

Еда могла подождать. В зал они ещё успеют вернуться и взять добавки.

* * *

Забияка ковырялась в тарелке, хмуро поглядывая на пустые места рядом со Стоиком.

— Ты это есть будешь? — спросил её близнец, голодными глазами уставившись на кусок баранины.

— Сам себе возьми, — раздражённо отрезала она. — У кухни ещё полно.

— Но твоя-то вот она. И ты её не ешь, — сказал Задирака, придвигая нож, чтобы подцепить мясо.

Забияка буркнула что-то себе под нос, вонзила вилку в жаркое, отрезала кусок и демонстративно запихнула себе в рот, ожесточённо пережёвывая.

Дядя Каштан посмотрел на неё:

— Что-то не так?

Она сверкнула на него взглядом и упрямо продолжила жевать:

— Нет.

— Хочешь повторить? Потому что скальд из тебя выйдет никудышный, если тон у тебя не совпадает со словами, — заметил он и для убедительности махнул ножом; жир с нанизанной на острие куриной грудки капнул на стол.

Забияка закатила глаза, протянула руку и сняла курицу прямо с кончика лезвия. Швырнула на тарелку Задираке и фальшиво улыбнулась дяде.

— Так лучше?

Каштан тоже закатил глаза и хохотнул:

— Вот теперь похоже на правду. Так что, Забияка, что тебя так грызёт?

Она кивнула на брата.

— Ничего. Просто успела умаслить вон того тролля, пока он совсем не оголодал.

Он фыркнул и, не смутившись, продолжил:

— Это из-за Иккинга?

— Нет... может быть... да, — призналась она, опустив взгляд на баранину. Потом тяжело вздохнула и посмотрела на дядю. — Ты разве не обиделся? Мы... ты над сагой больше месяца трудился.

— А ты помогала, вот и тебе обидно? — сухо уточнил Каштан. — Задирака тоже помогал, и ничего, жив.

Задирака поднял голову, продолжая жевать курицу:

— М-м?

— Это потому что у Задираки мозгов хватает только на одно чувство за раз, — сказала Забияка. — Сейчас у него включено «голодный». Подожди ещё, потом переключится.

Задирака издал возмущённый звук сквозь полный рот.

Каштан подвинул к нему свою тарелку с толчёной репой:

— На, мальчик, добавь.

Задирака радостно навалил себе пюре и продолжил жевать. А Каштан посмотрел на племянницу и усмехнулся:

— Так-так. Ты решила, что это смертельное оскорбление? Что он объявил нам вражду и теперь его надо призвать к ответу за столь мрачное и глубокое пренебрежение?

Она показала ему язык, пока он выразительно шевелил бровями.

— Ха-ха, дядя. Ужасно остроумно.

— Но задело же, — не отставал он. — Так что дуэль за честь и гордость ты ему, может, и не назначишь... но ты злишься, — Каштан наклонился ближе. — Злишься ведь?

— Я... да, — призналась она, чуть поникнув. — Он почти всю сагу пропустил мимо ушей, потом тебя толком не слушал, да и вообще ушёл! А м... ты так старался! — она с силой вонзила нож в баранину и отрезала ещё кусок, явно «на злости».

Каштан не успел ответить, как у его плеча внезапно нарисовался Сморкала:

— Эй, а чего это в саге про меня так мало? Я вообще-то единственный, кто вмазал той твари! Все остальные держались где горазд!

Каштан повернулся и поднял бровь, глядя на мелкого викинга сверху вниз:

— Сморкала. Я рассказывал сагу Иккинга. Не твою. Да, удар тот был впечатляющий, не спорю, но это была попытка отчаяния, а потом ты весь остаток времени занимался тем, чтобы не свалиться. Хочешь, я упомяну одно, упомяну и другое. Устроит?

— Э-э... — Сморкала, кажется, и правда задумался. — Ну... нет, тогда пусть как есть.

Потом Ссморкала повернулся к Забияке и... ну, она была уверена, что он пытался улыбнуться, но вышло всё равно как-то похабно.

— Слушай... эм-м... я знаю, ты тут тренируешься на скальда. Может, сочинишь что-нибудь про меня?

Она уже открыла рот, чтобы послать его куда подальше... но тут ей в голову пришла идея. Подняв руку, словно просила секунду на размышление, она прочистила горло. Сморкала уставился на неё с предвкушением.

— Мелкий пёсик, лапки-крошки,

Лает громко на дорожке.

Посмотрите, важный вид!

А сам соплями лишь брызжит...

Дальше она не успела: Сморкала, надувшись, развернулся и ушёл.

Дядя Каштан проводил его взглядом с явным удовольствием, а потом повернулся обратно к племяннице.

— О-о, вот это он тебе не простит.

Забияка фыркнула и раздражённо посмотрела вслед Сморкале:

— Дядя, не обнадёживай. С тех пор как Астрид занята, я тут почти единственная девчонка в деревне его возраста, которая ещё «свободна».

Каштан открыл рот, собираясь ответить, и медленно закрыл. Было видно, как он перебирает в уме имена: его дети, её двоюродные, были либо старше, либо младше, а он, похоже, раньше об этом не задумывался. Забияка только откусила ещё баранины. А Задирака, доев курицу и репу, запихнул в рот всю украденную у Каштана куриную грудку и принялся жевать.

Громко.

Забияка закатила глаза и чуть отодвинулась на лавке подальше от него.

Вздох с противоположной стороны стола заставил её снова глянуть на дядю. Каштан выглядел смущённым и с кривой усмешкой пожал плечами:

— Ладно. Твоя правда.

Он посмотрел в сторону Сморкалы и обратно на неё. Но договорить не успел: в зал вернулись Иккинг и Астрид. Они шли, держась за руки, и выглядели до тошноты мило — настолько, что было ясно: кроме друг друга, они в этом зале никого не видят. Забияка только вздохнула, пока эта парочка направлялась к еде, сияя приторными улыбками, и отрезала от жаркого ещё кусок с чуть большим усердием, чем требовалось.

Дядя замер, а потом на его лице медленно расплылась улыбка.

— О-о. Понятно.

Забияка подняла на него сердитый взгляд.

— Что понятно?

— Ревнуешь, племяшка? — спросил он.

Она закатила глаза и фыркнула. Каштан всё так же смотрел выжидающе. Рядом Задирака попытался проглотить курицу разом, слышно сглотнул и тут же закашлялся.

Забияка вздохнула и, не отрывая взгляда от дяди, протянула левую руку и сжала кулак. Ударила брата по спине, пытаясь выбить кусок, а Каштан всё так же невозмутимо смотрел на неё, с понимающей усмешкой.

*Тук.*

После трёх-четырёх хороших хлопков Каштан положил локти на стол, опёр подбородок на ладони и сказал самым будничным тоном:

— Ну что ж. Давай посчитаем. Кроме родни, сколько у нас мальчишек твоего возраста?

Забияка мрачно уставилась на него и влепила Задираке ещё один особенно убедительный удар по спине.

Он согнулся вперёд, выкашлял на тарелку комок пережёванной курицы размером с её кулак и снова закашлялся.

Каштан, ничуть не смутившись, продолжил:

— Иккинг. Сморкала. Рыбьеног. По крайней мере из вашей компании, — он загибал пальцы. — Есть ещё парни на год младше...

Забияка мотнула головой:

— Спасибо, конечно, но они все Йоргенсоны. Так что нет, обойдусь, — отрезала она и продолжила «спасать» Задираку ударами по спине, что было отличным поводом его лупануть, даже если уже не надо.

Каштан кивнул с понимающим видом:

— А те, кто старше...

— Либо родня, либо уже женаты, — сухо сказала она. — Разве что брать совсем не моего возраста.

Задирака начал краснеть, потом выкашлял ещё один комок мяса и свалился с лавки назад, на пол.

Забияка посмотрела на него, затем на дядю с выражением усталого, многолетнего терпения.

Каштан фыркнул.

На полу Задирака стонал:

— У-у-у...

— Если ты сдохнешь, комнатe забираю себе, — злорадно сказала Забияка.

— Угу... — выдавил он и слишком резко поднялся, садясь... и со всего маху ткнулся лицом в тарелку.

С размазанной по лицу пережёванной курицей он снова завалился на пол, постанывая, но, по крайней мере, уже дышал. Каштан пытался не расхохотаться, и не он один.

— Больно. Мне очень больно, — простонал её брат.

Забияка даже поаплодировала. Брат, лёжа на полу, одарил её полным раздражения взглядом.

— Хоть научишься жрать не как свинья у корыта. Хотя, учитывая, что воняешь ты тоже как...

— Ты сейчас назвала себя сестрой свиньи? — спросил он, кряхтя и подтягивая себя обратно в сидячее положение.

— Не моя вина, что тебя подменили в колыбели, — язвительно бросила она.

Показав ей язык, Задирака подхватил тарелку и потащился к кухне за добавкой.

Каштан снова фыркнул:

— Так. На чём мы остановились?

— Не знаю, где ты остановился, дядя, а я вот ела, — отрезала Забияка и снова принялась кромсать жаркое.

Он хохотнул:

— Даже несмотря на манеры твоего брата. Так вот, племяшка: отчего ты взъелась на Иккинга? От того, что он сагу не слушал... или что ты ему неинтересна?

Забияка уставилась на него. Да, когда Иккинг попёрся к загону драконов, чтобы лететь за всеми, она назвала его сумасшедшим, и ей это даже понравилось... но выбор он обозначил предельно ясно. Они с Астрид были до отвращения милыми, и... да, Забияка ревновала. Только не к Астрид, к ним. К тому, как у них всё получалось.

Поэтому она увильнула и мотнула головой:

— Он просто поклал на твою сагу, дядя.

Каштан приподнял бровь так, что стало ясно: он видит её насквозь. Потом он покачал головой.

— Я всё ещё слегка на него злюсь, да, — сказал её дядя. — Но понимаю, почему он так себя повёл.

— А? Почему?

Каштан пожал плечами:

— Ну, раз уж кто-то подчистил мою тарелку, пойду-ка я тоже возьму ещё, — сказал он и добавил, уже поднимая пустую тарелку в тот момент, когда Задирака вернулся с горой еды. — Но я спрошу тебя вот о чём... Когда Иккинг вообще успел поднабраться, чтобы вся деревня смотрела на него с восхищением, а не с раздражением?

Она замерла... и задумалась.

Заодно стащив кусочек жареной баранины с тарелки брата.

Задирака сердито на неё уставился, а она пожала плечами и отрезала себе ещё мяса. Жуя, она оглядела зал. Йохан вернулся откуда-то, а Гнилец загнал его в угол. Они о чём-то говорили вполголоса, но напряжённо: Гнилец яростно размахивал руками, губы у него были оттянуты, лицо — напряжённое, а морщины у него стали резче. Потом старый ворчун, фыркнув, ушёл прочь.

Забияка на секунду задумалась, что это было, и тут же отмахнулась.

И продолжила думать, пока ела. Хотя бы так ей можно было отвлечься, наблюдая, как еда исчезает с тарелки Задираки. Аппетит у неё тоже имелся — она и сама «насладилась» скачком роста за последние месяцы, — но это уже было чистейшим перебором. И по тому, как Задирака стонал и охал, она была уверена: он просто набивает брюхо по какой-то идиотской мальчишеской причине.

Так что она думала над вопросом дяди.

И ответы ей не нравились. Гораздо проще было злиться на Иккинга.

Она как раз вспоминала, какой неловкий был Иккинг после тренировки с драконами, когда Каштан вернулся и снова сел.

— Ну что, надумала ответ? Или у тебя левый глаз пока ещё не настолько слеп, чтобы вот это не замечать? — спросил он, кивнув в сторону Задираки.

Забияка закатила глаза.

— Да... надумала. Нечестно, вообще-то, дядя, задавать так вопрос и сматываться.

Каштан фыркнул и ухмыльнулся:

— Наоборот, для скальда это прекрасный приём. Пусть люди сами грызуться, вместо того чтобы ты их грызла, — он пожал плечами. — Слушай, Забияка: если ты правда хочешь быть скальдом, придётся признать, что некоторые люди, как бы странно это ни звучало, не умеют справляться с тем, что они герои.

Он зачерпнул ложкой пюре из репы, съел, снова пожал плечами и взял куриную ножку.

— Когда ты была ещё маленькой, у нас был ужасный год налётов на деревню. Стоик тогда выходил и убивал драконов десятками. Я сочинил сагу, чтобы это запомнили... и когда закончил читать, нашёл его на улице, за залом. Он плакал.

Она моргнула и подалась вперёд:

— Что? Почему?

— Потому что, как он мне сказал, я видел все победы и поверженных врагов у его ног... но не увидел тех, кого он не сумел защитить, — Каштан поморщился. — Включая его жену. И всё, что он слышал в моём пении, это то, что он недостаточно хорош.

Он откусил от ножки и для убедительности указал ею на племянницу:

— Мне надо было догадаться, что сын у него скроен из той же ткани.

Забияка нахмурилась:

— Но... мы же никого не потеряли.

— Знаю, — кивнул Каштан. — Но ты думаешь, у Иккинга в голове не крутится такое же самобичевание? Мы годами смотрели на него сверху вниз, — он снова откусил, пожевал и с набитым ртом задумчиво пробормотал: — Интересно, что именно его так задело. Потому что да, никого не потеряли... но он ведь совсем не «обкатан» в боях.

Каштан пожал плечами и проглотил.

Забияка пристально посмотрела на него:

— То есть ты... не злишься?

— О, я раздражён. Но я не злюсь, — спокойно ответил он. — Я же сказал: должен был догадаться, что он так отреагирует, — Каштан посмотрел на неё оценивающе и усмехнулся. — Так что можешь признаться, что завидуешь им, потому что я-то уж точно не в обиде.

Она уставилась в тарелку и отрезала большой кусок жаркого, выигрывая себе время.

— Ну так... он тебе нравится, Забияка? — спросил Каштан в лоб.

Она скривилась.

— Ну да. Он поехавший, но по-хорошему. Мускулов у него, конечно, нет, зато мозги работают как-то... набекрень. И вообще... выглядел бы он получше, если бы подкачался у кузни, с железом. И шрамы у него классные, и нога деревянная на зависть всем. Что тут не нравится?

— Кроме того, что на самом деле он тебе не так уж интересен, — мягко поддел Каштан.

Забияка закатила глаза:

— Но... по правде, я... ну... у него, по сути, только голова и есть. Тощий, костлявый, всё думает, как бы что-нибудь смастерить. А я просто...

— Просто что?

Она вздохнула и покосилась по сторонам, лишь бы не смотреть дяде в глаза. Она его несомненно обожала, но он любил лезть куда не просят. Обычно это было даже кстати: в детстве он не раз спасал их с Задиракой от хорошей трёпки. Но когда ему казалось, что ты ведёшь себя как дурак... ну...

Она вздохнула ещё раз, и дядя только ухмыльнулся. Ещё несколько ударов сердца она молча буравила его взглядом, а потом выдала:

— Просто... ну... если выбирать между ним и Сморкалой, я, уж не обессудьте, выбираю Иккинга.

— То есть он тебе не нравится, он просто вариант получше?

Бывали дни, когда Забияка по-настоящему, до скрежета зубов, ненавидела ту книжонку древнего философа, которую Каштан где-то раздобыл. Она шумно выдохнула:

— Да, может, там и могло бы что-то получиться... но если честно, я не испытываю к нему «этого». И уж точно не так, как Астрид. Я просто... — она выразительно пожала плечами. — Ну, как сказала. Лучше он, чем Сморкала.

«И ещё», — подумала она, бросив взгляд на брата, тот сейчас жевал, раздув щёки, с остекленевшими глазами, как овца на жвачке, - «Иккинг вряд ли захочет видеть Задираку своим шурином. И... честно говоря, Иккинга сложно за это винить.»

Она снова вздохнула.

Каштан рассмеялся:

— А как тебе этот Ингерман, Рыбьеног который?

— А что Рыбьеног? Если Иккинг для меня слишком тощий, то Рыбьеног — слишком жирный, — пожала плечами Забияка.

Рыбьеног ей вообще-то был симпатичен: когда-то они вместе играли, да и у него всегда можно было выпросить кусок пергамента и чернила. И слух к ритму и рифме у него, по её мнению, был отличный. Только вот он всё портил тем, что записывал всё и, как она точно знала, прятал лучшее, вместо того чтобы петь так, чтобы все слушали и радовались. А это было... жадно. Браги делился музыкой и стихами со всем миром. А Рыбьеног запирал их между обложек.

Хотя... если уж совсем прижмёт... лучше уж он, чем Сморкала. По крайней мере, он её уважал.

Дядя хмыкнул:

— Ага, странный он утёнок.

Она моргнула, надулась и снова нахмурилась на Каштана, а тот ответил ей лучезарной улыбкой. Нечестно было, что он вытворяет этот свой фокус «я и так знаю, о чём ты думаешь».

Он покачал головой:

— С другой стороны, выбор у тебя не богатый. Если только ты не хочешь вызвать Астрид на поединок за Иккинга, других парней твоего возраста рядом почти не сыскать.

Забияка пожала плечами:

— Да и ладно. Есть же другие племена поблизости, правда?

Правда же? Кто-нибудь, кто не знает, что Задирака вообще существует? Или хотя бы не слышал, какой он мерзкий?

Каштан пожал плечами в ответ:

— Может быть. Но это, ну, всё ещё впереди. До следующего Дня Весенья тебе всё равно надо прожить ещё достаточно зим, чтобы вообще начинать думать о таком.

Забияка вздохнула. Вообще-то замуж она не рвалась, и во многом потому, что местные парни её возраста были... ну, такие себе. Может, где-то в другой деревне найдётся кто-то, кто будет смотреть на неё так, как Иккинг смотрел на Астрид.

Она вспомнила, как на прошлой неделе наткнулась на них у старой тренировочной ямы. Она полуду́рно надеялась застать их за чем-нибудь неприличным... а вместо этого влетела прямо в разгар войны каламбуров. Астрид. Шутит словами. Забияка была так ошарашена, что уронила свёрток кожи, который несла, потому что это было абсолютно не похоже на ту прямолинейную, злую, идеальную до занудства воительница, которую она знала. И когда они оба обернулись на шум, по лицу Астрид словно захлопнулась дверь, и она снова стала... нормальной. Забияка отдала им кожу и ушла, а потом прокралась наверх, на край ямы, и подслушала: через несколько минут они снова уже перебрасывались шуточками, как лучшие друзья.

Будто существовало две Астрид: та, которую знали все — прямолинейная, перфекционистка и, честно говоря, довольно остервенелая воительница... и другая, появлявшаяся только рядом с Иккингом. Та была и добрее, и смешнее. И теперь, услышав их вот так — как друзей, — Забияка вдруг... захотела такого для себя. Может, не с Иккингом и не с Рыбьеногом, но с кем-нибудь.

Задирака громко сглотнул и рыгнул.

Забияка покосилась на него и чуть слышно вздохнула. Ну да. Как же. Найдёт она классного парня, который будет смотреть на неё, будто она самое драгоценное на всём белом свете, и сможет с ней перепираться на словах. Ну да-а-а. Ага. Ему просто придётся быть слепым на правый глаз, чтобы не видеть манер её близнеца за столом.

Отрезав ещё кусок баранины, Забияка сунула его в рот и упрямо принялась жевать. Проглотив, она посмотрела на дядю.

— Короче, я думаю, мне будет куда проще кого-нибудь найти, чем вот этому свиному рылу, — сказала она и ткнула локтем брата как раз в тот момент, когда он пихал в рот очередную порцию еды.

Задирака снова поперхнулся, а она с радостной улыбкой влепила ему по спине хороший, крепкий хлопок, выбивая застрявшее.