Белогорские сказы Добрыни Никитича (джен)

Зачем средь множества миров есть Белогорья цвет,

Мир красок, странствий, явных снов, где власти мрака нет?

Зачем Творец для нас создал волшебный край чудес?

Затем, чтоб зеркалом он стал глухих людских сердец.

Здесь живо всё — леса, снега, хребты могучих гор.

Коль ступит на тропу нога — начнётся разговор,

И звёзды, месяц, солнца луч свой ясный кинут клич,

Чтоб не боялся чёрных туч, себя сумел постичь.

В глубинах рек, лесах, камнях сказания бредут,

И в вековых своих устах песнь Правды берегут.

От них не спрячешь ничего в душевных закромах:

Ни корень зла, ни плод его — гордыню, ярость, страх.

Тут пламенем горит любовь, надежды вдаль зовут,

А зависть отравляет кровь и тащит в тёмный пруд.

Уже ты слышишь тот напев, за пядью меришь пядь.

Но, сердца тьму преодолев, готов ли свет принять?

* * *

Проживши восемьсот годов, волшебник Белогор

Из рода сказочных дубов зачах как мухомор.

В молитве помрачнел старик: «Помилуй! Ведь средь вод

Твердыня я — не ученик: с ним пропадёт народ!».

За тем дни-ночи напролёт, задумав с Богом спор,

Напрасно Кладенец куёт кудесник Белогор.

Себе бессмертия звезду желая сбить с небес,

Сам виноват он, что в пруду завистливый всплыл бес.

Микула — мальчик-сиротень — с рождения немой,

Волшебника пустая тень, завёл с обидой бой.

Та горьким ядом потекла по юному нутру.

И чёрной ночью привела к проклятому пруду.

В душе боролись мрак и свет и рвали пополам.

Тьма убеждала: «Счастья нет, внемли моим словам!

За одиночество, боль, страх, людской недобрый смех,

За слёзы с горем на устах Кощей накажет всех!».

И как бы Ангель ни взывал к истерзанной душе,

Микула ближе подступал к добра и зла меже.

Он плакал у чумной воды, черпень в руке сжимал.

Всего полшага до беды — велик он хоть и мал.

«Но посреди тумана вдруг зажегся добрый свет,

И витязь, будто давний друг, пришёл за ним вослед.

И начался жестокий бой посланника Небес

С великою незримой Тьмой, клинка чей тяжек вес.

Тот витязь странный жилы рвал, сражался, бил, рубил…

Он будто боль мою забрал, когда не стало сил», -

Вот как Микула вспоминал дым древних тех годин:

«А опосля тот гость сказал: “поверь, ты не один”.

Непобедимый Кладенец звенел в руках его,

Истоку зла суля конец от света своего!

Залило мигом белизной треклятый мёртвый лес.

Настали тишь, мир и покой, а богатырь исчез».

* * *

Микула в Белый мчался Град: он быстрый был малец,

Сквозь копоть кузницы и смрад, воскликнул: “Кладенец!”,

И голос знаком прозвучал седому колдуну,

И тот как молодой помчал в виденья сторону.

Когда дошли до клятых мест — погибели приют -

То не нашли там мёртвый лес: там петухи поют!

Там морем разлилась нива — тугих колосьев сонм,

И высится до неба дна злачёный явор-сон.

В корнях, пробивших облака, луна сидит-святит,

А в ветвях — речка молока и мёда вдаль бежит.

Испили двое Божий дар, наследуя завет:

Их тления чумной пожар потух на тыщу лет.

Микула слышит шорох нив и поднимает взор.

На юношу — как день красив — грифон глядит в упор.

Силён как лев, смирен как лань, сияет как звезда,

Под тонкую мальчишки длань притёк он как вода.

И сродник солнышка — петух вдруг молвит колдуну:

«Пока свет чуда не затух, ты ветвь сломи одну,

Упрись на ветвь и серебро сумей с неё отсечь,

Тогда и явится добро — служащий Правде меч!

Да только помни об одном, о гордый маг-кузнец:

Об руку со богатырём всесилен Кладенец!

Тот витязь честен, справедлив, стяжает Благодать!

Весь род его как монолит за Свет будет стоять!

Не скоро Мать — Земля смогёт достойного родить,

А посему — как пчёлы мёд — сумей меч схоронить,

Чтоб не увидел Кладенца неверный человек,

Ведь мощь клинка с земли лица его сотрёт навек!».

* * *

Очнулись в кузнице своей мальчишка и старик.

Сном показались даль путей и древо, и родник.

Чудесную руду сыскал в подтопке Белогор,

Но явор золотой среди скал не найден до сих пор.