Белогорские сказы Добрыни Никитича (джен)

За Белогорьем — чёрный лес, там — мёртвая река.

Край ворожбы, а не чудес — то знай наверняка.

Там тихо всё, как под землёй: не видно в небе звёзд…

Но знамо девице одной тропа горючих грёз.

Ничто нельзя поделать с ней — предсказан пусть кошмар —

Но девки (в глупости своей) все ищут к счастью чар.

Зачем молитвы и посты, и слёзы свеч и глаз,

Коль красные, как кровь, цветы ей явят грёзу враз?

Так Галя думала и шла дорожкой нег вперёд:

Уж тридцать с лишним лет жених калекою слывёт!

Ведь добрым витязем былин мог б стать её Илья!

Но, как мираж среди пустынь, он пропадает зря!

Чернеет ночь — Купалы ночь — не виден путь назад,

Но песней гонит Галя прочь свой страх и мрак преград!

Уже пришла на стылый пруд, в нём — мёртвая вода,

На берегу огнём цветут терновник и трава.

А Галя — к ним! Её рука коснулась бы шипов!..

Но ожила в пруду вода, и слышит девка зов:

«Не трогай, девушка, цветы! Расстанешься с душой!

Крещёная, не знала ль ты, что в чарах — не покой?»

«Но, милый мой!» — в ответ она, свой обернувши взгляд.

«…Поклялся, что изопьёт до дна любимой горя яд.

А что горшее может быть, кромешной пустоты?

В погибель изовьётся нить твоей большой мечты!»

Среди пруда парит — бела — девчушка лет дести:

«Покуда не взяла беда, ты ноги уноси!»

Но Галя, фартук теребя, не смеет бежать прочь:

«Зачем спасаешь ты меня, Лесного князя дочь?»

«Ах, песня нежная твоя мой сбавила дурман,

И я, свой облик не тая, явилась, как туман.

И знай: что принял лес княжной — в том нет моей вины,

Ведь кто-то расплатился мной за негу ворожбы…»

«Дитя, пойдём, пойдём скорей в бревенчатый наш дом!

Не будешь с нами знать скорбей: мы славно заживём!» —

И Галя кинулась к пруду, и тянет руки к ней.

«Как б ни хотела — не уйду из-за своих цепей…»

Рассвет занялся, и княжна вдруг тает, будто сон:

«Не бойся, — говорит она, — любимый твой спасён.

Недолго пламенеть морям, недолго править Тьме:

Уж знает Бог, как мать-земля ждёт витязя себе!

Теперь спеши скорей назад — в родимую избу,

Забудь про папоротников яд, про горе, ворожбу.

Встречай, хозяюшка, калик — идут белой тропой,

Надежду, веру и любовь несут земле с собой!»

* * *

Тут я, пожалуй, сказ прерву под робкий гул шагов.

Но обещаю, а не вру: княжну лишат оков!

Не пропадёт душа зазря: не брошена Творцом!

Грядёт на Тьму уже Илья об руку с Кладенцом!

Заче́м сре́дь мно́жества миро́в есть Белого́рья цве́т,

Мир кра́сок, стра́нствий, я́вных сно́в, где вла́сти мра́ка не́т?

Заче́м для на́с Творе́ц созда́л волше́бный кра́й чуде́с?

Зате́м, чтоб зе́ркалом он ста́л глухи́х людски́х серде́ц.

Здесь в жи́зни всё — леса́, снега́, хребты́ могу́чих го́р.

Коль сту́пит на тропу́́ нога́́ — начнётся разгово́р,

И звёзды, ме́сяц, со́лнца лу́чь свой я́сный ки́нут кли́ч,

Чтоб не боя́лся чёрных ту́ч, сво́й пу́ть суме́л пости́чь.

В глуби́нах ре́к, леса́х, камня́х сказа́ния бреду́т

И в вековы́х свои́х уста́х пе́снь пра́вды берегу́т.

От ни́х не спря́чешь ничего́ в душе́вных закрома́х:

Ни ко́рень зла́́, ни пло́д его́ — горды́ню, я́рость, стра́х.

Тут пла́менем гори́т любо́вь, наде́жды вда́ль зову́т,

А за́висть отравля́ет кро́вь и та́щит в тёмный пру́д.

Уже́ ты слы́шишь тот напе́в, за пя́дью ме́ришь пя́дь.

Но, се́рдца тьму́ преодоле́в, гото́в ли све́т приня́ть?

* * *

Прожи́вший во́семьсот годо́в, волше́бник Белого́р,

Позна́вший ма́гию дубо́в, зача́х... Как мухомо́р!

В моли́тве помрачне́л стари́к: «Поми́луй! Ведь средь во́д...

Тверды́ня я — не ученик: с ним пропадёт наро́д!»

За те́м дни́-но́чи напролёт, с судьбо́й заду́мав спо́р,

Напра́сно Кладене́ц куёт куде́сник Белого́р.

Себе́ бессме́ртия звезду́ жела́я сбить с небе́с,

Сам виноват он, что в пруду́ зави́стливый всплыл бес.

Мику́ла — ма́льчик-сироте́нь — с рожде́ния немо́й,

Волше́бника пуста́я те́нь — завёл с оби́дой бо́й.

Та го́рьким я́дом потекла́ по ю́ному нутру́.

И чёрной но́чью привела́ к прокля́тому пруду́.

В душе́ боро́лись мрак и све́т и рва́ли попола́м.

Тьма убежда́ла: «Сча́стья не́т, внемли́ мои́м слова́м!

За сме́х, неве́рие, гоньбу́, разби́тые мечты́,

Коще́евым клеймо́м на лбу́ глупцо́в нака́жешь ты!»

И ка́к бы А́нгель ни взыва́л к исте́рзанной душе́,

Мику́ла бли́же подступа́л к добра́ и зла́ меже́.

Он пла́кал у чумно́й воды́, черпе́нь в руке́ сжима́л.

Всего́ полша́га до беды́ — вели́к он хо́ть и ма́л.

«Но посреди тума́на вдру́г зажёгся до́брый све́т,

И ви́тязь, бу́дто да́вний дру́г, пришёл за ним воссле́д.

И начался́ жесто́кий бо́й посла́нника Небе́с

С трекля́тою незри́мой Тьмо́й, клинка́ чей тя́жек ве́с.

Тот ви́тязь стра́нный жи́лы рва́л, сража́лся, би́л, руби́л…

Он бу́дто бо́ль мою забра́л, когда́ не́ ста́́ло си́л», —

Вот как Мику́ла вспомина́л дым дре́вних тех годи́н:

«А опосля́ тот го́сть сказа́л: “пове́рь, ты не оди́н”.

Непобеди́мый Кладене́ц звене́л в рука́х его́,

Исто́ку зла́ суля́ коне́ц от све́та своего́!

Зали́ло ми́гом белизно́й дрему́чий мёртвый ле́с.

Наста́ли тишь, мир и поко́й, а богаты́рь исче́з!»

* * *

Мику́ла мча́лся в Бе́лый Гра́д: он бы́стрый был мале́ц,

Сквозь ко́поть ку́зницы и смра́д, воскли́кнул: “Кладене́ц!”,

И го́лос зна́ком прозвуча́л седо́му колдуну́,

И то́т как молодо́й помча́л в виде́нья сторону́.

Когда́ дошли́ до кля́тых ме́ст — поги́бели прию́т —

То не нашли́ там мёртвый ле́с: там петухи́ пою́т!

Там мо́рем разлила́сь нива́ — тугих коло́сьев со́нм,

И вы́сится до не́ба дна злачёный я́вор — со́н.

В корня́х, проби́вших облака́, луна́ сиди́т — святи́т,

А в ве́твях — ре́чка-синева́ живо́й водо́й бежи́т.

Испи́ли дво́е Бо́жий да́р, насле́дуя заве́т:

Их тле́ния чумно́й пожа́р поту́х на ты́щу ле́т.

Зате́м разда́лся шо́рох ни́в, Мику́ла по́днял взо́р.

А на него́ — как де́нь краси́в — грифо́н гляде́л в упо́р.

Из-по́д больши́х крыл, копоша́сь, к юнцу́ зверьё текло́:

Мику́ла позабыл дыша́ть, почу́яв их тепло́.

А сро́дник со́лнышка — пету́х вдру́г мо́лвит колдуну́:

«Пока́ свет чу́да не зату́х, ты ве́твь сломи́ одну́,

Упри́сь на ве́твь и серебро́ суме́й с неё отсе́чь,

Тогда́ и я́вится добро́ — служа́щий Пра́вде ме́ч!

Да то́лько по́мни об одно́м, о го́рдый маг-кузне́ц:

Об ру́ку со богатырём всеси́лен Кладене́ц!

Тот ви́тязь че́стен, справедли́в, стяжа́ет благода́ть!

Весь ро́д его́, как моноли́т, за Све́т гото́в стоя́ть!

Не ско́ро мать-земля́ смогёт досто́йного роди́ть,

А посему́ — как пчёлы мёд — суме́й меч схорони́ть,

Чтоб не уви́дел Кладенца́ неве́рный челове́к,

Ведь мо́щь клинка́ с земли́ лица́ его́ сотрёт наве́к!»

* * *

Очну́лись в ку́знице свое́й мальчи́шка и стари́к.

Сном показа́лись даль путе́й и дре́во, и родни́к.

Пото́м руду́ таки́ сыска́л в подто́пке Белого́р,

Но я́вор золото́й средь скал не на́йден до сих по́р.