Это моя скрипка (гет)

Утро началось не с будильника и не с солнца.

Алессио ещё плавал в мутной воде сна — ему снилось что-то тягучее, пахнущее маминым кофе и старым лаком, — когда к виску приложили ледяную столовую ложку. Ту самую, которую только что вынули из морозилки. Он дёрнулся так, что едва не скатился с кровати.

— Подъём, — голос, чистый и чеканный, прозвучал прямо в черепе, минуя уши. — Солнце уже давно встало. В моём присутствии вы будете соблюдать порядок.

Алессио сел, протирая глаза. За окном занимался рассвет, заливая крыши Трастевере бледно-розовым. Он покосился на часы: шесть двадцать три.

— Ты вообще спишь? — простонал он, падая обратно на подушку.

— Я не нуждаюсь в сне, в отличие от некоторых.

Эления парила у изножья кровати, скрестив руки на груди. Выглядела она безупречно — ни складки на чёрном платье, ни волоска из причёски. Жемчуг в короне из кос ловил первые розовые лучи. Свежа, как майская роза, и холодна, как мрамор.

— Но даже если бы нуждалась, — добавила она, обводя взглядом комнату, — в этой пыли я бы побрезговала.

— Я вчера убрался! Ты сама меня заставила!

— Вчера — не значит навсегда. Порядок требует поддержания. Это как музыка: если не практиковаться ежедневно, пальцы деревенеют.

Алессио натянул одеяло до подбородка.

— Мои пальцы ещё не окоченели. Дай поспать.

— Через двадцать минут вы изволите встать и проветрить помещение. Здесь пахнет... — она помедлила, подбирая слово, — застоявшейся жизнью.

[Застоявшейся жизнью. Попала в самую точку.]

Так начался их второй день — и с ним новая война.

* * *

Эления критиковала всё.

Его манеру одеваться:

— Вы похожи на огородное пугало, а не на музыканта, — заявила она, когда он вышел из спальни в мятой футболке с надписью «Vaffanculo» и дырявых джинсах. — Даже уличные попрошайки следят за тем, как выглядят. Это вопрос самоуважения.

— В твоё время, — парировал он, наливая кофе, — люди носили корсеты и парики с мышами. Прости, что разочаровал, но я не собираюсь напяливать чулки.

— При чём здесь чулки? Речь о том, что эта надпись... — она прищурилась, вглядываясь в буквы, — в переводе означает крайне непристойное предложение. Вы выходите на улицу с непристойным предложением на груди.

— Это мой стиль.

— Это отсутствие стиля. Если у вас нет денег на приличную одежду, это не повод надевать мешок из-под картошки.

* * *

Его еду:

— Это что? — она брезгливо сморщила нос, разглядывая тарелку. — Дешёвая паста из пакета?

— Обычные макароны с кетчупом. Еда бедняка.

— Это не пища, а помои. Что в этом соусе? Сахар? Мука? Вы знаете, сколько в нём консервантов?

— Не начинай.

— Это отрава для организма. Если вы продолжите так питаться, ваш желудок сгниёт к тридцати годам.

— Мой желудок — моё дело.

— Ваш желудок — инструмент музыканта. Вы — продолжение скрипки. Инструмент должен быть в порядке.

* * *

Его привычки:

— Вы опять не вынесли мусор. Ведро пахнет на всю квартиру.

— Завтра.

— Вы говорили «завтра» вчера.

— Значит, послезавтра.

Она замолкала и смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. От этого взгляда становилось неуютно — словно она видела не согнутую спину и мятые джинсы, а саму его душу: запущенную, тёмную, как его каморка до вчерашней уборки.

* * *

Он взорвался на третий день.

Стоял полдень. Солнце жарило черепицу, в распахнутое окно врывался шум улицы — мотороллеры, торговец артишоками, детский смех у фонтана. Алессио сидел за столом, ковыряя вилкой остатки вчерашней пасты, а Эления снова завела шарманку про его никчёмный рацион.

— Послушай, призрачный фюрер! — рявкнул он, швыряя вилку в раковину. Та звякнула, отскочила и покатилась по полу. — Я простой уличный музыкант. Я вырос не в особняке с дворецкими! Если тебе не нравится, как я живу, — дверь там!

Он махнул рукой в сторону выхода. Жест вышел резким, почти грубым.

В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на площади далеко внизу играет чей-то аккордеон. Эления замерла. Её полупрозрачная фигура напряглась — даже воздух вокруг неё сделался холоднее, плотнее. Когда она заговорила, голос звучал как лёд, трескающийся под давлением:

— Вы полагаете, я могу просто «уйти»?

Она сделала шаг к нему — и оказалась так близко, что он почувствовал запах ириса и фиалки.

— Я привязана к этой скрипке, как узник к ядру. Как утопленник к камню. И мне, поверьте, ваше общество доставляет не больше удовольствия, чем вам — моё. Но пока вы — единственный человек, что видит меня, и единственные руки, способные держать этот смычок. Так что будьте любезны... — последнее слово она выплюнула с особой, ледяной интонацией, — хотя бы не отравляйте свой организм этой дрянью. Думайте не только о себе, но и о чувствах других.

— Да, госпожа надзиратель, — протянул он с той самой издевательской усмешкой, которая, как он уже понял, бесила её больше всего. — А может, мне ещё уроки хороших манер взять?

Эления на мгновение замерла, и по её лицу пробежала та самая, едва уловимая рябь, которую он уже научился распознавать. Когда она заговорила, голос её был тих, но каждое слово отчеканено с особой, хрупкой интонацией — так звучит дорогой хрусталь, когда по нему проводят мокрым пальцем.

— Хорошие манеры подождут. Для начала научитесь держать скрипку как подобает мужчине.

Она обвела взглядом его пальцы, всё ещё стиснутые в кулак.

— Мужчина держит скрипку не как бутылку воды. Он держит её как нечто живое — крепко, чтобы не уронить, но не сжимая до боли. Уверенно, но оставляя место для дыхания. Не за гриф, словно за горло, а... — она запнулась, подбирая слово, и окончила неожиданно тихо: — бережно. Вы даже не представляете, что значит для скрипки рука, которая её держит.

Она замолчала и опустила взгляд на свои полупрозрачные пальцы. Свет проходил сквозь них, не задерживаясь.

— Иногда я думаю... — начала она и осеклась.

Алессио молчал.

— Вы знаете, каково это — помнить тепло, но не чувствовать его? — произнесла она совсем другим тоном: не менторским, не язвительным, а почти растерянным. — Я помню, какой на ощупь старая кожа переплёта. Помню, как холодит серебро. Как покалывает шерсть. Но провести пальцем по странице... или по струне... — она сжала ладонь в кулак, и свет, проходящий сквозь неё, на мгновение дрогнул. — Мне этого не дано. А скрипка — она чувствует каждое ваше прикосновение. И я... я бы многое отдала, чтобы ощутить хотя бы малую толику того, что чувствует она, когда вы играете. Просто тепло пальцев. Просто тяжесть ладони. То, что для вас — обыденность, для меня — недостижимая роскошь.

Она подняла на него глаза, и в их тёмной глубине он увидел не гнев — голод. Древний, застарелый, тщательно скрываемый за колкостями и этикетом.

Эления вспыхнула. В буквальном смысле — по её контуру пробежала волна серебристого, холодного света. Глаза на мгновение полыхнули, и она резко отвернулась, словно устыдившись собственной откровенности. Медленно, демонстративно, прошла сквозь стену в соседнюю комнату. Ни стука шагов. Ни шороха платья. Только холодное пятно на обоях, которое быстро растаяло.

Алессио выдохнул, потирая переносицу, и поднял вилку с пола.

[Быть призраком — значит смотреть на мир через стекло, которое никогда не разбить. И она только что дала мне в него заглянуть.]

* * *

На следующее утро, когда Алессио стоял в душе, запрокинув голову и намыливая волосы, он открыл глаза — и увидел прямо перед собой лицо. В каких-то двадцати сантиметрах. Оно проступило сквозь запотевшее зеркало, словно из тумана, — бледное, прозрачное, с тёмными глазами, в которых мерцал весёлый, почти детский огонёк.

— ЧЁРТ ВОЗЬМИ!!!

Алессио поскользнулся на мокром дне ванны и грохнулся спиной на кафельную стенку, подняв фонтан мыльных брызг. Вода хлынула на пол, шампунь потёк в глаза, он судорожно хватался за шторку, матерясь на трёх языках одновременно. Кое-как проморгавшись, он сорвал с крючка полотенце и прикрылся, как мог, чувствуя, как к лицу приливает кровь.

— Ты совсем сдурела?! Я тут вообще-то голый! Ты что, подглядываешь?!

— Я лишена подобных чувств, — с ледяным спокойствием отозвалась она, и в её голосе звенел смех — тот самый, серебряный, от которого у него почему-то мурашки бежали по спине даже в горячей воде. — Можете не беспокоиться о своей невинности, синьор Мартинелли. Ваша добродетель в полной безопасности.

— Тогда какого чёрта ты пялишься?!

— Мне стало интересно, как вода влияет на мою способность проникать сквозь поверхности. — Она склонила голову набок, изучая его с абсолютно научным интересом. — Оказывается, пар искажает контуры. Весьма познавательно. И заодно хотела напомнить: вы забыли вынести мусор.

Она исчезла, а её смех ещё пару секунд висел в воздухе, как звон серебряного колокольчика.

[То есть я тут стою, прикрываюсь, перед призраком, а она рассказывает мне про отсутствие либидо и про мусор. Моя жизнь окончательно превратилась в сюрреализм.]

Он фыркнул, помотал головой и полез обратно под струи, не зная — злиться ему или смеяться. Получалось и то, и другое.

С этого дня она начала использовать свою способность проходить сквозь стены без малейшего предупреждения. Выныривала из-за книжного шкафа, когда он, лёжа на диване, читал комикс о Человеке-пауке, и сухо интересовалась, неужто в его веке это считается серьёзной литературой. Материализовалась из кухонной стены, когда он, насвистывая, мешал соус, и пугала так, что ложка летела в потолок. Возникала справа от холодильника, когда он, задумавшись, пил воду, — и он давился, обливался и орал.

— Ты меня так в могилу сведёшь! Когда-нибудь прекратишь так делать?!

— Когда-нибудь, возможно... — отвечала она с лёгкой, неуловимой улыбкой. — Если вы начнёте убираться без напоминаний.

Алессио дёргался каждый раз. Но вскоре понял: это не просто месть. Это странная, извращённая, но всё же игра. Единственная доступная ей форма взаимодействия с миром — через него. И он решил отвечать той же монетой.

* * *

Бумажная война началась с карикатуры.

На дверце холодильника, придавленная магнитом в форме пиццы, появилась записка. На ней был изображён карикатурный человечек с огромной короной и носом как у гоблина, с растопыренными пальцами. Вместо скипетра — ёршик от унитаза, а в другой руке — хлыст. Под рисунком, корявым почерком: «Ея Величество Эления Первая, Королева Чистоты и Повелительница Пылесоса».

Эления появилась из стены рядом с холодильником и долго, молча разглядывала рисунок. Алессио, делавший вид, что варит кофе, следил за ней уголком глаза.

— Позвольте уточнить, — произнесла она, склонив голову набок, — вы действительно полагаете мою корону похожей на перевёрнутый горшок, а пальцы — на сардельки?

Пауза.

— Это не карикатура, синьор Мартинелли. Это художественное преступление. Уровень вашего рисунка примерно соответствует уровню вашей игры на скрипке до моего пробуждения. И это, поверьте, самый убийственный комплимент, который я способна сделать.

Алессио сделал глоток кофе, скрывая улыбку.

— То есть тебе понравилось.

— Мне показалось, что вас в детстве недостаточно били за отсутствие вкуса.

Следующим утром на холодильнике появилась новая картинка — тощий человечек с растрёпанными волосами, скрючившийся над унитазом. Но нарисована она была пальцем. Не карандашом — просто линия на запотевшей дверце холодильника, проведённая призрачным пальцем. Тонкая, дрожащая, почти невидимая, но старательная. Рисовать Эления не могла — карандаш проходил сквозь её пальцы. Но оставить след на влажной поверхности — это ей удалось.

Под рисунком, тем же способом, было выведено изящным курсивом:

[Синьор Мартинелли после его коронного деликатеса — зелёные макароны.]

Алессио долго смотрел на этот рисунок. Представил, как она ночью, пока он спал, стояла у холодильника и старательно, раз за разом, выводила линии. Пальцем. По запотевшему металлу. Единственным доступным ей способом. Это было нелепо, трогательно и очень на неё похоже.

— Хороший рисунок, — сказал он вслух.

Тишина. Но краем глаза он заметил: в углу комнаты воздух на мгновение сгустился в довольное лицо девушки — и тут же рассеялся.

* * *

На четвёртый день он собрался на работу.

— И куда вы направляетесь? — поинтересовалась Эления, паря у входной двери. — Надеюсь, не в этом. Надпись «Vaffanculo» уже перестала быть остроумной даже для вас.

— На подработку. Доставка. Некоторые, знаешь ли, зарабатывают на жизнь не пением под окнами. — Он натянул чистую — после давешнего скандала — футболку и взял рюкзак.

— Доставка... Вы будете развозить товары на этом вашем мотороллере?

— На скутере, мамочка. Он называется скутер. И да.

— Я с вами.

— Чего?!

Но она уже шагнула к нему, и её фигура подёрнулась рябью, сжалась до лёгкого мерцания, которое потянулось за ним, как шлейф нагретого воздуха над асфальтом.

* * *

Весь день она была его тенью. Буквально.

Скутер ревел под ними обоими — ну, под одним. Эления парила рядом, иногда обгоняя и появляясь перед лицом так внезапно, что Алессио едва не врезался в припаркованный Fiat.

— Прекрати так делать! Я чуть не разбился!

— Соблюдайте дистанцию до впереди идущего транспорта. Этому учат в автошколах?

— Откуда ты знаешь про автошколы?!

— Я подслушивала разговоры за вашей дверью. Очень познавательно.

Он доставлял пиццу в офис на Виа-дель-Корсо. Она парила над стойкой, пока он расписывался в накладной, и комментировала интерьер:

— Какой убогий потолок. И эти лампы... Это что, пыточная или место работы?

— Заткнись. Они тебя не слышат, но мне сложно сохранять невозмутимое лицо!

Эления заглянула в лифт, в котором он поднимался на седьмой этаж, и заметила:

— Пройтись по лестнице было бы лучше. Там вид красивее, чем из этого металлического гроба.

Она изучила содержимое рюкзака-термосумки и поинтересовалась, знают ли заказчики, что их еду везёт человек, который сам питается помоями. Она едва не заставила его уронить пакет с суши, когда просунула голову сквозь дверь лифта и с интересом разглядывала офисных работников.

— У них у всех такие же тусклые глаза, как у вас. Это эпидемия?

— Это работа в офисе. Отвали.

К вечеру он заработал сорок евро чаевых. Сорок! Он пересчитал их дважды, стоя у фонтана на маленькой пьяцце, и спрятал в карман с той бережной жадностью, которую Эления заметила ещё в первый день.

— Вы всегда так радуетесь монетам? — спросила она, материализуясь рядом на бортике фонтана. Вечернее солнце проходило сквозь неё, дробясь в водяной пыли. — Даже тем, что пахнут рыбой?

— Деньги не пахнут.

— Это сказал император Веспасиан, когда ввёл налог на общественные туалеты. Вы цитируете римских императоров, сами того не зная.

— Плевать. Деньги есть деньги.

Эления склонила голову набок, разглядывая его с новым выражением — не презрительным, а скорее изучающим. Так смотрят на сложный механизм, принцип которого только начал понимать.

— Вы довольно замкнутый молодой человек, — произнесла она задумчиво. — Ни друзей, ни знакомых. Только работа, еда и сон. И при этом — такая страсть к монетам. Вы копите на что-то конкретное или вам просто нравится их пересчитывать?

— А ты что, очень общительная?

— Я была общительной. Когда-то.

Она замолчала. И в этом молчании, под шум фонтана и далёкий звон колоколов Санта-Мария-ин-Трастевере, было больше смысла, чем в любых словах.

До Алессио вдруг дошло то, что он упускал за всеми их перепалками. Она шла за ним весь день. Ни на шаг не отставала. Призрак, способный проходить сквозь стены и расстояния, — и она провела восемь часов рядом с ним, комментируя каждую мелочь. Не потому, что ей было интересно смотреть на офисы и пиццу. А потому, что только он её видел. Только с ним она могла говорить. Единственный собеседник за... сколько там лет? Десять? Пятьдесят? Сто?

Эления молчала. Её лицо на мгновение стало непроницаемым, как камея. Она отвернулась к фонтану, и разговор оборвался.

* * *

Вечером дома война возобновилась с новой силой.

Он вошёл в квартиру, бросил рюкзак на пол, стянул кеды и рухнул на диван. Она появилась из стены через три секунды.

— Обувь. В коридоре. Не в комнате.

— Я устал.

— Усталость — не оправдание для свинства. Переобуйтесь и поставьте кеды на место.

— Госпожа надзиратель, дайте передохнуть.

— Переобуйтесь, или я вам устрою душевую терапию, как в прошлый раз.

Он переобулся, бормоча под нос всё, что думает о призрачных диктаторах. Она проинспектировала его действия и осталась недовольна.

— Теперь — порядок на столе. Эти бумаги лежат здесь с моего пробуждения.

— Это ноты. Им положено лежать на столе.

— Им положено лежать в папке. В алфавитном порядке.

* * *

Но когда домашние битвы стихали, и шум Трастевере за окном сменялся звоном вечерних колоколов, наступало время уроков.

В первый вечер она просто смотрела, как он играет, и молчала. Это было хуже любой критики — он чувствовал её взгляд на своих пальцах, на изгибе запястья, на том, как он прижимает скрипку плечом. Потом она заговорила, и её голос, лишённый обычной язвительности, стал сосредоточенным, как у хирурга перед операцией:

— Локоть выше. Вы не дрова пилите — вы ведёте звук. Смычок должен ложиться на струну, как солнечный луч на воду: ровно, без брызг.

Он поправил локоть. Звук стал чище.

— Уже лучше. Теперь плечо. Вы зажимаете его, будто ждёте удара. Расслабьте. Скрипка не враг. Она — продолжение вашей груди, вашего дыхания.

Он попытался расслабиться. Она подплыла ближе — холодок коснулся его плеча — и остановилась в паре сантиметров.

— Нет, не так. Позвольте мне.

И впервые она прикоснулась к нему не для того, чтобы напугать в душе или ткнуть пальцем в бок. Её ладонь — призрачная, прохладная, как утренний туман — легла на его руку, чуть выше локтя, и мягко повела в сторону. Алессио вздрогнул, но руку не отдёрнул. Он чувствовал каждую линию её пальцев, невесомых, но странно уверенных.

— Вот так. Чувствуете разницу? Плечо свободно. Теперь запястье.

Она переместила ладонь на его запястье — то самое, которым он держал смычок — и чуть развернула его, задавая правильный угол. Её пальцы скользнули по его коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Алессио молчал боясь спугнуть момент. Он старательно запоминал положение руки, но ещё старательнее — ощущение её прикосновения.

На следующий вечер она поправляла его пальцы на грифе. Это было мучительно — её ледяные пальцы ложились поверх его, прижимая к струнам ровно с той силой, которая нужна для чистого звука. Она стояла за его спиной, почти касаясь грудью его плеча, и её голос звучал у самого уха:

— Указательный — на ми. Средний — чуть выше. И не сжимайте гриф, как горло врага. Я же говорила: держите как женщину. Уверенно, но оставляя место для дыхания.

Он вспомнил её слова, сказанные тогда, в ссоре. И вдруг понял, что она сейчас стоит так, что его плечо почти касается её груди, а её рука лежит на его руке.

[Она говорила о скрипке. Но эта близость... Это же не просто урок, да? Это ее попытка восполнить одиночество свое?]

Он не спросил вслух.

На третий вечер она уже не просто поправляла — она вела его смычок своей рукой, заставляя играть сложный пассаж из Тартини. Её рука двигалась вместе с его, и скрипка пела так, как никогда не пела под его пальцами. Чисто, высоко, пронзительно. Когда последняя нота растаяла в воздухе, она отпустила его руку не сразу. На мгновение задержала ладонь на его запястье — и отдёрнула, словно обожглась.

— На сегодня достаточно. Вы делаете успехи.

Он промолчал. Но вечером, лёжа в кровати, всё ещё чувствовал холодок на запястье.

* * *

Однажды вечером, когда очередная перепалка о разбросанных носках достигла точки кипения, Алессио неожиданно для самого себя скосил глаза на книжный шкаф. Там всё ещё лежал томик Данте — пожелтевшие страницы, кожаный переплёт. Мамин. Та самая книга, у которой он застал Элению несколько дней назад. Страница так и не была перевёрнута.

— Слушай, — сказал он, сам себе удивляясь. — А давай почитаем.

— Что? — она замерла.

— Ну, книгу. Данте. Ты хотела страницу перевернуть. Я переверну. И почитаем.

Долгая пауза. Такая долгая, что он уже решил — сейчас она скажет что-то язвительное про его дикцию и низкий словарный запас, и момент будет упущен. Но она сказала другое.

— Вы... серьёзно?

В её голосе не было иронии. Только тихое, недоверчивое удивление.

— Ага. Серьёзно. Садись.

Она не села — подплыла ближе, остановившись у его плеча. Алессио отодвинул ноты, взял книгу, открыл на заложенной странице. Третья песнь «Ада». Та самая, где надпись над вратами.

— «Per me si va ne la città dolente...» — начал он.

— У вас ужасное произношение, — тихо сказала она, но в голосе слышалась не насмешка, а почти нежность. — «Dolente» нужно мягче. Язык касается нёба.

— Сама читай, если такая умная.

— Я не могу переворачивать страницы. Читайте вы.

И он читал. Вслух. Медленно, запинаясь на сложных словах, иногда замолкая, чтобы спросить значение, — и она поясняла, тихо, коротко, без своих обычных колкостей. Голос её теперь звучал иначе — теплее, мягче. Словно музыка, перешедшая из форте в пиано.

Он читал час. Может, больше.

Когда он закрыл книгу, за окном уже совсем стемнело. В комнате горела только одна лампа — тусклый янтарный свет. Эления всё ещё парила у его плеча, и лицо её было странно мягким, расслабленным. Она не спросила про мусор. Не напомнила про обувь.

— Спасибо, — сказала она. Тем же тихим, лишённым иронии голосом, что и в их первую ночь. — Я... очень давно не слышала, как кто-то читает. Вы первый, кто сделал это для меня. Я очень ценю ваш поступок.

Он пожал плечами, не зная, куда девать руки и смущение. Но в груди разлилось что-то тёплое — давно забытое, почти незнакомое.

* * *

Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок. Лунный свет лился в окно, серебря крыши и купола. Эления парила у подоконника, как обычно, — но в этот раз не спиной к нему, а вполоборота, и свет проходил сквозь неё мягко, почти ласково.

— Эления?

— Да?

— А почему Данте? Почему именно эта книга?

Молчание. Потом — тихий вздох, похожий на шелест страниц.

— Мой отец читал её мне, когда я была маленькой. Перед сном. Он говорил, что даже в аду есть поэзия, и если ребёнок поймёт это, ему не страшна никакая тьма.

Она помолчала.

— Я не маленькая. Но поэзия всё ещё помогает.

Алессио перевернулся на бок и посмотрел на неё.

— Ты не старуха, да?

— Простите? — в её голосе прорезалась та самая интонация: то ли послышалось, то ли ему сейчас влетит.

— Я всё думал, почему ты говоришь как моя бабушка. Думал — может, ты умерла лет сто назад. Но ты не старая. Ты многим современным вещам не удивляешься. У тебя просто воспитание такое. Строгое, да? Интеллигенция?

Она не ответила сразу. Потом в темноте прозвучал её смех — короткий, удивлённый.

— Вы угадали. Многое я не помню, но некоторые моменты жизни ещё уцелели в памяти. Моя семья... у моего отца были очень строгие правила. Речь, осанка, этикет. Я не всегда была такой, но со временем это стало частью меня. Как дыхание.

— А я думал — старая дева. Или мамочка. Или призрачный фюрер.

— Вы называли меня фюрером?

— Мысленно. Вслух — «госпожа надзиратель». И шёпотом, чтобы ты услышала, — «мамочка». И моё любимое — «старая каракатица».

— Ясно-ясно... — в её голосе ему почудилась улыбка. — По сравнению с некоторыми эпитетами, которые я слышала в свой адрес при жизни, «старая каракатица» звучит почти ласково. А «госпожа надзиратель» даже добавляет статуса.

— Ну, значит, буду продолжать.

— Не сомневаюсь. — Она помолчала, и добавила тише: — Вы тоже не такой уж хам, каким хотите казаться. И сегодня, когда читали... у вас был хороший голос.

Он закрыл глаза. На душе было странно. Не пусто — тепло.

— Спокойной ночи, Эления.

— Спокойной ночи, Алессио. — Короткая пауза. — И завтра вынесите мусор.

Он фыркнул в подушку.

— Ты неисправима.

— Вы тоже, синьор Мартинелли.

И лунный свет всё серебрил купол Санта-Мария-ин-Трастевере, а где-то внизу, у фонтана, допевал свою ночную песню уличный аккордеон.