Рассуждение о природе вещей, видимых сквозь бутылочное стекло (джен)

В десять часов утра директор уже знал, что день не задался.

Во-первых, болела голова. Не просто болела: она раскалывалась с той изысканной жестокостью, какая бывает после дешёвого анжуйского, выпитого вперемешку с горькими мыслями о несложившейся карьере. Директор сидел в своём кабинете, подперев висок кулаком, и смотрел в окно на серое небо. Солнце, казалось, тоже страдало от похмелья: висело над школой мутным, размытым пятном и явно не собиралось подниматься выше.

Во-вторых, пропал квартальный отчёт по расходам на чернила.

Это была сущая мелочь — десять экю и три су, не деньги, а пыль. Но попечительский совет требовал бумагу за бумагой, а секретарь третий день лежал с простудой. И теперь сам г-н директор, боевой офицер, штурмовавший высоты при Рокруа, вынужден был рыться в собственных ящиках в поисках какой-то несчастной расписки от поставщика. Унизительно.

Он нашёл её в четвёртом ящике, смятую и залитую чем-то, подозрительно напоминающим портвейн. Развернул. Почерк поставщика был неразборчив, бухгалтерия хромала на обе ноги, и он вдруг понял, что не может понять, заплатил ли он за чернила вообще или только собирался.

В-третьих, ему нужен был свидетель.

Точнее, ему нужен был человек, который разбирается в почерках, цифрах и прочей цивильной ерунде. Человек, который не будет задавать лишних вопросов и не станет коситься на пустой графин на подоконнике. В штате академии такой человек был ровно один.

Директор велел позвать профессора д’Эрвильи.

Лоран явился через семь минут, ровно столько требовалось, чтобы дойти от восточного крыла, если не отвлекаться на разглядывание трещин на штукатурке. Для Лорана это был рекорд. Обычно он застревал где-нибудь на лестнице, задумавшись о природе движения.

-Вы хотели меня видеть.

Он вошёл бесшумно, как всегда. Сюртук сегодня был застёгнут правильно, редкость. Но на левом рукаве белела полоска мела, а в петлице болталась сухая горошина. Вероятно, очередной наглядный эксперимент. Директор не стал спрашивать.

— Да. Садитесь. Вот.

Он пододвинул Лорану злосчастную расписку и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Комната плыла. Где-то на границе сознания пульсировала мысль, что надо бы раздобыть кофе, новый напиток, вошедший в моду при дворе, — но кофе в пансионе не водилось, а посылать слугу в Париж было поздно.

Лоран сел. Скрипнул стул. Наступила тишина.

— Тут написано «восемь экю», а не «десять», — сказал Лоран через минуту. Голос его звучал тише обычного, и директор вдруг понял, что профессор нарочно приглушает его. — И приписка: «свечной жир, два су». Это не чернила. Свечной жир.

-Какая разница, — проскрипел ректор, не открывая глаз.

— Разница в том, что свечной жир вдвое дешевле. И, насколько я понимаю, чернила мы не закупали уже полгода. Пишем сажей, разведённой в уксусе. Экономия.

Де Грав издал неопределённый звук. В переводе с языка жестокого похмелья это означало: «Я оценил вашу дотошность, но сейчас мне слишком плохо, чтобы её хвалить».

Лоран, кажется, понял. Он отложил расписку и несколько секунд просто сидел молча, не шевелясь, не перекладывая бумаг, не поправляя очки. Просто ждал. Директор чувствовал это ожидание- спокойное, терпеливое, без тени раздражения или подобострастия.

За окном скрипнула телега. В кабинете было светло, слишком светло для больных глаз, и де Грав подумал, что надо бы задёрнуть шторы, но для этого пришлось бы встать.

— У вас мигрень, — произнёс Лоран.

Это был не вопрос и не сочувствие. Просто констатация факта.

— Похмелье, — поправил ректор, не видя смысла врать. — Но мигрень звучит лучше.

— Мигрень лечат холодным компрессом и темнотой. Я читал у Авиценны.

— У нас нет Авиценны. У нас есть расписка и вы, д’Эрвильи. Раз уж вы здесь — посмотрите ещё вот это.

Дирктор, превозмогая боль, выудил из ящика ещё одну бумагу — на сей раз жалобу от преподавателя риторики, утверждавшего, что его не устраивает камин в учительской — дымит, и это мешает возвышенному течению мыслей. Жалоба была написана на четырёх страницах и содержала цитаты из Цицерона.

Лоран взял бумагу. Ректор снова закрыл глаза и провалился в серую, звенящую полудрёму. Голос профессора доносился до него как сквозь вату — Лоран читал вслух, опуская риторические фигуры и оставляя суть: «камин... дымит... просит... пять экю на перекладку дымохода».

— Ответьте ему, что камин дымит, потому что он сжигает в нём черновики, — пробормотал де Грав. — А за Цицерона в служебной записке объявите выговор.

— Слушаюсь, месье директоп.

Лоран поднялся. Стул скрипнул снова. Де Грав открыл глаза и вдруг заметил странную вещь. Профессор стоял так, чтобы заслонять собой окно — ровно настолько, чтобы свет не бил директору в лицо. Наверное, случайно.

— Это всё? — спросил Лоран. Всё тот же ровный, тихий голос, но в нём мелькнуло что-то... Некое сдержанное любопытство, словно профессор спрашивал не о бумагах, а о чём-то ещё.

Ректор хотел было сказать «да», но вместо этого сказал:

— Эти ваши монады. Вы вчера про них не договорили.

Лоран чуть склонил голову к плечу. Веточка гороха в петлице качнулась. Он не улыбнулся, но что-то в его глазах шевельнулось — тень, мысль, неразборчивая эмоция.

— Вам интересно, де Грав?

— Мне нужно понимать, чему мы учим этих оболтусов, — повторил ректор вчерашнюю фразу, но на этот раз она прозвучала иначе. Менее резко. — Когда голова пройдёт. Приходите вечером. Расскажете.

Лоран помолчал, словно взвешивая что-то на своих внутренних весах, и коротко кивнул:

— Как прикажете.

Он вышел, притворив дверь с той же мягкой бесшумностью, с какой входил. Де Грав остался один. Солнце за окном наконец-то пробилось сквозь облака, но в кабинете теперь было темнее, так как Лоран, уходя, задёрнул одну из штор.