Свобода и Могущество (джен)

Разложила девка тряпки на полу,

Раскидала карты-крести по углам,

Потеряла девка радость по весне,

Позабыла серьги-бусы по гостям.

По глазам колючей пылью белый свет,

По ушам фальшивой трелью белый стих,

По полям дырявой шалью белый снег,

По утрам усталой молью белый сон.

Все что было — все, что помнила сама

Смел котейка с подоконника хвостом.

Приносили женихи коньячок,

Объясняли женихи — что почем.

Янка Дягилева

«Нюркина песня»

Спустя четыре дня после безумной Литы в поместье Поттеров, которое за последнее столетие приобрело уютный шарм заброшенной бобровой хатки, должен был состояться первый за три сотни лет ритуал. Гарольд Иннокентий Александр Джеймс Поттер (он честно пытался приписать себе пару фамилий побогаче, но, к его огромному сожалению, ни одна не прижилась, а родную Иннокентий и в прежней-то жизни не жаловал) стоял посреди гостиной, сжимая в руке трофей — бутылку кулинарного хереса, предусмотрительно изъятую из закромов тёти Петунии.

Подготовка к приёму высокой гостьи была масштабной. Родовой кубок Поттеров, извлечённый из руин, разочаровал: позолота с него облезла так позорно, что оловянные бока сияли с наглостью кухонной кастрюли. Помня о любви Матери-Магии к вырвиглазной роскоши, Иннокентий пошёл на оперативно-тактическую хитрость.

С помощью Добби, которого пришлось «одолжить» у Люциуса (тот всё ещё страдал частичной амнезией и вряд ли заметил бы пропажу домовика, даже если бы тот прошёл мимо него с диваном на голове), в заброшенное поместье депортировали лучшие вещи Дурслей. Парадные фужеры, огромный ковёр из гостиной и пара кресел создавали на фоне плесени и дырявых стен сюрреалистичный уют. Вместо алтаря, который в этом доме кто-то когда-то разбил в осколки и живописно раскидал по саду, Иннокентий водрузил обеденный стол.

План был прост: пока Мать-Магия не находится в эпицентре очередного праздника, с ней можно договориться по-деловому.

Иннокентий расставил фужеры на ворованном столе, стараясь придать композиции хоть какой-то аристократический лоск. Вокруг царила разруха: обрывки обоев свисали со стен, как знамена побежденной армии, а из дыры в потолке подозрительно выглядывала сова.

Иннокентий торжественно наполнил парадный фужер густой жидкостью. Список пожеланий в его голове рос с каждой минутой. Ну, по пунктам: могущества, власти — хотя бы такой, чтобы гоблины при встрече не пытались его съесть, и чтобы поместье наконец «отросло» до жилого состояния. Опять же, домовики нужны — не самому же ему разгребать этот культурный слой из гнилых веток и помёта. Ну и, конечно, Хогвартс... С Дамблдором явно надо было что-то решать, пока тот не решил что-то с ним.

Иннокентий налил себе глоток хереса и провозгласил, стараясь придать голосу глубину, которой в теле одиннадцатилетки катастрофически не хватало:

— Мать-Магия! Я, твой... э-э... вновь обретенный сын, взываю к тебе!

Он выпил херес и приготовился ждать.

К его удивлению, Мать явилась незамедлительно, будто только и ждала повода сбежать из своего астрального убежища. В центре обеденного стола материализовался знакомый долговязый силуэт. Мать-Магия выглядела так, будто только что пережила шторм в девять баллов в стакане с дешевым портвейном: потрепанный хитон, спутавшиеся волосы и взгляд, в котором отражалась вся скорбь мира. Первым делом она, игнорируя «величие» момента, сунула нос в изящный фужер Петунии.

— Херес... — хмуро буркнула она, и её голос прозвучал как шелест сухой листвы в склепе. — Пей давай. Мелюзга.

Иннокентий, не смея перечить божеству, послушно осушил бокал. Горло обожгло приторной сладостью и спиртом, по желудку разлилось неприятное тепло. Мать-Магия закатила глаза, прислушиваясь к каким-то своим внутренним вибрациям.

— Да, — кисло констатировала она. — В таком состоянии от тебя отдачи — не более пяти процентов. Где бутылка? Пей всё!

Иннокентий вздрогнул. Даже его разум, ослепленный мечтами о великих свершениях и магических победах, сохранил остатки адекватности. Он понимал: если одиннадцатилетний организм сейчас всосет целую бутылку кулинарного вина, то следующим ритуалом будет вызов скорой помощи или домовика с тазиком.

— Вот! — Внезапно его озарила идея, и он подался вперед, к импровизированному алтарю. — Сделай меня физически старше! Прямо сейчас! И тогда ты окосеешь от моих вечеринок, клянусь!

Мать взглянула на него таким диким, безумным взглядом, что Иннокентий невольно попятился, едва не опрокинув кресло, позаимствованное у Дурслей.

— Ты... — сдавленно прошипела она, и воздух вокруг неё начал вибрировать, как перетянутая струна. — Ты как со мной разговариваешь, шмакодявка?!! Я Мать, твою мать! Я Магия! Мне надо ПОКЛОНЯТЬСЯ, а не требовать от меня... чего угодно! Я тут решаю! Я — власть!

От её крика по стенам пошли новые трещины, а пыль взметнулась к потолку. Иннокентий, не дожидаясь продолжения, немедля приложился к бутылке прямо из горлышка. Проглотив еще пару порций, он почувствовал, как мир вокруг начинает медленно вращаться по часовой стрелке.

— Ну, — фыркнула Мать, наблюдая за его мучениями, — пять с половиной процентов. А градусов в этой твоей бурде сколько? Тоже пять? Я их даже не чувствую... Как водички попила.

— Я больше не выпью, — промямлил Иннокентий, чувствуя, как херес Петунии пытается совершить обратный путь. — Меня... меня тошнит.

— Меня тоже, — угрюмо отозвалась Мать-Магия, внезапно растеряв всю свою божественную ярость. — Причем, в отличие от тебя, — на постоянной основе.

Она с усталым «а-а-а» откинулась на спину прямо на стол Дурслей, заменявший алтарь. Её конечности безжизненно свисали с краев, а золотой кокон ауры тускло освещал пыльные углы заброшенного дома.

— Какая же я дура, — вздохнула она, глядя в дырявый потолок. — Опять невесть что наворотила по пьяни... Придется исправлять, если смогу. Что там? Опять у кого-то амнезия? Не помню...

Иннокентий экстренно избавился от избытка градусов в организме. Помещение грациозно крутилось вокруг него, зато тошнота почти прошла.

— И что? — В его осипшем голосе прорезалась искренняя, почти детская обида. — Зачем же вы тогда пришли, раз уж вас от меня тошнит?

— А ты поболтайся в полной пустоте, среди тумана, где ни времени, ни пространства, — посоветовала ему Магия, не меняя позы. — Вот тогда ты и к Хагриду на вызов прибежишь вприпрыжку. Куда угодно, вообще! Лишь бы в живом мире, а не в этом пустом киселе. Там нет ни одной искры жизни, ничего настоящего. Там нет даже меня самой...

Иннокентий разинул рот, окончательно сбитый с толку этим признанием.

— Всё так страшно? — спросил он шепотом, на мгновение забыв о своих грандиозных планах.

Мать-Магия перевернулась на бок, подложив руку под голову, и тяжело вздохнула.

— Хуже не бывает. Я либо дрейфую в Нигде, среди клятого Ничего, либо слушаю бесконечные жалобы придурков, которые еще хоть как-то готовы со мной общаться. Единственный путь почувствовать вкус жизни — это получать его от ритуалов. От магов, которые готовы на этот контакт. Поэтому я и устроила им это Колесо Года, чтобы хоть по расписанию в мир приходить. Опять же, так за временем следить легче. Только они же упираются, а я ещё на пьяную голову творю всякую ерунду, которую потом сама исправить не могу. Дура! Дура-дура-дура!..

Мать-Магия внезапно уткнулась лицом в сгиб локтя, и её плечи под грязным хитоном начали мелко дрожать. Это не был величественный плач богини, оплакивающей гибель миров, — это был тонкий, захлебывающийся рев девчонки, которая смертельно устала притворяться кем-то важным, пока ее пожирала пустота Нигде.

— Я же дома только шампанское на Новый год пила, — жалобно, по-детски пролепетала она, размазывая слезы и магическую пыль по щекам. — Один бокал под куранты. А тут — не могу, не хочу... Я бы уже спилась к чертям, если бы у меня была печень! Если бы я пила сама, а не ловила чужие ощущения!.. Это не жизнь, это бесконечная пытка без выхода и надежды!.. Я здесь уже четыре года, и ничего не меняется, совсем ничего! Я не об этом просила!.. Когда я загадывала, чтобы магия была настоящей, я думала, это... что-то другое... светлое, великое...

Теперь она рыдала, уже не сдерживаясь, плечи её вздрагивали под голубой накидкой. Слезы, падая на скатерть Петунии, не оставляли за собой следов.

— Дома папа с мамой остались, — судорожно всхлипывала она, давясь слезами. — Я за бабушку боюсь, она сильно болела перед моим... уходом. Если бы я могла, я бы её вылечила, клянусь, но я даже не знаю, существует ли еще тот мир! Я вообще не знаю, реально ли всё это, есть ли вообще хоть что-то настоящее?.. В какой из миров я сейчас отправлюсь, когда здесь исчезну?

Иннокентий почувствовал, как по спине пробежал холод, напрочь вытесняя остатки хересного тумана. Всё встало на свои места: и дурацкий юмор, и странные словечки, и эта нелепая, почти карикатурная манера вести дела с местными аристократами.

— Ты... — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты попаданка, да?..

Он медленно опустился в любимое кресло Вернона.

— Ты такая же, как я? — добавил он, осознавая весь масштаб метафизики. — Только тебе... тебе повезло больше всех? Ты теперь часть системы?

Мать-Магия внезапно выпрямилась, и её движения обрели ту самую пугающую плавность, которую Иннокентий ожидал увидеть с самого начала. Она поправила съехавшую накидку и стёрла остатки слёз — удивительно, но их следы тут же исчезли с её лица. В её обретшем ясность взгляде появилось что-то жёсткое, настороженное. Как будто... выжидающее.

— Я... — она осеклась на мгновение, будто выбирая правильную модель поведения. — Я — да, я была попаданкой. А теперь я Богиня. Коплю энергию алтарей, чтобы повысить уровень. Качаюсь, можно сказать.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, и её голос стал суше:

— Ты думал, я просто так заставляю их пресмыкаться? Эмоции, выбросы силы, подношения — это мой ресурс. Я им даю благословение — они мне энергию. Так и растёт моё могущество.

Иннокентий, чей мозг привык оперировать игровыми терминами и сюжетами из прочитанных на досуге книжек, мгновенно зацепился за это объяснение. Жалость, если она и была, начала отступать, сменяясь азартом человека, нашедшего в игре баг или секретного квестодателя.

Перед его мысленным взором пронеслись перспективы, от которых захватывало дух: вечность, абсолютное знание и власть, не ограниченная хрупкой человеческой оболочкой. Слёзы Матери-Магии, её тоска по дому и жалобы на одиночество теперь казались лишь временными трудностями, досадными побочными эффектами, которые он со своим мужским прагматизмом наверняка сумеет преодолеть.

— Но ты была обычной... смертной, в смысле? — осторожно спросил он, пытаясь нащупать подвох. — И... как же так вышло?

Мать наклонила голову. В её глазах появилось какое-то новое выражение — холодное, сосредоточенное, лишенное всякого намека на недавнюю истерику. Сейчас перед ним была не глупая девица, а существо, познавшее изнанку мироздания и нашедшее её очень неуютной.

— Я заключила сделку, — коротко бросила она, внимательно наблюдая за его реакцией.

— Какую? — немедленно уточнил он, подавшись вперед.

— В обмен на смертное тело — оно же всё равно было не моё, а местной ведьмы — я стала богиней... — Она на секунду запнулась, подбирая термин. — Начального уровня. Как в стратегии, понимаешь? Для повышения уровня мне необходима энергия ритуалов и моих адептов. С накоплением силы я выйду на новый этап, стану могущественней. Обрету власть над миром...

Иннокентий слушал её, и из его памяти стремительно выветривались недавние всхлипы о маме, больной бабушке и пустом киселе Нигде. Перед ним сидел не товарищ по несчастью, а Администратор, предлагающий правила игры. В голове пульсировала только одна мысль: это кратчайший путь. Зачем годами учить заклинания и опасаться Дамблдора, если можно самому стать тем, кто дает эту магию? Ведь если есть уровни, значит, есть и способ их пройти?

— А я могу... — он перешел на шепот, словно боясь, что стены поместья могут его подслушать. — Могу я заключить такую же сделку? Какие есть условия?

Мать-Магия медленно опустила голову, завесив лицо прямыми русами волосами. Теперь её фигура казалась монументальной и неподвижной в полумраке заброшенного дома.

— Да, можешь. У меня хватит сил, чтобы провести тебя, — тихо ответила она, и в её голосе послышался странный шелест. — Условия простые: обмен именами, полный отказ от физического тела и добросовестное исполнение обязанностей на посту... Бога.

Иннокентий судорожно вздохнул, чувствуя, как азарт окончательно вытесняет остатки здравого смысла. Перспектива стать «Богом начального уровня» казалась ему логичным завершением всех метаний. Тело одиннадцатилетнего мальчика, отягощенное перспективой Хогвартса, Дамблдора и Волдеморта, не виделось ему большой потерей.

— От тела отказываюсь, — твердо сообщил он, выпрямляя спину. — Как имена менять? Я своё уже с полсотни раз поменять пытался, всё не звучит.

— Ещё проще, — Мать-Магия слабо, почти сочувственно улыбнулась. — В прошлой жизни меня звали Лариса. Давай меняться?

— Я Иннокентий, — взбудораженно кивнул он. — Давай! Согласен!

Лариса покинула импровизированный алтарь и встала перед Иннокентием. В её облике не осталось и следа от недавней развязности и слабости. Она словно резко прибавила в росте и торжественно простёрла руки над его головой. Её голос обрел такую мощь, что стены поместья Поттеров содрогнулись. Гнилые балки затрещали, а с потолка густо посыпалась вековая пыль вперемешку с обломками дранки.

— Вот вода в сосуде! Да изольется! — ревела она, и Иннокентию показалось, что кровь в его жилах действительно превращается в пар. — Вот кровь в жилах! Да испарится! Вот почва под ногами! Да исторгнет! Вот душа в теле! Да отречется! Вот был человек — да станет тенью!

Воздух вокруг них бешено завращался, швыряя обломки дома. Стол Дурслей рухнул, разбив фужеры Петунии в стеклянную пыль. Иннокентий почувствовал, как сознание начинает отделяться от плоти, словно его вытягивали через крошечное отверстие.

— Да будет так! Да станет человек Тенью Теней! И не найдет он пристанища на земле, покуда не минет срок в десять раз по десять тысяч лет!

В следующее мгновение богиня взвизгнула — совсем по-девчачьи, пронзительно и счастливо. Она подпрыгнула на месте, и её эфемерное, светящееся тело, окончательно разорвав связь с землей, стремительно вознеслось вверх, сквозь дырявую крышу поместья в ясное небо.

Белый хитон, еще секунду назад казавшийся божественным одеянием, опал на ворованный ковер кучкой грязного, дурно пахнущего тряпья.

— Свобода! — тоненький девичий голосок, удаляясь, захлебывался восторгом где-то в стратосфере. — Мама! Мамочка! Я свободна! Я иду домо-о-ой!

А Иннокентий... Иннокентий почувствовал, как мир вокруг него мгновенно обесцветился. Ощущение тяжести, тепла и даже легкой тошноты от хереса исчезло. Он попытался пошевелиться, но обнаружил, что у него нет конечностей. Попытался вздохнуть — но легких больше не существовало.

Это было то самое могущество, о котором он грезил?..

Тот самый «кисель», о котором говорила бывшая богиня? Реальность начала медленно блекнуть, становясь серой и зыбкой, словно он смотрел на мир через толстый слой мутного стекла. Он больше не был частью этого мира, а кем он теперь являлся — только предстояло определить.

Внезапно в его сознании, теперь безграничном и лишенном фильтров, вспыхнул далекий, едва уловимый сигнал. Где-то на окраине Шотландии, в маленьком домике, старый маг поднял кубок с дешевым вином и пробормотал пьяную молитву, прося излечить подагру. Иннокентий ощутил этот зов в самой глубине своего нового естества. Ему захотелось... нет, ему необходимо было откликнуться. Энергия этого зова оставалась единственным, что могло удержать его от растворения в абсолютном Ничто.

«Значит, так это работает...» — подумал он, и его мысль прокатилась по заброшенному залу безмолвной волной, подняв облако пыли.

* * *

Стены поместья продолжали осыпаться. Гарри Поттер — настоящий Гарри Поттер — судорожно вздохнул и открыл глаза. Он был испуган и совершенно дезориентирован. Память о последних днях походила на дурной сон, где какой-то чужак распоряжался его жизнью. Голова гудела, а во рту остался странный, приторно-сладкий привкус. Он испуганно огляделся, не узнавая места: вокруг громоздились руины, заросшие сорняками, а прямо перед ним на дорогом, совершенно неуместном здесь, но подозрительно знакомом ковре возвышались остатки обеденного стола.

— Тетя Петунья? — позвал Гарри севшим голосом. — Дядя Вернон?

Ответом ему был лишь шорох осыпающейся штукатурки. Мальчик сжался в комок, не понимая, как он здесь оказался и почему на нём надета какая-то странная, пахнущая сыростью мантия.

Впрочем, одиночество его длилось недолго. Не прошло и десятка минут, как тишину заброшенного поместья нарушил резкие хлопки, а затем — топот множества ног.

— Сюда! — раздался громкий, встревоженный голос.

В зал ворвалась группа людей в длинных мантиях. Впереди, тяжело дыша, бежал рыжеволосый мужчина в очках — Артур Уизли. Как именно Уизли первыми узнали о том, где находится Гарри, осталось загадкой, окутанной тайной и многозначительными взглядами, но именно они точно указали на это место.

Следом за Артуром, сохраняя достоинство даже в зарослях крапивы, в помещение вошла высокая женщина с суровым лицом и тугим пучком волос. Минерва Макгонагалл замерла на пороге, оглядывая хаос из мебели Дурслей и руин Поттеров.

— Мерлинова борода... — прошептала она, переводя взгляд на сжавшегося на полу мальчика. — Гарри? Поттер, это вы?

— Я не знаю, как я здесь оказался, мэм, — честно ответил Гарри, шмыгая носом. — Я просто... был в зоопарке с дядей и тётей, а потом вдруг очнулся здесь.

Артур Уизли уже был рядом, осторожно помогая ему подняться.

— Слава Мерлину, живой! Альбус с ума сходил. Мы обыскали весь Литтл-Уингинг, а ты, оказывается, решил навестить родные пенаты?

Гарри растерянно моргал, не понимая, о каких «пенатах» идет речь.

— Нам нужно немедленно забрать его, — решительно заявила Макгонагалл. — Совершенно точно нельзя оставлять мальчика без присмотра после таких событий.

Растерянный Гарри не ответил. Он лишь крепче сжал руку мистера Уизли, чувствуя, как где-то высоко над головой, в самом небе, проносится холодный поток воздуха, похожий на чей-то далекий, едва слышный вздох.

* * *

Прошло неустановленное количество лет. В магическом мире изменилось многое, кроме одного: Малфои всё так же упорно пытались задобрить высшие силы, хотя их генеалогическое древо после той памятной Литы явно пошло куда-то не туда.

Алевтина — в теле юной ведьмы Гризельды (после мучительных попыток составить из этого «Алезельду» или «Гривтину» она сдалась) — осторожно спускалась по ступеням в ритуальный зал Малфоев. Она с живым интересом косилась на Люциуса, шествующего впереди. Увы, лорд был уже совсем не молод: он тяжело опирался на две трости и заметно заикался. Сына он не узнавал принципиально, величая его исключительно «белобрысым справочником».

Сам Драко тоже выглядел странно. Большую часть времени он хранил загадочное молчание, но если уж открывал рот, то остановить его было невозможно. Вместо приветствий он мог внезапно и с надрывом начать лекцию о способах заготовки слизней в четырнадцатом столетии, детально описывая температурный режим и форму ножа.

«Странная семья, что уж там», — думала Алевтина, стараясь не задеть пыльный бархат, который за прошедшие годы стал выглядеть еще более вульгарно. Впрочем, размышлять о странностях Малфоев было некогда — ритуал пропускать нельзя. Она знала: Отец-Магия будет крайне недоволен задержкой. Он всегда требовал чёткости, дисциплины и почтения.

В центре зала на алтаре, накрытом несменяемой золотой парчой, стоял Кубок.

Алевтина затаила дыхание, следя, как над алтарём начинает сгущаться белый, какой-то убийственно безжизненный туман, формируясь в высокую, нескладную фигуру.