Свобода и Могущество (джен)

Продрогшее тело, пропитые мысли,

Непослушные ноги — это снова запой.

Я бреду по дороге, в грязи по колено,

Я пытаюсь запомнить, что мне нужно домой!

И снова сделав ошибку, я покупаю бутылку,

И снова вместо квартиры я возвращаюсь в подвал.

Расправлю крылья свободы, забуду про все законы

И буду громко кричать!

Рано утром вернется моя крыша на место,

Похмельный синдром ее гвоздями прибьет.

Я бы рад был не пить, но трезвым здесь тесно —

В этом гребаном мире лишь ленивый не пьет.

Патология

«Запой»

Иннокентий, чей разум всё еще хранил свежие воспоминания о прошлой жизни и прочитанных в ней книгах, осторожно переставлял ноги по крутым ступеням, ведущим в недра поместья Малфоев. В его представлении ритуал в честь Литы должен был выглядеть как минимум эстетично: лунные блики, туман над озером, девственницы в венках и он сам — в черном шелке, повелевающий стихиями под звучным именем. Именем, которое никак не желало кристаллизоваться из ненавистного «Иннокентия» во что-то по-настоящему приличное и зловещее.

Люциус, шедший впереди, напоминал не столько торжественного жреца, сколько человека, идущего на встречу с налоговым инспектором, у которого сегодня выдалось на редкость паршивое утро.

— А почему в полдень? — спросил обновленный «Гарри».

В голове у него царил хаос: он всё еще не мог определиться, как его теперь величать. Кеша — имя для попугая. Кентий? Похоже на марку строительной смеси. Гарольд? Боже упаси, от этого имени веяло неоправданным пафосом и вечными финансовыми трудностями.

— Я думал, надо ближе к закату... Кровь там на алтаре, ветки... ну, чего-нибудь. Для атмосферы, — пробормотал он.

Сверху донесся приглушенный грохот — это Добби в компании наемного персонала с остервенением сдвигал дубовые столы, готовясь к вечернему пиршеству. Ругательства и звон хрусталя возвещали о начале подготовки к празднику летнего солнцестояния. Казалось, наверху строят баррикады, а не накрывают обед.

— Нет, — угрюмо ответил Люциус, даже не обернувшись.

Его трость с набалдашником в виде змеи мерно стучала по камню, и в этом стуке Иннокентию слышалась какая-то обреченность.

— Вечером она уже будет... не в состоянии. Утром — тем более.

Малфой остановился перед тяжелой дверью, обитой потемневшей от времени медью, и тяжело вздохнул, будто собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Приготовься, — добавил он, понизив голос до доверительного шепота. — Она тебя, скорее всего, даже не заметит. Но ты постарайся лишний раз не привлекать внимания. Оно может оказаться... опасным.

Зал, открывшийся перед Иннокеном (нет, «Иннок» звучало как название лекарства от кашля), заставил его на мгновение ослепнуть. Такого вызывающего количества позолоты, зеркал и тяжелого бархата всех оттенков красного не встретишь даже в самом элитном борделе, претендующем на звание «королевского». Создавалось полное впечатление, что в помещении внезапно и очень громко взорвалась самая вульгарная книжка про Анжелику — маркизу ангелов, ошмётками которой заляпало стены.

В центре этого триумфа безвкусицы возвышался алтарь, накрытый скатертью из такой плотной золотой парчи, что она, казалось, могла стоять сама по себе. В гордом одиночестве на ней покоился золотой Кубок — монументальный сосуд объёмом не менее полутора литров, хищно сверкающий в свете магических светильников.

Люциус, сохраняя осанку дисциплинированной кочерги, величественно прошествовал к алтарю. Движения его были отточены до автоматизма. Не говоря ни слова, он извлек из складок мантии бутылку темного рома и пару бокалов.

Нокен (тоже мимо, звучит как старая «Нокия») озадаченно принял от него фужер. Когда Малфой плеснул ему на дно буквально пару капель, Иннокентий внутренне вознегодовал. Ну и что, что этому телу всего десять? Его-то взрослому разуму было почти восемнадцать — возраст, когда в его мире уже официально разрешали смотреть на этикетки!

Впрочем, Люциус и себе налил не больше — ровно на один символический глоток.

Всё остальное содержимое бутылки Малфой царственным жестом, будто совершая величайшее таинство, вылил в Кубок. Струя рома звучно ударила о золотое дно, наполняя помещение густым ароматом тростникового сахара и спирта.

— Услышь меня, сына твоего! — голос Люциуса был полон чувства, но Иннокентий никак не мог разобрать, чего в нем больше: глубокого почтения, плохо скрываемой брезгливости или искренней ненависти. — Я приготовил дары в твою честь! Дай мне силы дожить до Лугнасада! Мать моя... моей жены... и детей!

На последнем слове Люциус так сильно скрипнул зубами, что звук разнесся по залу, как треск лопающейся кости.

Иннокентий, затаив дыхание, уставился на алтарь. Он ждал молний, небесного пения или хотя бы легкого свечения. Прошла минута. Вторая. На пятой минуте тишину нарушал лишь далекий грохот сверху — кажется, на кухне у Добби начался второй раунд битвы с мебелью.

— Ну и что? — шепотом спросил он, не выдержав паузы. — Где Мать-Магия?

— У неё плотный график, — с явным отвращением отозвался Люциус, нервно потирая набалдашник трости. — Гойлы всегда начинают ритуалы рано. Будем надеяться, что после них она ещё будет достаточно... адекватна.

Гаринкент (нет, это уже звучало как название немецкого сантехнического завода!) застыл с открытым ртом. В центре алтаря, прямо над золотой парчой, воздух начал уплотняться, обретая очертания человеческого тела. Фигура, материализовавшаяся из пустоты, лежала на боку в позе человека, который пытался уснуть на неудобной полке поезда, но был внезапно разбужен резкой остановкой.

Женщина неловко выпрямилась, совершив серию хаотичных движений конечностями, но на удивление ловко, почти профессиональным жестом, перехватила Кубок. Сунув туда нос, она принюхалась к парам рома и вдруг сдавленно, почти по-человечески застонала:

— Нет, б-бесполезно... — она с трудом сфокусировала мутный взгляд на Люциусе и, вытянув руку, решительно ткнула Кубком ему в грудь. — Пей!

Люциус, чье лицо приобрело оттенок благородного мела, заметно покачнулся.

— Я... — с плохо скрываемым ужасом начал он, судорожно сжимая пальцами край своей мантии. — Я выпью, Мать! Выпью, и гости мои выпьют, клянусь! Это и еще десять раз по столько же за ночь! Весь погреб выставим!

— Д-да?.. — Женщина, пошатываясь, соскользнула с алтаря.

Иннокентий ошеломленно разглядывал высшую сущность. Как-то не так он представлял себе Мать-Магию — впрочем, честно говоря, он её вообще никак не представлял. Перед ним стояла тощая, долговязая девица минимум на голову выше рослого Люциуса. У неё было вполне приятное, но характерно вытянутое лицо, русые волосы в легком беспорядке и мутные голубые глаза. Была она, мягко говоря, весьма нетрезва. Её белый хитон с голубой накидкой выглядел так, будто в нем не один век вершили судьбы мира, причем делали это исключительно на самых бурных вечеринках — судя по количеству подозрительных пятен. В качестве компенсации покровительница волшебников испускала неяркий свет, что делало её облик совсем уж сюрреалистичным.

— Вы-выпьешь? — Она прищурилась на Люциуса так, будто пыталась разглядеть у него на лбу ценник. — А ты знаешь, что Гринграссы... эти святоши... организовали безалкогольную вечеринку?! У них, видите ли, дети! А я — страдай!

На её лице отразилась неподдельная вселенская мука человека, измученного нарзаном.

— Спрашивается, зачем я ввела Колесо Года в ваш оби... — она на секунду запнулась, подняв глаза к зеркальному потолку и пытаясь поймать уплывающее слово, — ...ход? Чтобы повысить плотность праздников! Всё же элементарно! Вы пьете — мне весело. Вы не пьете — у вас чесотка и расстройство желудка. Всё п-просто! Баланс!

Люциус послушно кивнул и, зажмурившись, сделал солидный глоток прямо из монументального Кубка. На его глазах мгновенно выступили слезы, а аристократическая бледность покрылась пунцовыми пятнами.

— Во-от... — блаженно протянула Мать-Магия, прикрыв глаза и покачиваясь в такт какой-то только ей слышимой музыке сфер. — Вот, чувствую... Хорошо пошло. А у Ноттов в ход пошли травяные сборы... Молодцы. Повышу им за это потенцию. Завтра. Или, скорее, послезавтра, если вспомню.

— Потенциал, — прохрипел Люциус. Ром явно пошел не в то горло, начисто лишив его голоса и привычной ясности взора. Он судорожно вцепился в трость, чтобы не последовать примеру алтаря и не принять горизонтальное положение. — Не потенцию, а потенциал, Мать... Магический.

Мать-Магия наморщила лоб, пытаясь удержать в сознании два похожих слова, которые в её нынешнем состоянии то и дело норовили слипнуться в одно.

— А этот Магнус... — Гаринок невольно позавидовал звучности чужого имени; ему бы оно подошло куда больше. — Магнус Нотт... он просит именно потенцию, — озадаченно протянула богиня, потирая висок. — Так что ему в итоге поднять, а что уронить? И вообще, зачем ему потенция? У него жена страшная, как дементор в депрессии. Хуже только у Гойла, но там я проблему решила — теперь у него вообще никак не стоит. Считай, спасла человека от исполнения супружеского долга.

— Теперь понятно, почему они так рано начали, — шокированно вставил Иногарри, решив, что в этой компании скрывать отсутствие здравого смысла уже нет нужды. — Гойлы просто пытались вас задобрить, пока вы еще были в состоянии... э-э... принимать заказы?

— Я, чё, курьерская служба — заказы принимать?! — вызверилась на него Мать-Магия, едва не потеряв равновесие от праведного возмущения. Глаза её опасно блеснули, а голос приобрел громовые раскаты, от которых в зеркалах пошла мелкая вибрация. — Я Мать... Магия! Я работаю на износ! Няньчусь тут с вашей инвалидной командой, сопли подтираю! Вот ты, Люциус! Теперь ходишь с тростью, солидно, а раньше не мог!

— Раньше я не хромал, — глухо отозвался Люциус.

Он снова приложился к Кубку — то ли пытаясь задобрить божество скоростью поглощения даров, то ли просто надеясь как можно скорее отключиться и забыть этот разговор.

— И волосы у тебя теперь натуральные, а раньше был парик! — торжествующе выкрикнула Магия, едва не ткнув пальцем Малфою в глаз. — Вот! А ты... по... Пол... Попа... Падла... Попаданец!

Ее палец, совершив в воздухе замысловатую траекторию, наконец замер, указывая прямо в грудь Иннокентия. Разоблачение было настолько внезапным, что тот едва не подпрыгнул. Однако Мать-Магию, кажется, волновала не неучтенная душа в теле ребенка, а сугубо эстетические проблемы её адептов.

— Знай! У Люциуса Малфоя был парик! — выдала она страшную тайну. — И я могу снова его организовать!

Люциус, прикрыв глаза, снова покачнулся. В его затуманенном мозгу, видимо, пронеслась какая-то очень личная и трагическая сцена.

— Ничего... — прошептал он, едва шевеля губами. — Не плачь, Нарцисса... Мы купим тебе хороший блонд... Самый лучший...

Внезапно Люциус встрепенулся, открыл глаза и посмотрел на Мать-Магию ненормально трезвым, пронзительным взглядом. Ром на мгновение отступил перед лицом отцовского долга.

— Мой сын идет в Хогвартс, — сообщил он с тяжеловесной значимостью.

— И чё? — Мать-Магия скуксилась так, будто ей предложили запить ром кефиром. — Мне туда ходу нет. Всё обложено, всё перекрыто. Альбус меня туда на сотню миль не подпустит. У них там режим! И вообще, толку-то мне с того Хогвартса: у них самый алкогольный напиток — валерьянка у Филча.

— Я хочу, чтобы по... — Люциус вовремя осекся. Даже сквозь плотный туман рома он осознал, что слово «потенциал» в присутствии этой женщины может привести к катастрофическим последствиям для генофонда Малфоев. — Чтобы магические способности моего сына выросли. И чтобы он... немного поумнел. Стал осторожнее.

— Он у тебя и так трус, куда уж осторожнее? — Мать-Магия безразлично пожала плечами. — Нет, не поумнеет. Поумнеет — чего доброго, ритуалы проводить перестанет... А мне это зачем? — Она задумчиво посмотрела на свои ладони, слегка мерцавшие в полумраке подвала. — Эту фразу, Люлюси, забудь. Мало ли какие мысли у тебя в пустой голове зародятся.

Богиня вдруг замерла, прислушиваясь к каким-то вибрациям в пространстве, и её лицо приняло выражение томного блаженства.

— Кальян... — выдохнула она, прикрыв глаза, и на её губах расплылась мечтательная улыбка. — У Паркинсонов сейчас — кальян. Потому они такие кретины, конечно, но эффект... ошеломляющий. Всё плывет, Люси... всё так славно плывет...

Внезапно сменив милость на гнев, Мать-Магия по-дружески, но весьма увесисто ткнула кулаком в плечо Люциуса, который к этому моменту окончательно впал в ступор, превратившись в восковую фигуру самого себя.

— Малфой! — гаркнула она так, что позолота на стенах, казалось, пошла трещинами. — Чего там с твоим сыном? Мы его прокачивать будем или я пошла?

— С-сыном? — потерянно переспросил Люциус, окончательно утративший связь с реальностью. — У меня... есть сын? Нарцисса... она что, уже родила? Когда?

Мать-Магия поджала губы и критически осмотрела Малфоя-старшего, словно бракованный артефакт.

— Удалила слишком много, — констатировала она с видом опытного нарколога. — Ну да ладно, сами разберетесь, кто у вас там и от кого. Так, слушай сюда, хорёк в мантии: Уизли трогать не смей! Понял?

Люциус, несмотря на полную кашу в голове, от этой фамилии вздрогнул. Старые инстинкты сработали быстрее, чем пропитый здравый смысл.

— Но они же пренебрегают ритуалами, Мать! — Люциус почти искренне ужаснулся, и в его голосе на мгновение прорезались нотки прежнего снобизма. — Они в Вас не верят! Колдуют как хотят! Без всяких ограничений и условий! Это же кощунство!

Мать-Магия лишь небрежно отмахнулась, едва не задев один из многочисленных золотых подсвечников.

— А кто меня, кроме Молли, пожалеет? — вдруг всхлипнула она, и в её голубых глазах заблестели вполне человеческие слезы. — Я в «Норе» душой отдыхаю. У них уютно, пахнет пирогами, и никто не льет в меня дешевое пойло, называя это «священным даром». И пусть они в меня даже не верят — зато меня там ждут не как «великую сущность», а как... как родную.

* * *

Праздник в поместье Малфоев продолжался — если, конечно, этим словом можно было описать процесс стремительного распада аристократического достоинства на молекулы. Мать-Магия, исполнив свой божественный долг и окончательно изгваздав подол некачественной позолотой, растворилась в воздухе, отправившись инспектировать следующие алтари. Поместье Малфоев тем временем печально и неуклонно набирало градусы.

Гости натужно веселились, пока в семействе Малфоев разыгрывалась истинная драма: Люциус в упор не узнавал собственного сына, вежливо осведомляясь у Драко, из какого тот министерского департамента и почему так мал ростом.

Впрочем, сам Драко пугал окружающих еще сильнее. Магический дар, подаренный Матерью-Магией, проявился весьма специфически: наследник рода начал цитировать учебники наизусть. Мальчик выдавал текст за текстом, без запинки и с выражением. Первоначально это даже впечатляло — Нарцисса уже была готова благодарить богиню за небывалый интеллект сына, пока не выяснилось, что Драко шпарит параграфы в абсолютно произвольном порядке, перемежая «Историю магии» с «Руководством по уходу за метлой».

Иначе говоря, он превратился в живой, бесконечно воспроизводящийся и совершенно бессмысленный аудиогид. Кроме каноничного текста учебников он не мог выговорить решительно ничего, отвечая на вопрос о самочувствии подробным описанием процесса заготовки игл дикобраза.

Гарольд (чего уж там, имя «Кентий» окончательно проиграло битву за звучность) с горечью осознал, что его участие в великом ритуале ограничилось двумя каплями рома на дне фужера. Никаких пророчеств, никаких суперсил — только головная боль от созерцания красного бархата.

— Иди спать, — распорядилась Нарцисса тоном, не терпящим возражений, хотя её идеальная прическа уже начинала подозрительно коситься набок. — Тебе завтра рано вставать... если этот дом вообще доживет до утра.

Под аккомпанемент истерической вечеринки, где Люциус пытался познакомиться с собственным наследником, а тот в ответ слезно вещал о свойствах сушеных златоглазок, Гарольд поплелся в свою комнату. Засыпая, он думал о том, что магический мир оказался куда сложнее, чем в книгах.

— Ничего, — прошептал он, лежа в постели. — Я что-нибудь придумаю... Обязательно.

Разложила девка тряпки на полу,

Раскидала карты-крести по углам,

Потеряла девка радость по весне,

Позабыла серьги-бусы по гостям.

По глазам колючей пылью белый свет,

По ушам фальшивой трелью белый стих,

По полям дырявой шалью белый снег,

По утрам усталой молью белый сон.

Все что было — все, что помнила сама

Смел котейка с подоконника хвостом.

Приносили женихи коньячок,

Объясняли женихи — что почем.

Янка Дягилева

«Нюркина песня»

Спустя четыре дня после безумной Литы в поместье Поттеров, которое за последнее столетие приобрело уютный шарм заброшенной бобровой хатки, должен был состояться первый за три сотни лет ритуал. Гарольд Иннокентий Александр Джеймс Поттер (он честно пытался приписать себе пару фамилий побогаче, но, к его огромному сожалению, ни одна не прижилась, а родную Иннокентий и в прежней-то жизни не жаловал) стоял посреди гостиной, сжимая в руке трофей — бутылку кулинарного хереса, предусмотрительно изъятую из закромов тёти Петунии.

Подготовка к приёму высокой гостьи была масштабной. Родовой кубок Поттеров, извлечённый из руин, разочаровал: позолота с него облезла так позорно, что оловянные бока сияли с наглостью кухонной кастрюли. Помня о любви Матери-Магии к вырвиглазной роскоши, Иннокентий пошёл на оперативно-тактическую хитрость.

С помощью Добби, которого пришлось «одолжить» у Люциуса (тот всё ещё страдал частичной амнезией и вряд ли заметил бы пропажу домовика, даже если бы тот прошёл мимо него с диваном на голове), в заброшенное поместье депортировали лучшие вещи Дурслей. Парадные фужеры, огромный ковёр из гостиной и пара кресел создавали на фоне плесени и дырявых стен сюрреалистичный уют. Вместо алтаря, который в этом доме кто-то когда-то разбил в осколки и живописно раскидал по саду, Иннокентий водрузил обеденный стол.

План был прост: пока Мать-Магия не находится в эпицентре очередного праздника, с ней можно договориться по-деловому.

Иннокентий расставил фужеры на ворованном столе, стараясь придать композиции хоть какой-то аристократический лоск. Вокруг царила разруха: обрывки обоев свисали со стен, как знамена побежденной армии, а из дыры в потолке подозрительно выглядывала сова.

Иннокентий торжественно наполнил парадный фужер густой жидкостью. Список пожеланий в его голове рос с каждой минутой. Ну, по пунктам: могущества, власти — хотя бы такой, чтобы гоблины при встрече не пытались его съесть, и чтобы поместье наконец «отросло» до жилого состояния. Опять же, домовики нужны — не самому же ему разгребать этот культурный слой из гнилых веток и помёта. Ну и, конечно, Хогвартс... С Дамблдором явно надо было что-то решать, пока тот не решил что-то с ним.

Иннокентий налил себе глоток хереса и провозгласил, стараясь придать голосу глубину, которой в теле одиннадцатилетки катастрофически не хватало:

— Мать-Магия! Я, твой... э-э... вновь обретенный сын, взываю к тебе!

Он выпил херес и приготовился ждать.

К его удивлению, Мать явилась незамедлительно, будто только и ждала повода сбежать из своего астрального убежища. В центре обеденного стола материализовался знакомый долговязый силуэт. Мать-Магия выглядела так, будто только что пережила шторм в девять баллов в стакане с дешевым портвейном: потрепанный хитон, спутавшиеся волосы и взгляд, в котором отражалась вся скорбь мира. Первым делом она, игнорируя «величие» момента, сунула нос в изящный фужер Петунии.

— Херес... — хмуро буркнула она, и её голос прозвучал как шелест сухой листвы в склепе. — Пей давай. Мелюзга.

Иннокентий, не смея перечить божеству, послушно осушил бокал. Горло обожгло приторной сладостью и спиртом, по желудку разлилось неприятное тепло. Мать-Магия закатила глаза, прислушиваясь к каким-то своим внутренним вибрациям.

— Да, — кисло констатировала она. — В таком состоянии от тебя отдачи — не более пяти процентов. Где бутылка? Пей всё!

Иннокентий вздрогнул. Даже его разум, ослепленный мечтами о великих свершениях и магических победах, сохранил остатки адекватности. Он понимал: если одиннадцатилетний организм сейчас всосет целую бутылку кулинарного вина, то следующим ритуалом будет вызов скорой помощи или домовика с тазиком.

— Вот! — Внезапно его озарила идея, и он подался вперед, к импровизированному алтарю. — Сделай меня физически старше! Прямо сейчас! И тогда ты окосеешь от моих вечеринок, клянусь!

Мать взглянула на него таким диким, безумным взглядом, что Иннокентий невольно попятился, едва не опрокинув кресло, позаимствованное у Дурслей.

— Ты... — сдавленно прошипела она, и воздух вокруг неё начал вибрировать, как перетянутая струна. — Ты как со мной разговариваешь, шмакодявка?!! Я Мать, твою мать! Я Магия! Мне надо ПОКЛОНЯТЬСЯ, а не требовать от меня... чего угодно! Я тут решаю! Я — власть!

От её крика по стенам пошли новые трещины, а пыль взметнулась к потолку. Иннокентий, не дожидаясь продолжения, немедля приложился к бутылке прямо из горлышка. Проглотив еще пару порций, он почувствовал, как мир вокруг начинает медленно вращаться по часовой стрелке.

— Ну, — фыркнула Мать, наблюдая за его мучениями, — пять с половиной процентов. А градусов в этой твоей бурде сколько? Тоже пять? Я их даже не чувствую... Как водички попила.

— Я больше не выпью, — промямлил Иннокентий, чувствуя, как херес Петунии пытается совершить обратный путь. — Меня... меня тошнит.

— Меня тоже, — угрюмо отозвалась Мать-Магия, внезапно растеряв всю свою божественную ярость. — Причем, в отличие от тебя, — на постоянной основе.

Она с усталым «а-а-а» откинулась на спину прямо на стол Дурслей, заменявший алтарь. Её конечности безжизненно свисали с краев, а золотой кокон ауры тускло освещал пыльные углы заброшенного дома.

— Какая же я дура, — вздохнула она, глядя в дырявый потолок. — Опять невесть что наворотила по пьяни... Придется исправлять, если смогу. Что там? Опять у кого-то амнезия? Не помню...

Иннокентий экстренно избавился от избытка градусов в организме. Помещение грациозно крутилось вокруг него, зато тошнота почти прошла.

— И что? — В его осипшем голосе прорезалась искренняя, почти детская обида. — Зачем же вы тогда пришли, раз уж вас от меня тошнит?

— А ты поболтайся в полной пустоте, среди тумана, где ни времени, ни пространства, — посоветовала ему Магия, не меняя позы. — Вот тогда ты и к Хагриду на вызов прибежишь вприпрыжку. Куда угодно, вообще! Лишь бы в живом мире, а не в этом пустом киселе. Там нет ни одной искры жизни, ничего настоящего. Там нет даже меня самой...

Иннокентий разинул рот, окончательно сбитый с толку этим признанием.

— Всё так страшно? — спросил он шепотом, на мгновение забыв о своих грандиозных планах.

Мать-Магия перевернулась на бок, подложив руку под голову, и тяжело вздохнула.

— Хуже не бывает. Я либо дрейфую в Нигде, среди клятого Ничего, либо слушаю бесконечные жалобы придурков, которые еще хоть как-то готовы со мной общаться. Единственный путь почувствовать вкус жизни — это получать его от ритуалов. От магов, которые готовы на этот контакт. Поэтому я и устроила им это Колесо Года, чтобы хоть по расписанию в мир приходить. Опять же, так за временем следить легче. Только они же упираются, а я ещё на пьяную голову творю всякую ерунду, которую потом сама исправить не могу. Дура! Дура-дура-дура!..

Мать-Магия внезапно уткнулась лицом в сгиб локтя, и её плечи под грязным хитоном начали мелко дрожать. Это не был величественный плач богини, оплакивающей гибель миров, — это был тонкий, захлебывающийся рев девчонки, которая смертельно устала притворяться кем-то важным, пока ее пожирала пустота Нигде.

— Я же дома только шампанское на Новый год пила, — жалобно, по-детски пролепетала она, размазывая слезы и магическую пыль по щекам. — Один бокал под куранты. А тут — не могу, не хочу... Я бы уже спилась к чертям, если бы у меня была печень! Если бы я пила сама, а не ловила чужие ощущения!.. Это не жизнь, это бесконечная пытка без выхода и надежды!.. Я здесь уже четыре года, и ничего не меняется, совсем ничего! Я не об этом просила!.. Когда я загадывала, чтобы магия была настоящей, я думала, это... что-то другое... светлое, великое...

Теперь она рыдала, уже не сдерживаясь, плечи её вздрагивали под голубой накидкой. Слезы, падая на скатерть Петунии, не оставляли за собой следов.

— Дома папа с мамой остались, — судорожно всхлипывала она, давясь слезами. — Я за бабушку боюсь, она сильно болела перед моим... уходом. Если бы я могла, я бы её вылечила, клянусь, но я даже не знаю, существует ли еще тот мир! Я вообще не знаю, реально ли всё это, есть ли вообще хоть что-то настоящее?.. В какой из миров я сейчас отправлюсь, когда здесь исчезну?

Иннокентий почувствовал, как по спине пробежал холод, напрочь вытесняя остатки хересного тумана. Всё встало на свои места: и дурацкий юмор, и странные словечки, и эта нелепая, почти карикатурная манера вести дела с местными аристократами.

— Ты... — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты попаданка, да?..

Он медленно опустился в любимое кресло Вернона.

— Ты такая же, как я? — добавил он, осознавая весь масштаб метафизики. — Только тебе... тебе повезло больше всех? Ты теперь часть системы?

Мать-Магия внезапно выпрямилась, и её движения обрели ту самую пугающую плавность, которую Иннокентий ожидал увидеть с самого начала. Она поправила съехавшую накидку и стёрла остатки слёз — удивительно, но их следы тут же исчезли с её лица. В её обретшем ясность взгляде появилось что-то жёсткое, настороженное. Как будто... выжидающее.

— Я... — она осеклась на мгновение, будто выбирая правильную модель поведения. — Я — да, я была попаданкой. А теперь я Богиня. Коплю энергию алтарей, чтобы повысить уровень. Качаюсь, можно сказать.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, и её голос стал суше:

— Ты думал, я просто так заставляю их пресмыкаться? Эмоции, выбросы силы, подношения — это мой ресурс. Я им даю благословение — они мне энергию. Так и растёт моё могущество.

Иннокентий, чей мозг привык оперировать игровыми терминами и сюжетами из прочитанных на досуге книжек, мгновенно зацепился за это объяснение. Жалость, если она и была, начала отступать, сменяясь азартом человека, нашедшего в игре баг или секретного квестодателя.

Перед его мысленным взором пронеслись перспективы, от которых захватывало дух: вечность, абсолютное знание и власть, не ограниченная хрупкой человеческой оболочкой. Слёзы Матери-Магии, её тоска по дому и жалобы на одиночество теперь казались лишь временными трудностями, досадными побочными эффектами, которые он со своим мужским прагматизмом наверняка сумеет преодолеть.

— Но ты была обычной... смертной, в смысле? — осторожно спросил он, пытаясь нащупать подвох. — И... как же так вышло?

Мать наклонила голову. В её глазах появилось какое-то новое выражение — холодное, сосредоточенное, лишенное всякого намека на недавнюю истерику. Сейчас перед ним была не глупая девица, а существо, познавшее изнанку мироздания и нашедшее её очень неуютной.

— Я заключила сделку, — коротко бросила она, внимательно наблюдая за его реакцией.

— Какую? — немедленно уточнил он, подавшись вперед.

— В обмен на смертное тело — оно же всё равно было не моё, а местной ведьмы — я стала богиней... — Она на секунду запнулась, подбирая термин. — Начального уровня. Как в стратегии, понимаешь? Для повышения уровня мне необходима энергия ритуалов и моих адептов. С накоплением силы я выйду на новый этап, стану могущественней. Обрету власть над миром...

Иннокентий слушал её, и из его памяти стремительно выветривались недавние всхлипы о маме, больной бабушке и пустом киселе Нигде. Перед ним сидел не товарищ по несчастью, а Администратор, предлагающий правила игры. В голове пульсировала только одна мысль: это кратчайший путь. Зачем годами учить заклинания и опасаться Дамблдора, если можно самому стать тем, кто дает эту магию? Ведь если есть уровни, значит, есть и способ их пройти?

— А я могу... — он перешел на шепот, словно боясь, что стены поместья могут его подслушать. — Могу я заключить такую же сделку? Какие есть условия?

Мать-Магия медленно опустила голову, завесив лицо прямыми русами волосами. Теперь её фигура казалась монументальной и неподвижной в полумраке заброшенного дома.

— Да, можешь. У меня хватит сил, чтобы провести тебя, — тихо ответила она, и в её голосе послышался странный шелест. — Условия простые: обмен именами, полный отказ от физического тела и добросовестное исполнение обязанностей на посту... Бога.

Иннокентий судорожно вздохнул, чувствуя, как азарт окончательно вытесняет остатки здравого смысла. Перспектива стать «Богом начального уровня» казалась ему логичным завершением всех метаний. Тело одиннадцатилетнего мальчика, отягощенное перспективой Хогвартса, Дамблдора и Волдеморта, не виделось ему большой потерей.

— От тела отказываюсь, — твердо сообщил он, выпрямляя спину. — Как имена менять? Я своё уже с полсотни раз поменять пытался, всё не звучит.

— Ещё проще, — Мать-Магия слабо, почти сочувственно улыбнулась. — В прошлой жизни меня звали Лариса. Давай меняться?

— Я Иннокентий, — взбудораженно кивнул он. — Давай! Согласен!

Лариса покинула импровизированный алтарь и встала перед Иннокентием. В её облике не осталось и следа от недавней развязности и слабости. Она словно резко прибавила в росте и торжественно простёрла руки над его головой. Её голос обрел такую мощь, что стены поместья Поттеров содрогнулись. Гнилые балки затрещали, а с потолка густо посыпалась вековая пыль вперемешку с обломками дранки.

— Вот вода в сосуде! Да изольется! — ревела она, и Иннокентию показалось, что кровь в его жилах действительно превращается в пар. — Вот кровь в жилах! Да испарится! Вот почва под ногами! Да исторгнет! Вот душа в теле! Да отречется! Вот был человек — да станет тенью!

Воздух вокруг них бешено завращался, швыряя обломки дома. Стол Дурслей рухнул, разбив фужеры Петунии в стеклянную пыль. Иннокентий почувствовал, как сознание начинает отделяться от плоти, словно его вытягивали через крошечное отверстие.

— Да будет так! Да станет человек Тенью Теней! И не найдет он пристанища на земле, покуда не минет срок в десять раз по десять тысяч лет!

В следующее мгновение богиня взвизгнула — совсем по-девчачьи, пронзительно и счастливо. Она подпрыгнула на месте, и её эфемерное, светящееся тело, окончательно разорвав связь с землей, стремительно вознеслось вверх, сквозь дырявую крышу поместья в ясное небо.

Белый хитон, еще секунду назад казавшийся божественным одеянием, опал на ворованный ковер кучкой грязного, дурно пахнущего тряпья.

— Свобода! — тоненький девичий голосок, удаляясь, захлебывался восторгом где-то в стратосфере. — Мама! Мамочка! Я свободна! Я иду домо-о-ой!

А Иннокентий... Иннокентий почувствовал, как мир вокруг него мгновенно обесцветился. Ощущение тяжести, тепла и даже легкой тошноты от хереса исчезло. Он попытался пошевелиться, но обнаружил, что у него нет конечностей. Попытался вздохнуть — но легких больше не существовало.

Это было то самое могущество, о котором он грезил?..

Тот самый «кисель», о котором говорила бывшая богиня? Реальность начала медленно блекнуть, становясь серой и зыбкой, словно он смотрел на мир через толстый слой мутного стекла. Он больше не был частью этого мира, а кем он теперь являлся — только предстояло определить.

Внезапно в его сознании, теперь безграничном и лишенном фильтров, вспыхнул далекий, едва уловимый сигнал. Где-то на окраине Шотландии, в маленьком домике, старый маг поднял кубок с дешевым вином и пробормотал пьяную молитву, прося излечить подагру. Иннокентий ощутил этот зов в самой глубине своего нового естества. Ему захотелось... нет, ему необходимо было откликнуться. Энергия этого зова оставалась единственным, что могло удержать его от растворения в абсолютном Ничто.

«Значит, так это работает...» — подумал он, и его мысль прокатилась по заброшенному залу безмолвной волной, подняв облако пыли.

* * *

Стены поместья продолжали осыпаться. Гарри Поттер — настоящий Гарри Поттер — судорожно вздохнул и открыл глаза. Он был испуган и совершенно дезориентирован. Память о последних днях походила на дурной сон, где какой-то чужак распоряжался его жизнью. Голова гудела, а во рту остался странный, приторно-сладкий привкус. Он испуганно огляделся, не узнавая места: вокруг громоздились руины, заросшие сорняками, а прямо перед ним на дорогом, совершенно неуместном здесь, но подозрительно знакомом ковре возвышались остатки обеденного стола.

— Тетя Петунья? — позвал Гарри севшим голосом. — Дядя Вернон?

Ответом ему был лишь шорох осыпающейся штукатурки. Мальчик сжался в комок, не понимая, как он здесь оказался и почему на нём надета какая-то странная, пахнущая сыростью мантия.

Впрочем, одиночество его длилось недолго. Не прошло и десятка минут, как тишину заброшенного поместья нарушил резкие хлопки, а затем — топот множества ног.

— Сюда! — раздался громкий, встревоженный голос.

В зал ворвалась группа людей в длинных мантиях. Впереди, тяжело дыша, бежал рыжеволосый мужчина в очках — Артур Уизли. Как именно Уизли первыми узнали о том, где находится Гарри, осталось загадкой, окутанной тайной и многозначительными взглядами, но именно они точно указали на это место.

Следом за Артуром, сохраняя достоинство даже в зарослях крапивы, в помещение вошла высокая женщина с суровым лицом и тугим пучком волос. Минерва Макгонагалл замерла на пороге, оглядывая хаос из мебели Дурслей и руин Поттеров.

— Мерлинова борода... — прошептала она, переводя взгляд на сжавшегося на полу мальчика. — Гарри? Поттер, это вы?

— Я не знаю, как я здесь оказался, мэм, — честно ответил Гарри, шмыгая носом. — Я просто... был в зоопарке с дядей и тётей, а потом вдруг очнулся здесь.

Артур Уизли уже был рядом, осторожно помогая ему подняться.

— Слава Мерлину, живой! Альбус с ума сходил. Мы обыскали весь Литтл-Уингинг, а ты, оказывается, решил навестить родные пенаты?

Гарри растерянно моргал, не понимая, о каких «пенатах» идет речь.

— Нам нужно немедленно забрать его, — решительно заявила Макгонагалл. — Совершенно точно нельзя оставлять мальчика без присмотра после таких событий.

Растерянный Гарри не ответил. Он лишь крепче сжал руку мистера Уизли, чувствуя, как где-то высоко над головой, в самом небе, проносится холодный поток воздуха, похожий на чей-то далекий, едва слышный вздох.

* * *

Прошло неустановленное количество лет. В магическом мире изменилось многое, кроме одного: Малфои всё так же упорно пытались задобрить высшие силы, хотя их генеалогическое древо после той памятной Литы явно пошло куда-то не туда.

Алевтина — в теле юной ведьмы Гризельды (после мучительных попыток составить из этого «Алезельду» или «Гривтину» она сдалась) — осторожно спускалась по ступеням в ритуальный зал Малфоев. Она с живым интересом косилась на Люциуса, шествующего впереди. Увы, лорд был уже совсем не молод: он тяжело опирался на две трости и заметно заикался. Сына он не узнавал принципиально, величая его исключительно «белобрысым справочником».

Сам Драко тоже выглядел странно. Большую часть времени он хранил загадочное молчание, но если уж открывал рот, то остановить его было невозможно. Вместо приветствий он мог внезапно и с надрывом начать лекцию о способах заготовки слизней в четырнадцатом столетии, детально описывая температурный режим и форму ножа.

«Странная семья, что уж там», — думала Алевтина, стараясь не задеть пыльный бархат, который за прошедшие годы стал выглядеть еще более вульгарно. Впрочем, размышлять о странностях Малфоев было некогда — ритуал пропускать нельзя. Она знала: Отец-Магия будет крайне недоволен задержкой. Он всегда требовал чёткости, дисциплины и почтения.

В центре зала на алтаре, накрытом несменяемой золотой парчой, стоял Кубок.

Алевтина затаила дыхание, следя, как над алтарём начинает сгущаться белый, какой-то убийственно безжизненный туман, формируясь в высокую, нескладную фигуру.

Вихрь был для него тем местом, где, по собственному убеждению Хессена, он обязательно окажется после жизни: истинным и окончательным пунктом назначения человеческого сознания, жуткой, лишенной света, вращающейся вечностью, которая постепенно разлагает душу на фрагменты; по сути непрекращающимся кошмаром, где индивид никак не может повлиять на процесс своего неизбежного распада. Личность, воспоминания превращаются в ошметки, и под конец сознание в силах замечать только страх, боль, непонимание, ощущение загнанности в ловушку, потерянность и одиночество. То есть по сути — ад. Паранормальные явления представляют собой всего-навсего последние судороги потерянных душ, которые пытаются вернуться к жизни на краю Вихря, туда, где стены, отделяющие их мир от нашего, тоньше и проницаемее всего.

Адам Нэвилл

«Номер 16»

Теперь можно было вздохнуть с облегчением. Больше не было нужды мучительно выдумывать себе звучное имя — оно ему просто больше не принадлежало. Прежнее имя всё еще жило в памяти, но теперь оно ощущалось чем-то чужеродным, сброшенной кожей. Его вытесняло иное, единственное важное, обжигающее яростью.

«Ла-ри-са».

Это имя горчило на языке. Та самая дрянь, которая обманула его, кинула в это ничто, отобрала имя (которое он когда-то так ненавидел!), скрыв правду об «обязанностях Бога». Обязанности Бога...

Или он сам виноват? Жадность застлала глаза, заставив подписаться на условия, в которые он даже не вчитался. Он не спросил, не уточнил, в чем именно заключается эта божественная ноша. Просто схватил, что давали.

«Сука!!!» — яростная мысль обожгла сознание, но разбилась о пустоту.

Окружающий туман не давал ответов. Он не давал вообще ничего. Здесь не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Если бы он мог подобрать определение этому состоянию, на ум пришло бы только одно — «сенсорная депривация». Но здесь всё было хуже. Нет движения, нет воздуха, чтобы вздохнуть, нет тьмы и нет света. Только вязкое, белое ничто.

«Я Бог в молоке», — пришла внезапная, абсурдная мысль, и он зашёлся в беззвучном смехе. Звука в Нигде тоже не существовало; смех превратился лишь в ментальную судорогу в бесконечном «ничто».

Оставалась единственная зацепка, тонкая нить, связывающая его с реальностью, — адепты. Сбор энергии. Это был единственный шанс не сойти здесь с ума окончательно.

Он попытался сосредоточиться, выуживая из памяти детали их договора. Сколько там Лариса отмерила на «начальный период»? Воспоминание пришло, и по несуществующему телу пробежал ледяной холод.

«Десять раз по десять тысяч лет!»

«Это что же... сто тысяч лет?!» — осознание придавило своей неподъемной тяжестью. — «Вот так? В этом проклятом молочном киселе?»

Вновь вспомнились те, кто остался там, по ту сторону. Адепты. Его будущий ресурс. Страх стремительно сменился холодной, расчетливой злобой.

«Ну ничего, — пообещал он безмолвному пространству, — вы у меня поскачете. Эта наивная дура позволяла вам расслабляться, устраивала пьянки и потакала слабостям, выслушивая нытьё про жён и потенцию. Со мной такой номер не пройдет. Вы у меня по струнке ходить будете. Будете качать энергию так, что алтари задымятся».

Если он заперт в этой камере-одиночке, то станет самым требовательным надзирателем в истории Нигде — если, конечно, у Нигде есть история. Его не интересовали оправдания. Ему нужен был выход, и если для этого требовалось выжать из магической Британии все соки, он это сделает.

Адепты приняли смену облика своей покровительницы с тем же обреченным стоицизмом, с которым привыкли встречать любые капризы судьбы. Известие о том, что отныне Мать следует именовать Отцом, не вызвало у них даже тени удивления. Напротив, резкая смена курса и полный запрет на прежние бесчинства и пьянки были встречены с мрачным одобрением.

* * *

Первое время Он был уверен, что идет верным путем. Ощущение власти, пусть и скованной туманом, пьянило. Строгость, дисциплина, порядок — всё это казалось залогом быстрого накопления энергии.

Настоящие проблемы начались позже, когда пришло осознание: пребывание в Нигде невыносимо. Тишина и молочная пустота давили на разум, выжигая остатки терпения. Каждая минута в «молоке» растягивалась в вечность.

«Раз так, — решил Он, ощущая, как где-то в живом мире адепты предаются обывательской жизни, — я установлю график. Вы будете вытаскивать меня отсюда по очереди!»

Он начал требовать от адептов составления жесткой схемы дежурств: посменные вызовы должны были обеспечить ему почти непрерывное присутствие в реальном мире.

Однако вместе с этим планом вскрылась неприятная истина — за каждый выход в мир нужно было платить энергией. Это была цена, которую исправно вносила даже вечно нетрезвая и безалаберная Лариса.

«Тварь!» — от одного только воспоминания о её имени в душе вспыхивала ослепляющая ненависть. Она не просто ушла — она оставила его с «пустым счётом», который нужно было пополнять адским трудом.

Ситуация осложнялась тем, что чистокровные, составлявшие костяк его паствы, вовсе не собирались посвящать новому Богу всё своё время. У них были суды, интриги, управление поместьями и обычная лень. Более того, они вообще не воспринимали его как нечто «новое», видя в нём лишь очередную ипостась привычной силы.

Попытка расширить влияние за пределы Британии тоже провалилась. В Нигде не существовало ни границ, ни деления на нации, ни территорий. Не было ничего, что можно было бы захватить или подчинить. На воображаемом пульте управления миром напрочь отсутствовала кнопка «хочу туда» — как, впрочем, отсутствовал и сам пульт.

Хуже всего было осознание собственной беспомощности: Он не мог явиться в мир по своей воле. Пространство между Нигде и реальностью было заперто на ключ, который находился в руках смертных. Его могли только призвать!

Фэнтези-книжки, прочитанные в прошлой жизни, подкинули Ему крайне неприятную ассоциацию.

«Вампир, — думал Он в пустоте, — который застыл на пороге и ждёт, пока его пригласят войти...»

Он лихорадочно пытался нащупать баланс. Это походило на безумную бухгалтерию: сколько энергии нужно потребить, чтобы не исчезнуть, и какой крошечный процент «даров» вернуть адептам, чтобы те не растеряли остатки рвения. В какой-то момент Он решил, что всё дело в качестве жертвы — в самой искре жизни, уходящей в пустоту.

«Кровь! — гремел Его голос в сознании верных. — Мне нужно больше силы! Режьте скот!»

Сначала под нож пошли обычные животные, затем — волшебные существа, чья предсмертная искра была ярче. Алтари заливало красным, но Нигде оставалось всё таким же голодным и пустым. Когда Он потребовал человеческих жертв, лишь горстка самых фанатичных последователей и тех, кому нечего было терять, занесла кинжалы над соплеменниками. Но вскоре и они опустили руки: божественной отдачи, той самой благодати, что должна была хлынуть в ответ на человеческую жизнь, просто не последовало. Кровавая жатва не превращала их в полубогов, не даровала бессмертия. В ответ на смерть человека с алтарей веяло лишь холодом и глухим раздражением.

Да и толку с этого было чуть... Смерть живого существа давала Ему что-то, но это была капля в океане киселя.

«Тварь была права», — с горечью признавал Он, вспоминая слова Ларисы.

В Нигде действительно не существовало ни вкусов, ни запахов. Единственным способом хоть что-то почувствовать оставались адепты. Он жил их ощущениями, как паразит. Но до Него доходили лишь крохи — в лучшем случае десять процентов от их страсти, гнева или удовольствия, а чаще — едва ли пять. Он чувствовал мир словно через слой толстой, грязной ваты.

Стоило Ему вспомнить о том проклятом хересе, с которого началось это падение, как Его охватывала неконтролируемая дрожь. В такие моменты присутствие Бога становилось почти физически невыносимым, пугая и без того взвинченных последователей.

Адепты, как бы сильно они ни ненавидели Ларису в прошлом, не могли не заметить пугающих перемен. Их новый Бог был несравнимо злее, мелочнее и требовательнее, а главное — голоднее. Лариса хотела веселья, этот же — жаждал самой их жизни, чтобы просто не сойти с ума от сенсорного голода.

* * *

Он начал понимать, отчего та, другая — ненависть к которой стала для Него единственной точкой опоры в этом киселе — так отчаянно веселилась. Это не было радостью или легкомыслием. Это была анестезия. Жалкая попытка забыться, раствориться в алкогольном дурмане, лишь бы не осознавать ежесекундно ледяной ужас своего положения в Нигде.

«Слабохарактерная дура, — шептал Он в пустоту, чувствуя, как белое «молоко» впитывает Его слова. — Просто пряталась от реальности».

Это — смерть. Нет, это хуже, чем смерть... Это вечное гниение сознания в молочном вакууме.

«Бог начального уровня, значит?» — проносилось в мыслях ядовитой насмешкой.

Демон. Вот как это называлось на самом деле.

Окончательно всё прояснилось, когда Он прекратил притворяться благодетелем. Маски были сброшены: Он начал требовать открыто и жестко, больше не заигрывая с адептами. Дарами одаривал скупо, лишь изредка выделяя кого-то из толпы щедрее остальных — исключительно ради создания видимости лотереи. Ему нужно было, чтобы они верили в возможность выигрыша, чтобы продолжали тянуть руки к алтарям и кормить его энергией.

Однако ярость, копившаяся в Нигде, требовала выхода. В порыве бессильного гнева Он начал вредить своим адептам. И делал это не так, как та, другая — которая по пьяни могла сломать судьбу, а потом беспомощно, почти жалко пыталась всё исправить.

Он бил прицельно, жестоко, по-настоящему.

«Вы будете страдать так же, как я!» — гремел Его беззвучный крик.

Последствия не заставили себя ждать. Часть адептов, не выдержав тирании, начала отрекаться. Ритуалы прекратились, свечи на алтарях гасли одна за другой. Связь истончилась, реальный мир пугающе отдалился.

«Я накажу вас!» — рычал Он, пытаясь дотянуться до предателей.

Но туман лишь равнодушно смыкался. Он оказался бессилен. Стоило магам искренне отречься, как они становились для Него недосягаемыми, словно скрывались за невидимым, непроницаемым щитом.

«Почему?! — кричал Он, чувствуя, как энергия ускользает сквозь пальцы. — За что?!»

Он метался в пустоте, точно запертый в клетке зверь, который может только рычать на тех, кто отошел от решетки на шаг.

В отчаянии Он пытался достучаться до кого-то еще. До тех, кто не входил в круг Его адептов. «Неужели та, другая, могла касаться кого-то за пределами этого круга?» — лихорадочно соображал Он. Иногда Ему действительно удавалось пробиться сквозь пелену, коснуться чужого сознания, но результат оставался неизменным: Его чувствовали, Его узнавали и от Него в ужасе бежали.

Демон. Из любого уголка мира Его гнали прочь, едва почуяв запах Его присутствия.

Осознание пришло через боль, когда туман начал разъедать последние крупицы его личности. Тех немногих, кто еще не отвернулся, кто продолжал зажигать свечи на алтарях, следовало беречь. Это знание стало для Него горьким уроком, единственным якорем в пустоте.

Новое понимание закрепилось вместе с первым настоящим страхом — страхом окончательно раствориться в молочном Нигде. Гнев выгорел, оставив после себя лишь холодную, расчетливую жажду жизни. Нигде методично отнимало у Него всё — чувства, память, саму суть, — и лишь отчаянное желание покинуть этот «молочный кисель» продолжало тлеть внутри.

Адепты теперь были нужны не просто как батарейки для сбора энергии, а как проводники в живой, яркий мир. Пусть до Него доходили жалкие пять-десять процентов их ощущений, но это были настоящие чувства: вкус вина, тепло солнечного света на коже, запах дождя. Крохи реальности в океане пустоты — единственные доказательства того, что Он ещё существует.

Время в Нигде текло иначе, стирая острые углы. Из памяти стёрлось имя той другой. Он больше не помнил, за что её ненавидел; сама эта жгучая ненависть к предшественнице постепенно выцвела и растворилась в тумане.

Теперь у Него остался только один враг, один объект для ярости — само Нигде.

* * *

Малфои остались верны. И Он берёг их, как последний запас кислорода, насколько хватало Его скудных божественных сил. Люциус и Драко были безнадёжны; их искалеченные судьбы и недуги оставались неизменными. Он пытался, но не мог исправить то, что было сломлено. Быть может, проклятия Его прошлой итерации оказались слишком сильны, а может, его собственная ярость в момент их наложения выжгла саму возможность исцеления. Это больше не имело значения.

«Неважно... — шептал Он в Нигде, чувствуя молодых адептов. — Главное — те, кто придет после».

Главным для Него стало новое поколение. Молодые Малфои были относительно здоровы, и ради их будущего старшие продолжали проводить ритуалы. Он отчаянно, до дрожи в своей бесплотной сути, цеплялся за этих юнцов, боясь потерять их интерес или преданность. Каждое их ощущение — вкус хлеба, холод утренней росы на траве, искра любопытства — было для Него драгоценным даром. Те крохи энергии, что Он мог дать им в ответ, Он распределял максимально обдуманно, взвешивая каждую каплю.

Но как же невыносимо это было в Нигде! Каждое божественное вмешательство, каждый отданный адепту кусочек энергии ощущался как потеря части самого себя. Он чувствовал, что с каждым таким «благословением» его собственное «Я» истончается, становясь таким же прозрачным и безликим, как окружающий туман. Он буквально раздавал себя по частям, чтобы не остаться в абсолютном одиночестве.

* * *

Встреча произошла внезапно. Среди привычных, серых в Его восприятии адептов она вспыхнула иным светом. Она была другой — душой из иного мира. Он ощутил это кожей, которой у Него не было. В ней пульсировала искра, не похожая на покорное тление остальных.

Интуиция — единственное, что еще не сожрало Нигде, — вопила: в ней что-то есть. Для Него она стала «пришелицей».

— Люциус, — Его голос, усиленный эхом пустоты, заполнил ритуальный зал, заставляя пламя свечей пригнуться. Он указал на нее: — Что за дитя с тобой?

Внутри шевельнулся страх: а вдруг Он уже видел её, но Нигде вытравило этот образ из памяти? Адепты не раз замечали Его провалы в воспоминаниях, и эти заминки становились опасны для авторитета.

Люциус, постаревший и осунувшийся, вздрогнул.

— Это... Г-гризельда Розье-Финниган, — заикаясь, выговорил он. В его голосе слышалась смесь гордости и ужаса. — Однокурсница моего внука. П-полукровка, Отче мой, но... одаренная.

Ему были безразличны детали родословной. Его не волновала чистота крови. В Нигде такие понятия имели столько же веса, сколько пыль в безвоздушном пространстве. Важно было другое: в её глазах не было рабского оцепенения адепта и отвращения чужака, к которым Он привык.

— Я одарю тебя и твой род, дитя, — произнёс Он, вознося призрачные руки над головой пришелицы.

Люциус тихо ахнул, а Драко, стоявший чуть поодаль, монотонно забормотал под нос состав сложного зелья от икоты, путая ингредиенты с годами правления гоблинских королей.

— Я благословлю твой род в ночь на...

Он замолчал, осознав, что не имеет ни малейшего понятия, какое сейчас число. Колесо года, праздники которого Он сам когда-то отменил, больше не вращалось для Него. Он потерял счет дням, месяцам и векам, существуя в вечном «сейчас».

Но Он видел, как она смотрит на Него. В её глазах не было священного трепета или тупой покорности Малфоев. Для неё Он не был ни Богом, ни мифическим Отцом-Магией. Она видела в Нём Контрактора. Сторону в сделке.

— Через три ночи от этой, — торжественно провозгласил Он, маскируя дезориентацию властным тоном, — призови меня, и я услышу твой голос!

* * *

Алтарь, сооруженный ею, выглядел жалко: куски камня и дерева, собранные кое-как и накрытые мантией в заброшенном углу сада. В другой раз это святотатство привело бы Его в бешенство, но сейчас Он лишь ощутил смутный укол дежавю. Это что-то напоминало, но память, изъеденная Нигде, не давала зацепиться за образ.

Девочка стояла перед Ним, вытянувшись в струнку. Её дыхание было прерывистым, а в шепоте звучал не фанатизм, а расчет.

— Ты... — Её голос дрожал от напряжения. Она жадно вглядывалась в Его нескладную, долговязую фигуру. — Ты был... попаданцем? В смысле, обычным человеком?

— Да, — подтвердил Он. Голос эхом отразился от высокой кирпичной ограды. — Это было давно, но я помню.

Он солгал. Он не помнил ни лиц, ни городов, ни вкуса еды — Нигде стерло всё, оставив лишь голые, лишенные красок факты. Но инстинкт игрока подсказывал: сейчас нужно лгать красиво.

Зрачки девчонки расширились, поглощая радужку. В них вспыхнул огонь, который Он знал слишком хорошо.

— А как можно стать Богом? — выдохнула она, подаваясь вперед. — Я... Я так смогу?

— Да.

Он медленно наклонился к ней. Его облик, застывший в странном безвременье между юношей и мужчиной, навис над пришелицей. Длинный, нескладный, вечный подросток в божественном саване.

— Да, — прошептал Он почти в самое её ухо. — Ты можешь. Нужно лишь заключить сделку, и ты станешь Богом... начального уровня. — Слова сами срывались с языка, будто кто-то другой говорил их Ему когда-то давным-давно. — Будешь копить энергию в течение некоторого времени, а потом обретешь истинное могущество.

Сам Он никакого могущества не видел и давно в него не верил, но заманчивые фразы сами слетали с языка, сплетая ловушку.

Девочка колебалась. Страх в её душе вел отчаянную борьбу с жадностью, и Он чувствовал, как её алчность вступает в резонанс с Его собственной, создавая жуткую гармонию.

— Какие условия? — наконец спросила она.

— Простые, — Он почти улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой. — Совсем простые: отказ от тела, исполнение обязанностей Бога для своих адептов и... обмен именами.

— Отказ от тела? — Она нахмурилась, и в её голосе прорезалось сомнение.

Внутри Него всё мгновенно перевернулось. Паника, острая и грязная, ударила в голову.

«Сука! Маленькая сука!» — забилась в Нём ярость демона.

Ему захотелось вцепиться в эту тонкую шею, сломать её, раздавить девчонку прямо здесь, на этом паршивом алтаре, погасить искру жизни и сожрать всё, что возможно. Но Он сдержался. Она была слишком ценной. Его билетом на выход.

«Я хочу твою свободу, ты — мою силу», — пульсировало в Его сознании, пока за спиной незримо колыхался вязкий кисель Нигде.

— Это всё равно не твое тело, — вкрадчиво произнёс Он, понизив голос до доверительного шепота. — И скоро это заметят. Ты же знаешь, что это правда.

Он знал, что бьет в цель. Девочка была одержимой, захватчицей в чужой плоти, а в мире магов такие аномалии всегда всплывали на поверхность.

— Я... Я думала над этим, — нехотя признала девочка, кусая губу. — Мне кажется, родители этой Гризельды меня подозревают. Я им не нравлюсь. Они смотрят на меня... странно.

Он подавил дикое желание оскалиться, и лишь скрипнул зубами.

— Тебе решать, — процедил Он, заставляя себя звучать беспристрастно. — Такой шанс дается лишь раз. Выбор за тобой: цепляться за чужую плоть, из которой тебя рано или поздно вышвырнут как паразита, или... заключить сделку с Богом.

Она молчала так долго, что Он начал терять связь с реальностью, чувствуя, как вязкий туман пустоты снова лижет Его сознание.

— Я отказываюсь, — наконец уронила она, и в её голосе прорезалась холодная решимость. — Отказываюсь от тела. Что дальше?

Облегчение, почти болезненное, прошило Его насквозь.

— Дальше всё просто, — выдохнул Он, и этот выдох отозвался дрожанием пламени единственной свечи. — Обмен именами. Это закрепит сделку.

— Я его раз сто меняла, — буркнула девчонка, досадливо поморщившись. — Не звучит. Какие идиоты назовут ребёнка Гризельдой?!

— Как тебя звали в прошлой жизни? — Его голос перешел в шепот, почти лишенный человеческих интонаций. — Давай меняться.

— Давай, — она безразлично пожала плечами, словно отдавала старую вещь. — Меня звали Алевтиной. Тоже имя так себе, если честно.

Он откинулся назад, пробуя это слово на вкус, перекатывая в сознании. Алевтина. Оно ничего Ему не говорило. В нём не было ни веса, ни знакомых ассоциаций. Просто набор звуков, который должен был стать Его ключом к свободе.

— Ну? — Алевтина нетерпеливо притопнула ногой. — Что дальше? Где эффект? Я должна поклясться на крови или ещё как?

Он молчал, вслушиваясь в тишину внутри себя.

— Тебя зовут Алевтина, — наконец медленно выговорил Он. — Ты отдаешь мне своё имя?

— Да! — сердито подтвердила она. Из неуклюжего самодельного алтаря вывалился камень. — Забирай! Можешь и фамилию забрать, мне не жалко — Перекатыш. Алевтина Перекатыш.

— Я беру твое имя, — эхом повторил Он и жадно загреб воздух руками, будто стараясь удержать ускользающую суть. — И Я... Я должен отдать своё...

Он замер. Его губы шевельнулись, но из них не вылетело ни единого звука. Внутри Него разверзлась бездонная пропасть.

Он пытался вспомнить. Пытался нащупать хотя бы первую букву, хотя бы отзвук того имени, которое когда-то отдал. Но пустота Нигде была абсолютной. Чтобы совершить обмен, у Него должно было быть что-то за душой. Но у Него не было ничего, кроме пустого звания «Отец-Магия». Он забыл, кем был.

Наступило утро. Холодный свет просочился сквозь листья деревьев, освещая дальний уголок сада.

Озадаченная Алевтина стояла перед импровизированным алтарем, глядя на оплывший огарок свечи. Отец-Магия исчез. Он не просто ушел — Он растаял, не оставив после себя ни ощущения силы, ни эха своего голоса.

— Обманул, мерзавец, — разочарованно посетовала она, обводя взглядом пробуждающийся сад. — Столько времени зря. Больше не буду его вызывать.

Алевтина вздохнула, чувствуя, как утренняя прохлада пробирает до костей. Тело Гризельды всё еще было при ней — тяжелое и вполне осязаемое.

Она развернулась, брезгливо отряхнула подол платья и посмотрела в сторону дома.

— Ну и ладно. Придется всё-таки ехать в этот их Хогвартс. Посмотрим, чему там учат.

А в Нигде, бесконечно далеком от реальности, в молочном тумане Нечто, бывшее когда-то кем-то, беззвучно кричало. Оно помнило «Алевтину Перекатыш», но это имя не принадлежало Ему, потому что Он не смог отдать своё. Теперь Он был Богом, у которого не осталось даже призрачного шанса на сделку.

В молочном тумане, в бесконечном, вязком киселе Нигде никогда не было звуков. Но тишина — абсолютная и непроницаемая — хранила голоса существ, не слышных друг другу. Все они как один кричали, бормотали, спорили и умоляли пустоту Нигде, не слыша ни себя, ни остальных. Только Нигде знало об Их существовании.

— Как меня зовут? — звучал всё ещё ясный, настойчивый голос, лишенный остатков покоя.

Голоса других обитателей Нигде, накладываясь друг на друга, сплетались в безумный хор, который невозможно было услышать. Лишенные тел, но полные отчаяния, они не звучали отовсюду и ниоткуда:

— До того, как здесь… тогда. Некуда… туда, где другая… холод… Как меня зовут?

Слова путались, перетекали в новые жалобы и обрывки клятв, которые некому было принять. Пустота полнилась чужой памятью, чужими страхами, оставаясь пустотой:

— А потом ты сказал… я сказала… я бы не… неблагоразумно… Но кто я такая?.. Ты, ты сказал мне… Ты поклялся… это было… что-то значило… знак… боялась, тем больше я… и теперь я знаю!..

Одни голоса были ярче, другие едва бормотали, но во всех них слышались обвинения, споры, глухое раздражение, которое раньше принадлежало живым людям в живом мире:

— …вовлечен… ты… ты сказал… не так просто… должна понять… Не собираюсь… отказываюсь. Я сказала. Я сказала… не перестал… и посмотри… что случилось… свет… вообще слушаешь?

И среди этого шквала незвуков, в самом центре Нигде, бился последний, самый слабый вопрос, переходящий в едва различимый хрип:

— Я… не… можете найти… где… где… это… я?