Свобода и Могущество (джен)

Продрогшее тело, пропитые мысли,

Непослушные ноги — это снова запой.

Я бреду по дороге, в грязи по колено,

Я пытаюсь запомнить, что мне нужно домой!

И снова сделав ошибку, я покупаю бутылку,

И снова вместо квартиры я возвращаюсь в подвал.

Расправлю крылья свободы, забуду про все законы

И буду громко кричать!

Рано утром вернется моя крыша на место,

Похмельный синдром ее гвоздями прибьет.

Я бы рад был не пить, но трезвым здесь тесно —

В этом гребаном мире лишь ленивый не пьет.

Патология

«Запой»

Иннокентий, чей разум всё еще хранил свежие воспоминания о прошлой жизни и прочитанных в ней книгах, осторожно переставлял ноги по крутым ступеням, ведущим в недра поместья Малфоев. В его представлении ритуал в честь Литы должен был выглядеть как минимум эстетично: лунные блики, туман над озером, девственницы в венках и он сам — в черном шелке, повелевающий стихиями под звучным именем. Именем, которое никак не желало кристаллизоваться из ненавистного «Иннокентия» во что-то по-настоящему приличное и зловещее.

Люциус, шедший впереди, напоминал не столько торжественного жреца, сколько человека, идущего на встречу с налоговым инспектором, у которого сегодня выдалось на редкость паршивое утро.

— А почему в полдень? — спросил обновленный «Гарри».

В голове у него царил хаос: он всё еще не мог определиться, как его теперь величать. Кеша — имя для попугая. Кентий? Похоже на марку строительной смеси. Гарольд? Боже упаси, от этого имени веяло неоправданным пафосом и вечными финансовыми трудностями.

— Я думал, надо ближе к закату... Кровь там на алтаре, ветки... ну, чего-нибудь. Для атмосферы, — пробормотал он.

Сверху донесся приглушенный грохот — это Добби в компании наемного персонала с остервенением сдвигал дубовые столы, готовясь к вечернему пиршеству. Ругательства и звон хрусталя возвещали о начале подготовки к празднику летнего солнцестояния. Казалось, наверху строят баррикады, а не накрывают обед.

— Нет, — угрюмо ответил Люциус, даже не обернувшись.

Его трость с набалдашником в виде змеи мерно стучала по камню, и в этом стуке Иннокентию слышалась какая-то обреченность.

— Вечером она уже будет... не в состоянии. Утром — тем более.

Малфой остановился перед тяжелой дверью, обитой потемневшей от времени медью, и тяжело вздохнул, будто собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Приготовься, — добавил он, понизив голос до доверительного шепота. — Она тебя, скорее всего, даже не заметит. Но ты постарайся лишний раз не привлекать внимания. Оно может оказаться... опасным.

Зал, открывшийся перед Иннокеном (нет, «Иннок» звучало как название лекарства от кашля), заставил его на мгновение ослепнуть. Такого вызывающего количества позолоты, зеркал и тяжелого бархата всех оттенков красного не встретишь даже в самом элитном борделе, претендующем на звание «королевского». Создавалось полное впечатление, что в помещении внезапно и очень громко взорвалась самая вульгарная книжка про Анжелику — маркизу ангелов, ошмётками которой заляпало стены.

В центре этого триумфа безвкусицы возвышался алтарь, накрытый скатертью из такой плотной золотой парчи, что она, казалось, могла стоять сама по себе. В гордом одиночестве на ней покоился золотой Кубок — монументальный сосуд объёмом не менее полутора литров, хищно сверкающий в свете магических светильников.

Люциус, сохраняя осанку дисциплинированной кочерги, величественно прошествовал к алтарю. Движения его были отточены до автоматизма. Не говоря ни слова, он извлек из складок мантии бутылку темного рома и пару бокалов.

Нокен (тоже мимо, звучит как старая «Нокия») озадаченно принял от него фужер. Когда Малфой плеснул ему на дно буквально пару капель, Иннокентий внутренне вознегодовал. Ну и что, что этому телу всего десять? Его-то взрослому разуму было почти восемнадцать — возраст, когда в его мире уже официально разрешали смотреть на этикетки!

Впрочем, Люциус и себе налил не больше — ровно на один символический глоток.

Всё остальное содержимое бутылки Малфой царственным жестом, будто совершая величайшее таинство, вылил в Кубок. Струя рома звучно ударила о золотое дно, наполняя помещение густым ароматом тростникового сахара и спирта.

— Услышь меня, сына твоего! — голос Люциуса был полон чувства, но Иннокентий никак не мог разобрать, чего в нем больше: глубокого почтения, плохо скрываемой брезгливости или искренней ненависти. — Я приготовил дары в твою честь! Дай мне силы дожить до Лугнасада! Мать моя... моей жены... и детей!

На последнем слове Люциус так сильно скрипнул зубами, что звук разнесся по залу, как треск лопающейся кости.

Иннокентий, затаив дыхание, уставился на алтарь. Он ждал молний, небесного пения или хотя бы легкого свечения. Прошла минута. Вторая. На пятой минуте тишину нарушал лишь далекий грохот сверху — кажется, на кухне у Добби начался второй раунд битвы с мебелью.

— Ну и что? — шепотом спросил он, не выдержав паузы. — Где Мать-Магия?

— У неё плотный график, — с явным отвращением отозвался Люциус, нервно потирая набалдашник трости. — Гойлы всегда начинают ритуалы рано. Будем надеяться, что после них она ещё будет достаточно... адекватна.

Гаринкент (нет, это уже звучало как название немецкого сантехнического завода!) застыл с открытым ртом. В центре алтаря, прямо над золотой парчой, воздух начал уплотняться, обретая очертания человеческого тела. Фигура, материализовавшаяся из пустоты, лежала на боку в позе человека, который пытался уснуть на неудобной полке поезда, но был внезапно разбужен резкой остановкой.

Женщина неловко выпрямилась, совершив серию хаотичных движений конечностями, но на удивление ловко, почти профессиональным жестом, перехватила Кубок. Сунув туда нос, она принюхалась к парам рома и вдруг сдавленно, почти по-человечески застонала:

— Нет, б-бесполезно... — она с трудом сфокусировала мутный взгляд на Люциусе и, вытянув руку, решительно ткнула Кубком ему в грудь. — Пей!

Люциус, чье лицо приобрело оттенок благородного мела, заметно покачнулся.

— Я... — с плохо скрываемым ужасом начал он, судорожно сжимая пальцами край своей мантии. — Я выпью, Мать! Выпью, и гости мои выпьют, клянусь! Это и еще десять раз по столько же за ночь! Весь погреб выставим!

— Д-да?.. — Женщина, пошатываясь, соскользнула с алтаря.

Иннокентий ошеломленно разглядывал высшую сущность. Как-то не так он представлял себе Мать-Магию — впрочем, честно говоря, он её вообще никак не представлял. Перед ним стояла тощая, долговязая девица минимум на голову выше рослого Люциуса. У неё было вполне приятное, но характерно вытянутое лицо, русые волосы в легком беспорядке и мутные голубые глаза. Была она, мягко говоря, весьма нетрезва. Её белый хитон с голубой накидкой выглядел так, будто в нем не один век вершили судьбы мира, причем делали это исключительно на самых бурных вечеринках — судя по количеству подозрительных пятен. В качестве компенсации покровительница волшебников испускала неяркий свет, что делало её облик совсем уж сюрреалистичным.

— Вы-выпьешь? — Она прищурилась на Люциуса так, будто пыталась разглядеть у него на лбу ценник. — А ты знаешь, что Гринграссы... эти святоши... организовали безалкогольную вечеринку?! У них, видите ли, дети! А я — страдай!

На её лице отразилась неподдельная вселенская мука человека, измученного нарзаном.

— Спрашивается, зачем я ввела Колесо Года в ваш оби... — она на секунду запнулась, подняв глаза к зеркальному потолку и пытаясь поймать уплывающее слово, — ...ход? Чтобы повысить плотность праздников! Всё же элементарно! Вы пьете — мне весело. Вы не пьете — у вас чесотка и расстройство желудка. Всё п-просто! Баланс!

Люциус послушно кивнул и, зажмурившись, сделал солидный глоток прямо из монументального Кубка. На его глазах мгновенно выступили слезы, а аристократическая бледность покрылась пунцовыми пятнами.

— Во-от... — блаженно протянула Мать-Магия, прикрыв глаза и покачиваясь в такт какой-то только ей слышимой музыке сфер. — Вот, чувствую... Хорошо пошло. А у Ноттов в ход пошли травяные сборы... Молодцы. Повышу им за это потенцию. Завтра. Или, скорее, послезавтра, если вспомню.

— Потенциал, — прохрипел Люциус. Ром явно пошел не в то горло, начисто лишив его голоса и привычной ясности взора. Он судорожно вцепился в трость, чтобы не последовать примеру алтаря и не принять горизонтальное положение. — Не потенцию, а потенциал, Мать... Магический.

Мать-Магия наморщила лоб, пытаясь удержать в сознании два похожих слова, которые в её нынешнем состоянии то и дело норовили слипнуться в одно.

— А этот Магнус... — Гаринок невольно позавидовал звучности чужого имени; ему бы оно подошло куда больше. — Магнус Нотт... он просит именно потенцию, — озадаченно протянула богиня, потирая висок. — Так что ему в итоге поднять, а что уронить? И вообще, зачем ему потенция? У него жена страшная, как дементор в депрессии. Хуже только у Гойла, но там я проблему решила — теперь у него вообще никак не стоит. Считай, спасла человека от исполнения супружеского долга.

— Теперь понятно, почему они так рано начали, — шокированно вставил Иногарри, решив, что в этой компании скрывать отсутствие здравого смысла уже нет нужды. — Гойлы просто пытались вас задобрить, пока вы еще были в состоянии... э-э... принимать заказы?

— Я, чё, курьерская служба — заказы принимать?! — вызверилась на него Мать-Магия, едва не потеряв равновесие от праведного возмущения. Глаза её опасно блеснули, а голос приобрел громовые раскаты, от которых в зеркалах пошла мелкая вибрация. — Я Мать... Магия! Я работаю на износ! Няньчусь тут с вашей инвалидной командой, сопли подтираю! Вот ты, Люциус! Теперь ходишь с тростью, солидно, а раньше не мог!

— Раньше я не хромал, — глухо отозвался Люциус.

Он снова приложился к Кубку — то ли пытаясь задобрить божество скоростью поглощения даров, то ли просто надеясь как можно скорее отключиться и забыть этот разговор.

— И волосы у тебя теперь натуральные, а раньше был парик! — торжествующе выкрикнула Магия, едва не ткнув пальцем Малфою в глаз. — Вот! А ты... по... Пол... Попа... Падла... Попаданец!

Ее палец, совершив в воздухе замысловатую траекторию, наконец замер, указывая прямо в грудь Иннокентия. Разоблачение было настолько внезапным, что тот едва не подпрыгнул. Однако Мать-Магию, кажется, волновала не неучтенная душа в теле ребенка, а сугубо эстетические проблемы её адептов.

— Знай! У Люциуса Малфоя был парик! — выдала она страшную тайну. — И я могу снова его организовать!

Люциус, прикрыв глаза, снова покачнулся. В его затуманенном мозгу, видимо, пронеслась какая-то очень личная и трагическая сцена.

— Ничего... — прошептал он, едва шевеля губами. — Не плачь, Нарцисса... Мы купим тебе хороший блонд... Самый лучший...

Внезапно Люциус встрепенулся, открыл глаза и посмотрел на Мать-Магию ненормально трезвым, пронзительным взглядом. Ром на мгновение отступил перед лицом отцовского долга.

— Мой сын идет в Хогвартс, — сообщил он с тяжеловесной значимостью.

— И чё? — Мать-Магия скуксилась так, будто ей предложили запить ром кефиром. — Мне туда ходу нет. Всё обложено, всё перекрыто. Альбус меня туда на сотню миль не подпустит. У них там режим! И вообще, толку-то мне с того Хогвартса: у них самый алкогольный напиток — валерьянка у Филча.

— Я хочу, чтобы по... — Люциус вовремя осекся. Даже сквозь плотный туман рома он осознал, что слово «потенциал» в присутствии этой женщины может привести к катастрофическим последствиям для генофонда Малфоев. — Чтобы магические способности моего сына выросли. И чтобы он... немного поумнел. Стал осторожнее.

— Он у тебя и так трус, куда уж осторожнее? — Мать-Магия безразлично пожала плечами. — Нет, не поумнеет. Поумнеет — чего доброго, ритуалы проводить перестанет... А мне это зачем? — Она задумчиво посмотрела на свои ладони, слегка мерцавшие в полумраке подвала. — Эту фразу, Люлюси, забудь. Мало ли какие мысли у тебя в пустой голове зародятся.

Богиня вдруг замерла, прислушиваясь к каким-то вибрациям в пространстве, и её лицо приняло выражение томного блаженства.

— Кальян... — выдохнула она, прикрыв глаза, и на её губах расплылась мечтательная улыбка. — У Паркинсонов сейчас — кальян. Потому они такие кретины, конечно, но эффект... ошеломляющий. Всё плывет, Люси... всё так славно плывет...

Внезапно сменив милость на гнев, Мать-Магия по-дружески, но весьма увесисто ткнула кулаком в плечо Люциуса, который к этому моменту окончательно впал в ступор, превратившись в восковую фигуру самого себя.

— Малфой! — гаркнула она так, что позолота на стенах, казалось, пошла трещинами. — Чего там с твоим сыном? Мы его прокачивать будем или я пошла?

— С-сыном? — потерянно переспросил Люциус, окончательно утративший связь с реальностью. — У меня... есть сын? Нарцисса... она что, уже родила? Когда?

Мать-Магия поджала губы и критически осмотрела Малфоя-старшего, словно бракованный артефакт.

— Удалила слишком много, — констатировала она с видом опытного нарколога. — Ну да ладно, сами разберетесь, кто у вас там и от кого. Так, слушай сюда, хорёк в мантии: Уизли трогать не смей! Понял?

Люциус, несмотря на полную кашу в голове, от этой фамилии вздрогнул. Старые инстинкты сработали быстрее, чем пропитый здравый смысл.

— Но они же пренебрегают ритуалами, Мать! — Люциус почти искренне ужаснулся, и в его голосе на мгновение прорезались нотки прежнего снобизма. — Они в Вас не верят! Колдуют как хотят! Без всяких ограничений и условий! Это же кощунство!

Мать-Магия лишь небрежно отмахнулась, едва не задев один из многочисленных золотых подсвечников.

— А кто меня, кроме Молли, пожалеет? — вдруг всхлипнула она, и в её голубых глазах заблестели вполне человеческие слезы. — Я в «Норе» душой отдыхаю. У них уютно, пахнет пирогами, и никто не льет в меня дешевое пойло, называя это «священным даром». И пусть они в меня даже не верят — зато меня там ждут не как «великую сущность», а как... как родную.

* * *

Праздник в поместье Малфоев продолжался — если, конечно, этим словом можно было описать процесс стремительного распада аристократического достоинства на молекулы. Мать-Магия, исполнив свой божественный долг и окончательно изгваздав подол некачественной позолотой, растворилась в воздухе, отправившись инспектировать следующие алтари. Поместье Малфоев тем временем печально и неуклонно набирало градусы.

Гости натужно веселились, пока в семействе Малфоев разыгрывалась истинная драма: Люциус в упор не узнавал собственного сына, вежливо осведомляясь у Драко, из какого тот министерского департамента и почему так мал ростом.

Впрочем, сам Драко пугал окружающих еще сильнее. Магический дар, подаренный Матерью-Магией, проявился весьма специфически: наследник рода начал цитировать учебники наизусть. Мальчик выдавал текст за текстом, без запинки и с выражением. Первоначально это даже впечатляло — Нарцисса уже была готова благодарить богиню за небывалый интеллект сына, пока не выяснилось, что Драко шпарит параграфы в абсолютно произвольном порядке, перемежая «Историю магии» с «Руководством по уходу за метлой».

Иначе говоря, он превратился в живой, бесконечно воспроизводящийся и совершенно бессмысленный аудиогид. Кроме каноничного текста учебников он не мог выговорить решительно ничего, отвечая на вопрос о самочувствии подробным описанием процесса заготовки игл дикобраза.

Гарольд (чего уж там, имя «Кентий» окончательно проиграло битву за звучность) с горечью осознал, что его участие в великом ритуале ограничилось двумя каплями рома на дне фужера. Никаких пророчеств, никаких суперсил — только головная боль от созерцания красного бархата.

— Иди спать, — распорядилась Нарцисса тоном, не терпящим возражений, хотя её идеальная прическа уже начинала подозрительно коситься набок. — Тебе завтра рано вставать... если этот дом вообще доживет до утра.

Под аккомпанемент истерической вечеринки, где Люциус пытался познакомиться с собственным наследником, а тот в ответ слезно вещал о свойствах сушеных златоглазок, Гарольд поплелся в свою комнату. Засыпая, он думал о том, что магический мир оказался куда сложнее, чем в книгах.

— Ничего, — прошептал он, лежа в постели. — Я что-нибудь придумаю... Обязательно.