Совершеннолетие, огонь и лёд (джен)

Ни слова предупреждения между ними уже не осталось.

Дилюк сорвался вперёд так резко, будто всё это время держался на последней нитке, и теперь она лопнула. Кэйа только успел увидеть движение — резкое, яростное, невозможное — и в следующую секунду удар пришёлся ему в лицо.

Голова мотнулась вбок. Во рту мгновенно появился вкус крови.

Он отшатнулся, не удержав равновесие, ладонью задел край стола, но не успел ни выпрямиться, ни сказать хоть слово: Дилюк схватил его за ворот и швырнул назад. Стул с грохотом перевернулся. Кэйа ударился спиной о пол так, что из лёгких выбило воздух.

— Дилюк, стой —

Ещё удар.

На этот раз в скулу. Потом в рёбра. Потом снова в лицо.

В Дилюке сейчас не осталось ничего от того юноши, которого Кэйа знал всю жизнь. Ни выдержки, ни благородной выучки рыцаря, ни даже обычной человеческой меры. Перед ним был кто-то, кого только что вырвали из самого сердца собственной жизни и бросили в пустоту — а потом, не дав даже закричать, сказали, что и то немногое, что он считал незыблемым, тоже было построено на скрытой правде.

Каждый удар был не только о Кэйе.

О крови на руках. О теле отца. О Глазе Порчи. О бессилии. О слове Каэнри’ах. О том, что сегодня всё оказалось ложью или слишком близко к ней.

Кэйа пытался подняться, закрыться, перехватить его запястье, но Дилюк был сильнее, тяжелее, и ярость давала ему ту страшную силу, которой почти невозможно противостоять. Он вжал Кэйю обратно в пол, ударил ещё раз — уже так, что у того в глазах вспыхнули белые пятна.

— Ты лгал мне, — выдохнул Дилюк сквозь зубы.

Глухой, хриплый голос человека, у которого внутри всё выгорело до чёрной корки.

Кэйа сплюнул кровь на каменный пол и попытался посмотреть на него сквозь размытое пятно света.

— Я… не лгал…

Это было правдой. И именно поэтому звучало так беспомощно.

Потому что в минуту, когда скрытая правда наконец сказана, человеку всё равно, была ли это формальная ложь или молчание. Боль не различает таких тонкостей.

— Не лгал? — Дилюк коротко, страшно рассмеялся, и от этого звука по спине Кэйи прошёл холод. — Годами.

Он ударил его снова.

Теперь Кэйа уже не пытался говорить. Только прикрыл голову руками, согнулся, стараясь защитить хотя бы лицо, хотя и это выходило плохо. Под пальцами тут же стало мокро. Кровь текла из разбитой губы, из рассечённой брови, кажется, из носа тоже. Каждое движение отзывалось болью. В боку простреливало так sharply, что становилось трудно дышать.

Он не отвечал на удары.

Не потому, что не мог совсем — мог, наверное, если бы захотел драться всерьёз. Но это был Дилюк.

Дилюк.

Даже сейчас, сквозь звон в ушах и пульсирующую боль, сознание цеплялось за это имя не как за угрозу, а как за последнюю невозможную причину не поднимать руку в ответ.

Он пришёл сюда сам. Он принёс эту правду сам. Он выбрал этот момент. И какая-то часть Кэйи — изломанная, виноватая, ещё не до конца взрослая — уже принимала происходящее как нечто заслуженное.

Не удары, может быть. Но саму ненависть — да.

— Я хотел… сказать тебе, — выдохнул он, когда на мгновение получил воздух. — Я не хотел, чтобы…

Дилюк схватил его за плечи и рывком поднял, а потом с силой впечатал в стену.

У Кэйи потемнело в глазах.

— Чтобы что? — прошипел Дилюк ему в лицо. — Чтобы я чувствовал себя менее одиноким? Этим?

С его губ сорвалось что-то похожее на смех, но это был уже почти звук срыва.

— В день, когда мой отец умер у меня на руках?

Кэйа тяжело дышал, едва удерживая фокус на его лице.

Он видел в нём всё сразу: смерть, шок, слепую обиду, и ту детскую, страшную растерянность, которая прячется в самых жестоких вспышках ярости.

— Я не хотел сделать хуже, — сказал он совсем тихо.

И вот это было ошибкой. Потому что хуже уже было сделано.

Дилюк ударил его головой о стену.

На миг всё исчезло в белой вспышке.

Кэйа сполз бы вниз, если бы тот не держал его за ворот. Камень за спиной был холодным, лицо горело, в висках стучало так сильно, что его собственное тело казалось чужим. Он попытался поднять руки, но пальцы слушались плохо.

— Ты не должен был говорить это сегодня, — сказал Дилюк.

Теперь в его голосе вдруг не стало громкости. Только тихая, смертельно ровная ярость.

— Не должен был. Не после него. Не в этом доме. Не мне.

Каждое слово било не хуже кулака.

Кэйа смотрел на него затуманенным взглядом и думал с какой-то болезненной ясностью, что именно так и выглядит конец.

Не пафосный. Не красивый. Не с громом небес.

Просто человек, которого ты любишь больше всех на свете, смотрит на тебя так, словно лучше бы тебя никогда не существовало.

— Прости, — прошептал он.

И это тоже было правдой. Полной, обнажённой, бесполезной.

Лицо Дилюка дёрнулось, будто на одно короткое мгновение сквозь ярость пробилась другая боль — слишком живая, слишком человеческая. Но она не успела ничего изменить. Возможно, уже не могла.

Он оттолкнул Кэйю от стены, и тот рухнул на одно колено, не удержавшись. Пол качнулся под ладонью. Кровь капала вниз, тёмная на камне.

— Не смей, — выдохнул Дилюк. — Не смей просить прощения так, будто это что-то исправит.

Кэйа поднял голову. Второй глаз упрямо щурился сквозь расплывшуюся красную пелену. Губы дрогнули — то ли от боли, то ли от бессильной, изломанной усмешки.

— А что сейчас… что-то исправит?

Вопрос прозвучал хрипло, почти неслышно. Но Дилюк услышал.

И окончательно потерял контроль.

Пиро откликнулось мгновенно.

Это было естественно для него — слишком естественно. Стихия всегда приходила на зов сильных чувств, но прежде Дилюк умел держать её в границах собственной воли. Сегодня воли не было. Были только горе, ярость и пустота, в которой всё человеческое выгорало вместе с воздухом.

Свет вспыхнул у него в руке резко, почти ослепительно. Жар ударил в комнату, вытесняя остатки ночной прохлады.

Кэйа увидел это слишком поздно.

Наверное, даже если бы увидел раньше, не успел бы уйти.

— Дилюк—

В этом одном слове было всё: узнавание, неверие, страх, последняя попытка достучаться.

Огонь сорвался с руки Дилюка рвано, неровно, как если бы им управлял не опытный владелец Глаза Бога, а раненый зверь. Это не была точная, рассчитанная атака. Это была вспышка чистого аффекта — слишком близкая, слишком сильная, выпущенная в упор.

Кэйа инстинктивно вскинул руку, отворачивая лицо.

И в тот же миг мир раскололся ещё раз.

Холод родился из боли.

Не извне — изнутри. Из самой сердцевины паники, из того последнего животного импульса выжить, который прячется глубже стыда, глубже любви, глубже вины. Что-то рванулось через его тело с такой силой, что он вскрикнул — уже не от удара, а от ощущения, будто под кожей мгновенно прошла трещина льда.

Воздух перед ним затрещал.

Крио вспыхнуло остро, слепяще-бело-голубым. Лёд взметнулся щитом — неровным, полурождённым, инстинктивным, но достаточно плотным, чтобы встретить огонь прежде, чем тот проглотит его целиком.

Удар столкнувшихся стихий раздался в комнате почти как взрыв.

Пламя и холод сшиблись в одном коротком, яростном импульсе. Пар обжёг лицо. Осколки льда разлетелись в стороны, ударяясь о пол, о стены, о мебель. Огонь погас не сразу — часть его сорвало вбок, часть ударила по ледяному барьеру, а часть всё же успела пройти.

Боль пришла мгновенно.

Правая сторона лица вспыхнула так, будто кожу содрали заживо. Кэйа закричал.

Не громко даже — звук вышел рваный, задушенный, слишком шокированный для полноценного крика. Он упал на бок, обеими руками закрывая лицо, и весь мир сжался до одной точки: жара, рези, слепящей, невыносимой боли в глазу.

Лёд вокруг его ладоней дрожал, будто не знал, продолжать ли защищать или уже рассыпаться. На полу у колена, среди воды, инея и кровавых капель, тускло блеснуло что-то новое.

Глаз Бога.

Крио.

Он материализовался почти нелепо буднично посреди катастрофы — как небесное подтверждение в миг, когда уже ничего нельзя было считать благословением. Холодный голубой кристалл ещё будто держал в себе остаток той защитной волны, что спасла Кэйю от куда худшего.

Спасла — но не уберегла.

Дилюк застыл.

Это произошло так быстро, что даже его горе не успело сразу перевести увиденное в смысл. Только что — пламя, ярость, импульс, желание уничтожить источник новой боли. А теперь перед ним на полу был Кэйа, скорчившийся, дрожащий, в крови, среди тающего льда, с ладонью, прижатой к обожжённой стороне лица.

И запах.

Не только крови. Паленой кожи.

Мир на секунду стал чудовищно тихим.

Даже дыхание будто исчезло.

Дилюк смотрел на собственную руку, в которой ещё секундой раньше горело пиро. Потом — на Кэйю. Потом снова на свою руку.

Он не сразу понял, что сделал.

Нет, понял умом. Но это знание не укладывалось в реальность. Не входило в неё целиком. Оно било об сознание, как волна о камень, и каждый раз отступало, оставляя только одно: это я.

Кэйа тяжело, рвано дышал сквозь зубы. Пальцы, закрывающие правую половину лица, дрожали. Сквозь них всё равно проступала кровь. И вода. И остаточное мерцание крио.

Дилюк сделал шаг вперёд.

— Кэйа…

Голос сорвался.

Кэйа вздрогнул так, будто это слово причинило ему новую боль. Не убрал руки от лица. Только резко отшатнулся, упираясь ладонью в пол и скользя назад по воде и инею.

Это движение — чистый, животный страх перед ним — ударило по Дилюку сильнее, чем что-либо за весь вечер.

Потому что теперь Кэйа боялся его.

И имел на это полное право.

— Не трогай меня, — выдохнул Кэйа.

Слова едва собрались. Голос был хриплый, сломанный. Но в нём не было театральности, не было привычной защиты, не было даже гнева.

Только боль. И неверие.

Дилюк остановился.

Если бы в тот миг кто-то спросил его, что он чувствует, он бы не смог ответить. Потому что это было уже не горе, не злость, не шок в чистом виде. Это было что-то большее и хуже — осознание, как быстро человек может переступить черту, за которой назад возвращаются уже не тем, кем были прежде.

Он убил отца.

А потом чуть не убил Кэйю.

Собственными руками. В один и тот же вечер.

Кэйа медленно поднялся, сперва на колено, потом, держась за край перевёрнутого стула, на ноги. Его шатало. Правая сторона лица была скрыта ладонью, но даже так было видно: ожог уже вздулся злой краснотой там, где пламя успело достать кожу, а глаз он открыть не может или не решается.

В левой руке он машинально сжал только что явившийся Глаз Бога, будто даже не понимал ещё, что именно держит.

Дилюк смотрел на него и не узнавал комнату вокруг. Не узнавал себя. Не узнавал этот вечер.

— Я… — начал он.

И замолчал.

Никакие слова не подходили.

Прости — слишком поздно. Я не хотел — ложь или нечто ещё более жалкое. Останься — почти жестокость после всего. Дай помочь — право на это он только что сжёг сам.

Кэйа тоже смотрел на него. Одним глазом. Долго. Как будто пытался в последний раз найти в нём того человека, к которому пришёл сегодня.

Не нашёл.

Что-то в его лице тихо, окончательно погасло.

— Я понял, — сказал он так тихо, что эти слова почти потерялись в комнате.

Дилюк напрягся, будто от удара.

— Кэйа—

Но тот уже качнул головой.

Не в споре. Не в упрямстве. В понимании, которое хуже крика.

— Я понял, — повторил он. — Не нужно.

Он нагнулся, подхватил с пола свой плащ. Движение тут же отозвалось болью — это было видно по тому, как он сжал зубы и на миг зажмурился. Ткань вымазалась в крови и талой воде. Кэйа всё же накинул её на плечи, почти машинально, больше как последнюю оболочку между собой и этим домом, чем как защиту от холода.

По пальцам, закрывавшим лицо, стекало красное.

Дилюк не двигался.

Возможно, потому что боялся подойти. Возможно, потому что понимал: любое приближение теперь будет насилием. Возможно, потому что уже начал окаменевать изнутри — так, как будет жить потом многие годы.

Кэйа сделал шаг к двери. Пошатнулся. Поймал равновесие.

Ещё шаг.

На полу за ним оставались тёмные капли.

У самого выхода он остановился — не оборачиваясь до конца, только чуть повернув голову в профиль, где пламя уже успело изуродовать линию кожи.

— Передай слугам, — проговорил он с трудом, — что я уехал сам.

Даже сейчас он думал о том, как упростить другим последствия их катастрофы.

И это было почти невыносимо.

— Не надо никого посылать за мной.

Последняя просьба. Последняя граница.

Дилюк хотел сказать хоть что-то. Имя. Приказ остаться. Извинение. Что угодно.

Но горло не слушалось.

Да и, может быть, он уже не имел права произносить ничего.

Кэйа открыл дверь и вышел.

Холод коридора на секунду ворвался в комнату, скользнул по раскалённому воздуху, коснулся тающего льда — и исчез вместе с ним. За дверью послышались неровные шаги, потом всё стихло.

Дилюк остался один.

Сначала он просто стоял.

Смотрел на пустой проём. На перевёрнутую мебель. На кровь на камне. На обломки льда, в которых ещё жило слабое голубое свечение. На следы собственного пиро, почерневшие на стене.

Потом взгляд снова упал на руки.

Отец. Кэйа.

Кровь. Огонь. Смерть. Почти смерть.

В один вечер.

Он медленно, будто не своему телу приказывая, опустился на колени прямо там, где Кэйа лежал несколько минут назад. Камень был мокрым и ледяным от растаявшего щита. На ладонях тут же осталась вода, смешанная с чужой кровью.

И только тогда его наконец вывернуло.

Не слезами — их ещё не было. Чем-то более грубым, более телесным, унизительным. Его трясло так сильно, что он едва удерживался на месте. Воздуха не хватало. Сердце билось неправильно — рвано, слишком часто, почти больно.

Он попытался вдохнуть глубже и не смог.

В голове всё повторялось без конца:

последний взгляд отца, просьба, удар, слово Каэнри’ах, кровь на губах Кэйи, свет пиро, вспышка крио, крик.

В восемнадцать лет человек ещё верит — хотя бы краем души — что есть черты, которые он никогда не переступит. Что если он любит, то не сможет разрушить. Что если знает, что такое честь, то не станет чудовищем в один вечер.

Этой ночью Дилюк понял, насколько это детская вера.

Прошлый он действительно умер здесь.

Не красиво. Не мгновенно. А так, как гибнут дома в пожаре: сперва одна балка, потом другая, потом кажется, что ещё можно спасти, и вдруг оказывается, что рухнуло уже всё.

Он сидел на полу, среди талой воды и крови, до тех пор, пока комната не остыла окончательно.

Слуги, наверное, боялись войти. Или не решались. Или уже что-то поняли по виду Кэйи, покинувшего винокурню.

Дилюку было всё равно.

В эту ночь мир не просто стал хуже. Он показал своё настоящее лицо: Ордо не успело. Отец умер. Тайна Кэйи оказалась реальностью. А сам Дилюк на ответную боль отозвался тем, что чуть не убил единственного человека, которого любил после отца сильнее всего.

Когда за окном начало светлеть, он всё ещё был в той же комнате.

Только уже другим.

Без юношеской открытости. Без веры в простую справедливость. Без права считать себя лучше тех, кого прежде осуждал.

Снаружи начиналось утро.

На винокурне — новая жизнь, в которой Кэйи больше не было.

И Дилюк уже знал, ещё не оформляя это в слова, что ничто из сгоревшего этой ночью никогда не вернётся прежним.