Тёмная лошадка (джен)

Анна не знала, сколько она пробыла без сознания. Но стоило ей снова открыть глаза, как её накрыло лавиной чужих воспоминаний, слишком болезненных и настоящих, будто её собственная память внезапно стала чужой.

Мать Луны, Астерия, была дочерью Бойна и сестрой Бейна — младшей, любимой. Она была красавицей — рыжеватые густые волосы, доходящие до пояса и заплетённые в две косы, огромные серые глаза. Хотя Луна знала это только со слов Флоренца — сама она не помнила ни её голоса, ни лица.

С детства её учила старая Селена, травница. От неё Астерия переняла ремесло — тонкое умение работать с лесными растениями — и вместе с ним запретные человеческие знания, о которых в табуне предпочитали упоминать только в среде травников и жрецов. К двадцати годам — по меркам кентавров почти детский возраст — она уже была не просто умелой травницей, но и варила магические зелья.

В неё был влюблён Флоренц. И, хотя она относилась к нему тепло, семью с ним создавать не спешила, возможно, потому, что тогда ей было не до новой хижины и жеребят. Астерия больше всего любила кромку Запретного леса, откуда можно было часами наблюдать за Хогвартсом.

Ей нравились люди. Молодые волшебники и волшебницы, их смех, их книги, их жизнь. Иногда Хагрид приносил ей учебники, и она листала их ночами, пряча от глаз родни и соседей по табуну сокровища из враждебного мира. О, как она мечтала оказаться среди людей! Держать палочку, учиться заклинаниям, сидеть у озера, смеяться с друзьями, запускать в небо золотой мяч с крылышками… И летать на метле. Как настоящая ведьма!

Позже в табуне начали шептаться, что стали видеть её в лесу в компании какого-то незнакомого мага — лица за капюшоном было не разглядеть. А когда Бойну донесли, что Астерия повадилась катать того на спине, терпение старших оборвалось. Нерадивую дочь выпороли и на долгие месяцы приковали к большому дубу. Наказание было жестоким — хотя Астерию больше не били, у неё не было укрытия даже от непогоды, кормили её остатками и объедками.

Когда стало ясно, что Астерия беременна, ей позволили укрываться тонким плетёным покрывалом.

Кентавры не поднимают руку на жеребят, особенно нерождённых. Но совет Старейшин не отменил приговор: её оставили привязанной ещё на два года.

Первая Магическая война уже полыхала, когда спустя год после рождения Луны в лес начали приходить маги. Старейшины говорили, что Волдеморт предложил им выбор — подчинение или уничтожение.

Подчиняться Тёмному лорду Старейшины отказались.

И ночью пришли Пожиратели Смерти.

Огонь пролетел по деревне, не щадя ни домов, ни обитателей. Хижины вспыхивали один за другим, а затем нападавшие исчезали так же внезапно, как появлялись. Почти половина табуна погибла.

Астерия, не в силах распутать верёвки, сгорела на месте. Луну спас Флоренц — вытащил из огня, когда хижина дяди Бейна и тёти Грильды уже полыхала.

И с тех пор об Астерии старались не говорить.

Всего спустя несколько дней до деревни донеслись вести, что Волдеморт повержен. Наступили тихие годы. Деревню восстановили — во многом благодаря помощи Хагрида.

Луна росла как обычный жеребёнок. Бейн, хоть и ворчал, но не трогал племянницу, решив, что, возможно, ненормальная сестрица загуляла с кем-то из своих, а этот свой, узнав, что Астерия якшается с магами, убежал, сверкая копытами. Даже Грильда, весьма недовольная тем, что на неё взвалили воспитание чужого жеребёнка, начала смиряться. «Подрастёт — будет помощницей по хозяйству. Сыну нужно учиться охотиться, а не за водой бегать да грядки окучивать». Но тихая жизнь для Луны закончилась, едва ей исполнилось три года…

Двадцать седьмого июля праздновали её ночь Наречения Имени. Старшие курили трубки, кентаврицы жгли благовония, жрецы читали звёзды, жеребята резвились, прыгая через костёр. Но, едва настала очередь Луны — как та обернулась прямо в полёте, упав прямо в огонь, из которого её тут же вытащил взволнованный испуганный Флоренц. Только вместо нормальных, четырёх, лошадиных копыт у неё красовались… ноги. Флоренц было попытался прикрыть девочку куском ткани, но дядя Бейн грубо отпихнул того, и, попросив не вмешиваться в семейные дела, затащил Луну в сарай, высек и с тех пор перестал звать по имени, называя племянницу не иначе, как отродьем людской подстилки.

Сарай стал её домом. В хижину её пускали только убираться. Другие семьи избегали говорить с ней — даже когда она приходила с поручениями Грильды, чтобы обменять вышивку на травы или посуду.

Луну наказывали за малейшую провинность. Ей строжайше запрещалось оборачиваться в человека, а, когда в пять лет у неё начались магические выбросы — колдовать. Дети не общались с ней, при встрече обзывая полукровкой, хотя чаще — чем похлеще. Взрослые кентавры качали головами, но особо детей не осаживали. Но хуже всех был кузен Луны, Дориан. Он был старше её на пять лет, и докладывал родителям обо всём, что делала Луна, и её снова секли и запирали в сарае, нагружая работой с раннего утра и до вечера.

И всё же Луна росла — странно светлой для этого места.

Толкование звёзд и планет давалось ей плохо, будто те не хотели отвечать полукровке. Зато травы, зелья и узоры магической вышивки — кентаврийский аналог рун — она выучила едва ли не лучше самой Грильды.

Она научилась оборачиваться по желанию — и, хотя ходьба на двух ногах сперва давалась ей с величайшим трудом, Луна шаг за шагом смогла ходить, как обычный человек. Правда, если обернуться не удавалось, хотя бы на несколько минут, дольше месяца — а такое случалось часто, ноги опять отказывались нормально ходить, и Луне приходилось начинать всё сначала. Поэтому при любой возможности она сбегала подальше от деревни — купалась в бесчисленных лесных озёрах, и даже осмелилась в возрасте шести лет выйти к Хогвартсу. Тогда, прячась за деревьями — кентавры умеют передвигаться бесшумно — она впервые увидела людей.

Одежда у людей прикрывала не только грудь, но и ноги — и до этого ничуть не смущавшаяся своей наготы Луна из куска старой материи, служившей тряпками, сшила себе мантию — по подобию тех, которые она наблюдала издали на учениках.

Седьмую ночь Наречения её имени никто в деревне отмечать не собирался.

Но в этот день у Луны всё же случилось то, что позже она назвала бы подарком судьбы.

Тётя Грильда, как обычно, нагрузила её работой на огороде. Луна трудилась с раннего утра до самого обеда, пока в голове не зазвенело от усталости. И тогда случился выброс. Грядки сами собой выровнялись, сорняки исчезли, словно их никогда и не было. Лопаты, мотыги и вилы засияли чистотой, будто их только что вынули из воды и высушили под солнцем.

Луна знала, что если вернётся позже тётушки, её ждут розги. Но несмотря на это она, не помня себя от радости, поскакала к Хогвартсу.

Луна знала, что учеников в школе летом не бывает, и надеялась подойти поближе, чтобы как следует рассмотреть замок, как тут её свалило огромное чудище, больше неё, и стало старательно вылизывать лицо. Но, не успела она испугаться, как услышала громкий низкий голос.

— Клык! Клык, назад! Ты чего от своих так далеко убежала-то? Небось, родители волнуются…

Так Луна впервые узнала, что такое «собака» и подружилась с Хагридом.

— Так ты, получается, дочка Астерии? Славная была кентавресса… Дружили мы, да. Она ко мне тоже ходила. Книжки читала. Рассказывал мне Флоренц, что с ней сталось… Только помочь я тогда не смог — да и никто бы не смог, такие у вас законы...

Он замолчал, почесал бороду и добавил тише:

— Я тебя тоже видел. Совсем крохотным жеребёнком, когда деревню помогал восстанавливать. Значит… полукровка ты, как и я. Может, и в Хогвартс позовут, если колдовать умеешь.

Без порки от дядюшки в тот день всё равно не обошлось. Но впервые наказание не стало концом дня. Потому что когда Луна передала Грильде полную сумку волос единорога — подарок Хагрида — даже дядюшка и тётушка на мгновение замолчали. Волосы единорога в деревне крайне ценились, а добывать их было долгим и нудным занятием.

И это изменило всё.

Луне позволили заниматься сбором трав и волос, и у Луны в жизни настала светлая полоса. По научению Хагрида, волосы единорога она собирала в основном вечером, когда Запретный лес ещё не успевал стать по-настоящему опасным, а сами пряди мягко светились в темноте, выдавая себя даже в густой листве и валежнике.

Поэтому после занятий с травницей и работы по дому и огороду Луна почти каждый день убегала к Хагриду, который исправно выдавал Луне хотя бы пару прядок — так Луна, даже засидевшись в гостях, возвращалась домой не с пустыми руками. Из волос единорога кентаврицы шили одежду, добавляли в отвары, прикладывали к ранам, но самой Луне одежду из волос было носить запрещено. Тётя и дядя пожалели на неё даже обычной травяной ткани, из которой делают сумки, одеяла и покрывала для постели из соломы — на одежду ей доставалась ветошь, и, конечно, ни о какой магической вышивке на ней не могло быть и речи — хотя ей и приходилось наравне с тётей делать вышивку для других, на обмен.

Хагрид оказался вовсе не так прост. Оказалось, что его исключили из школы на третьем курсе, и даже на полгода посадили в Азкабан, и помогло ему только заступничество Дамблдора. Правда, не всё так просто было с этим заступничеством. По официальной версии, на Хагрида донёс Том Риддл, но Хагрид слабо в это верил — у хаффлпафца со слизеринским старостой были вполне ровные отношения. Том вообще спокойно относился к полукровкам, и знал, что покойный отец Хагрида — довольно известный, пусть и небогатый, магозоолог, который был участником одной из экспедиций Ньюта Скамандера, и до старости проработал в драконьем заповеднике в Румынии, где и познакомился с великаншей Фридвульфой.

— Горные великаны, — говорил Хагрид, — они действительно злобные, и похожи на валуны. И то не всегда были такими — видишь ли, выродились. А лесные — те сильно пониже, у них традиции, обычаи — да почти как у вас, кентавров. И Фридвульфа, мамка моя, как раз из лесных, да только их мало на то время осталось — почти всех перебили во времена Гриндевальда. Кто-то в горы подался, а кто-то, как мать моя, в заповедник ушли работать. Нет, книжки писать и читать — это им тяжело, да и мне по наследству нелегко давалась учёба — голова не так работает — великаны ж от земли, а вот с землёй и живностью всякой лучше них никто не управится. Полюбили друг друга… да только тяжело ей было вдали от родичей — для великанов племя — важно. А отец мой исследователем был, вечно в книжках, в работах… А мамке всех этих премудростей было не понять. Вот и сбежала, едва я родился и чуть подрос — часть её племени как раз ушла к горным. Отец, конечно, грустил, но воспитал меня. Так что вырос я рядом с драконами. Красавцы… А, как я на первый курс поступил — беда стряслась. Хвосторога с цепи сорвалась... Там, в Румынии, его и похоронили.

Когда Хагрида выпустили из Азкабана и назначили лесником, жизнь его проще не стала.

С Томом Риддлом он пытался поговорить лишь однажды. Тот выслушал его молча, без привычной холодной вежливости, и коротко ответил, что не подставлял Хагрида. А затем буднично посоветовал, чтобы Хагрид не высовывался и поменьше доверял директору. На этом разговор закончился.

Но и выхода у Хагрида по сути не было.

Его отпустили «на поруки» — как потенциально опасную тварюшку. Наследство отца ему не полагалось: завещания тот не оставил, а по законам магической Британии Хагрид даже человеком официально не считался.

Полукровкам, оборотням, вампирам и всякой «полуразумной нечисти» позволяли учиться в Хогвартсе — конечно, в основном, на бумаге. Все до последнего пытались скрывать своё происхождение.

Тот же Римус Люпин, о котором в школе знали многие из доверенного персонала, якобы попал туда лишь после того, как его отец передал Хогвартсу почти всё своё состояние. Слухи это были или нет — никто толком не знал.

А правда о Хагриде вскрылась только после расследования — до того даже Дамблдор полагал, что он в детстве Костероста напился.

После освобождения Хагрид был в отчаянии. Он пытался колдовать обломками старой палочки — но быстро понял, что это путь в никуда: пару раз он едва не сжёг собственную хижину. Тогда ему и пригодились навыки, которым он научился у матери, пока та не сбежала в горы. В Румынии, как и в Британии, магическим существам запрещали пользоваться волшебными палочками. Но лесные великаны были хоть и слабыми, но волшебниками, и нашли выход. Они называли это «детский посох».

Осиновая палочка, внутрь которой помещались три слабые сердцевины магических существ, становилась не полноценным инструментом, а скорее опорой — ориентиром для беспалочковой магии. Взрослому волшебнику такая вещь казалась почти игрушкой, бесполезной деревяшкой. Но для тех, кого учили с детства, она была первым шагом к контролю за собственной магией. Простенькие бытовые чары, лечебные… И именно это спасло Хагрида — хотя бы от ощущения полной беспомощности.

А через много лет Мародёры — четверо школьных бунтарей, с которыми он успел крепко подружиться, добыли Хагриду самую настоящую, незарегестрированную, палочку — её изготовил какой-то из предков Поттеров.

«Детский посох» дождался нового хозяина — Хагрид подарил его Луне.

Для своих лет Луна росла удивительно умной и наблюдательной, и Хагрид вёл с ней совсем не детские разговоры — и далеко не только про так любымых Хагридом животных из Запретного леса. Они говорили обо всём — Хагрид рассказывал Луне про Хогвартс, про Косую аллею, про Светлых и Тёмных волшебников, про Того-Кого-Нельзя-Называть... Не сказать, что Хагрид был умелым рассказчиком и хорошим магом — всё же, самоучка, почти изолированный от мира вне территории школы, многого знать не мог в силу обстоятельств, но Хагрид старался, а Луна оказалась прилежной ученицей. Да и Хагрид, если по-честному, и сам заново учился вместе с ней… К десяти годам она уже выучила все заклинания за первый и второй курс, а травница Селена не могла нарадоваться на её зелья и отвары. Только дядя Бейн с каждым днём становился всё более мрачным, и Луне доставалось за всё — даже за то, что слишком громко топала копытами.

Но он учился вместе с ней — и этого оказалось достаточно.

Книги и письменность — кстати, на староанглийском, до изоляции табуны Запретного леса вполне мирно сосуществовали с людьми — у кентавров была. Бумагу они делали из кожи различных животных, сшивая жилами, а писали самодельными перьями. Чернилами служил сложный травяной состав, который не терял свою яркость веками. Но человеческие книги в табуне Луны после долгой изоляции не одобрялись, хотя благодаря Министерским законам кентавры были обязаны уметь читать и писать, и кое-какие учебники в табуне были.

За месяц до одиннадцатой ночи Наречения имени всё рухнуло.

Кузен нашёл тайник у озера случайно — а, может, следил за ней. А в нём — книги, "детский посох", самодельную мантию… и её саму неподалёку от тайника — в тот момент, когда она, обернувшись человеком, плавала в тёмной воде, чувствуя себя почти свободной.

Луну заставили обернуться обратно и высекли так, что она перестала чувствовать все четыре ноги. Потом заперли в сарае на несколько дней без еды — только поставили в угол полуистлевшее ведро с водой.

Перед тем как запереть дверь, дядя Бейн наклонился к ней и сказал тихо, почти спокойно:

— Если ещё раз узнаю, что ты обращалась… или колдовала… или читала то, что читать не следует… ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю.

Луна тогда действительно не представляла.

До утра Наречения имени.

В тот день Луна проснулась рано в прекрасном настроении — она была почти уверена, что сегодня ей придёт заветное письмо. А если придёт — то она непременно сбежит к Хагриду. Он обязательно примет её. Может, даже разрешит жить в его хижине, и она будет ему помогать ухаживать за тыквами и маленькими единорогами… Она была уверена, что маги — если она и вправду станет одной из них — не дадут её в обиду.

И письмо действительно пришло.

Сова сидела на ближайшем дереве, нетерпеливо ухая и перебирая лапами. Спускаться она не спешила — кентавров совы не любили. Слишком часто молодые стреляли по ним из лука, считая это «развлечением».

Луна огляделась. Деревня ещё спала. И тогда она обернулась.

Это далось ей с огромным трудом — тело после розог дядюшки слушалось плохо. Но птица, увидев перед собой обычную девочку, перестала нервничать, спрыгнула ниже на ветку и протянула лапу с письмом.

Луна успела только коснуться пергамента.

Разъярённый дядя Бейн увидел её, начал нещадно сечь и топтать копытами, и маленькая Луна почти сразу потеряла сознание. Когда воспоминания Луны оборвались, тело пронзила жуткая боль, и Анна осознала, что лежит в собственной запёкшейся крови.

Вдруг раздался шум голосов, дверь сарая, в котором она лежала, с грохотом распахнулась, и огромные руки подняли её, словно пушинку.

— Бейн! Лошадь ты нечестивая!

Голос прозвучал как раскат грома.

Рубеус Хагрид стоял в дверях сарая — огромный, с чёрной гривой волос, собранной в низкий хвост, в тяжёлой кожаной жилетке с миллионом карманов. Он был бледен, как мел. И очень, очень зол.

— Бейн, ты детоубийцей стать удумал?!

— Дочь подстилки будет подстилкой, — фыркнул тот в ответ.

— Под… ты что сотворил, Бейн?! — голос Хагрида дрогнул. — Это ребёнок!

— Ребёнок не жеребёнок, — выплюнул Бейн. — Ничего я с ней такого не делал, малявка ещё. Копытами получила за дело. Подумаешь! Зельем отпоите. Она теперь ваша — вот и забирайте. Нам это отродье и даром не нужно.

— И ты не боишься, — сипло сказал Хагрид, — что сюда придёт Альбус Дамблдор и очень старательно с вами поговорит?

— А ты меня не пугай, — нахмурился Бейн. — Если скажешь Дамблдору — кукиш ей, а не школа. Кентавр в Хогвартсе — вот умора-то. Да и папаша её не спешил забирать. Значит, никому она не нужна. У нас останется. А как подрастёт — я тебе отвечу, в каком качестве она тут пригодиться — и Старейшины мне слова не скажут против.

— Я забираю её, Бейн, — выдохнул Хагрид.

— Стрелой дорожка! Позор нашего племени…

— Это ты позор вашего племени! — рявкнул Хагрид.

— Помолчи лучше, а то из друга кентавров превратишься во врага. А вот ежели заберёшь — так ещё и Старейшины спасибо скажут.

Хагрид на это промолчал, развернулся и вышел из сарая, держа на руках худенькую, завёрнутую в его огромную куртку, рыжеволосую девочку.