Правило приюта: Тень Сириуса Блэка (гет)

Глава 2. Тень Люциуса.

Яркий солнечный луч, пробившийся сквозь окно, разбудил меня. Несколько мгновений я не мог понять, где нахожусь. Слишком высокий потолок, непривычно широкая кровать и абсолютная тишина вокруг — всё это было чужим. В приюте утро никогда не обходилось без привычного хора звуков: кто-то кашлял, кто-то всхлипывал, кто-то ворочался на скрипучей койке. Здесь же царила такая тишина, что казалось, уши заложило.

Я сел, потирая лицо. Ночь прошла в беспокойных метаниях под этим чужим потолком с лепниной. Я считал его узоры, пытаясь отвлечься от мыслей о том, где я и почему. В приюте я хотя бы знал, чего ожидать от каждого шороха. Здесь же сама тишина была незнакомкой.

На спинке кровати сидела Хэдвиг. Её жёлтые глаза внимательно следили за мной. Она терпеливо ждала, когда я наконец поднимусь — ни звука, ни взмаха крыльев.

Я оделся и вышел в коридор. Шаги гулко отдавались эхом от стен, подчёркивая одиночество.

-

Меня уже ждали в гостиной. Нарцисса сидела в кресле у камина, где весело плясали языки пламени, отбрасывая причудливые тени на стены. Перед ней на столике стоял поднос с завтраком: чай, тосты, джем, масло. Всё было разложено с педантичной аккуратностью, словно она готовилась к приёму самого важного гостя. Эта излишняя забота почему-то встревожила меня — я не привык, чтобы ради меня накрывали стол.

— Доброе утро, Гарри, — её голос прозвучал мягко, но без тени приветливости. Она не обернулась, лишь продолжала смотреть на огонь. — Как спалось?

— Не очень, — признался я, устраиваясь в кресле напротив. Оно оказалось неожиданно глубоким, и я почти утонул в его мягких объятиях. — Не привык ещё к такой тишине.

Нарцисса кивнула и подвинула ко мне чашку с чаем. Я взял её, отпил глоток. Горячий, крепкий, с молоком — именно такой, как я любил.

— Откуда вы знаете, как я пью чай?

Она едва заметно улыбнулась — впервые за всё время. Улыбка не коснулась глаз, но уголки губ дрогнули, и этого было достаточно, чтобы её лицо на мгновение стало чуть теплее.

— Драко заметил. В Большом зале. Сказал, что ты всегда добавляешь молоко.

Я перевёл взгляд на Драко. Он сидел у окна, уставившись в парк, и делал вид, что совершенно не слушает. Но напряжение в его плечах и неестественно ровное положение пальцев на подлокотнике выдавали его — он замер, словно боялся пошевелиться.

— Спасибо, — пробормотал я.

Драко кивнул, не глядя на меня. Этот кивок был каким-то резким, словно он хотел поскорее закончить этот неловкий разговор.

Мы ели в тишине. Нарцисса смотрела на деревья, раскачиваемые ветром. Её лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но я заметил, как её пальцы чуть сжались на подлокотнике кресла — там, где дерево было особенно тёмным и гладким от времени.

Доев тост, я вытер пальцы салфеткой и отодвинул тарелку.

Нарцисса повернулась ко мне. Не сразу — сначала её взгляд скользнул с огня, а затем остановился на мне. В этом движении было что-то тяжёлое, словно она собиралась с силами.

— Гарри, — сказала она негромко. — Расскажи, что произошло в Хогвартсе. Я хочу знать.

Я замолчал, не потому, что не хотел говорить, а потому, что не знал, с чего начать. В голове всё ещё стояли картины: пустые коридоры, призрачный шёпот, осязаемый страх, витавший в воздухе, и Гермиона, лежащая на больничной койке с широко раскрытыми, но ничего не видящими глазами.

— Всё началось с того, что учеников стали находить окаменевшими, — наконец произнёс я. — Колин Криви, Джастин Финч-Флетчли, Гермиона… Они лежали с открытыми глазами, но были словно живые статуи — не видели, не двигались, не дышали.

Я снова замолчал, чувствуя, как воспоминания сжимают сердце.

— А потом пропала Джинни Уизли, — продолжил я. — Мы с Невиллом нашли вход в Тайную комнату. Он был в туалете Плаксы Миртл — там, где пятьдесят лет назад погибла Миртл.

Я не стал вдаваться в подробности, как именно. Нарцисса и не спрашивала.

— Когда мы спустились под замок, я увидел длинный, влажный и холодный каменный тоннель. С потолка капало. Помню, как вода стекала по стенам, оставляя тёмные разводы на камне. Воздух был спёртым, пахло сыростью и чем-то древним, запертым слишком надолго. На полу лежала змеиная кожа — такая огромная, что почти полностью перекрывала проход. Я никогда не видел ничего подобного. Когда я шагнул на неё, она хрустнула под ногами, как сухие листья, и я вздрогнул.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как горло сжимается от воспоминаний.

— В конце тоннеля оказался огромный зал. В центре возвышалась статуя Салазара Слизерина — каменный старик на троне, с посохом в руке. Глаза у него были пустые, но мне казалось, что он смотрит на меня, оценивает, решает, достоин ли я войти. У подножия статуи без сознания лежала Джинни. Бледная, как полотно. А рядом с ней — старый чёрный дневник.

Нарцисса сжала губы. Её пальцы впились в подлокотник, побелев от напряжения.

— Это был тот самый дневник, который Гермиона взяла прошлым летом из вашей библиотеки, — сказал я. — Она не знала, что это. Просто взяла книги, а он случайно затесался среди них.

— Ты хочешь сказать, дневник… он говорил с ней? — Драко подался вперёд. В его голосе звучал тихий, глухой вопрос.

— Да, — ответил я. — Джинни нашла его в вещах Гермионы и начала писать. А дневник стал отвечать ей — чужими словами, чужими мыслями. Сначала она думала, что это игра. Потом он начал забирать её жизнь. Чем больше она писала, тем слабее становилась. А дневник — сильнее.

Нарцисса долго молчала. Я видел, как её лицо медленно менялось — не от страха, скорее от тяжёлого понимания.

— Что это могло быть? — спросил я. — Вещь, которая говорит. Которая возвращает мёртвых. Которая едва не убила Джинни.

Нарцисса перевела взгляд на портрет Люциуса, но тот молчал. Глаза его были закрыты.

— Я не знаю, Гарри, — наконец ответила она. — Люциус никогда не говорил мне о таких вещах. Он держал многое в секрете, а я не спрашивала. Это была наша семейная жизнь: он делал вид, что ничего не происходит, а я делала вид, что верю.

— Тёмный артефакт, — продолжала она, помедлив. — Их много в старых семьях. Их передают по наследству, прячут в сейфах. Некоторые из них опасны. Этот был очень опасен. Но я не знала, что именно он делал и зачем Люциус хранил этот дневник. Возможно, он и сам не до конца понимал его силу. А может, понимал — и как раз поэтому не хотел, чтобы я знала.

Я взглянул на портрет. На миг мне показалось, что в глазах Люциуса мелькнуло узнавание — или это просто игра теней от камина. Но он выглядел так, будто знал всё и просто ждал, когда я наконец пойму, во что ввязался.

— А кто такой Том Реддл? — спросил я. — Тот, кто был внутри дневника. Он сказал, что он и есть настоящий Наследник Слизерина.

Драко резко поднялся. Задел край столика, чашка с недопитым чаем жалобно звякнула о блюдце. На мгновение он замер, глядя на меня, затем перевёл взгляд на портрет отца, резко отвернулся к окну и замер, сцепив пальцы на подлокотнике. Он не ушёл, но было ясно — говорить он больше не будет.

Нарцисса проводила его взглядом, но не окликнула. Она снова посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень — не страх, нет, скорее усталая обречённость.

— Ты видел его? — тихо спросила она. — Тома Реддла?

— Да, — ответил я. — Он вышел из темноты. Молодой, в школьной мантии. На груди у него был значок старосты. Он представился как Том Марволо Реддл. Сказал, что он Наследник Слизерина. Смотрел на меня так, будто я был муравьём, случайно забредшим на его территорию. Говорил спокойно, почти вежливо — и именно эта вежливость пугала сильнее крика. По коже пробежал холодок, будто кто-то провёл по ней ледяной иглой.

Нарцисса поморщилась, словно я назвал имя, которое она надеялась никогда больше не услышать. Она покачала головой, и мне показалось, что в этом жесте было столько боли, сколько я не видел у неё раньше.

— Том Марволо Реддл, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из глубокого, тёмного колодца. — Он изменил своё имя. Собрал из букв другое. Тот, кого ты знаешь как… Волан-де-Морта.

Я замолчал. В комнате стало тихо, и эта тишина вдруг показалась тяжелее любых слов.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Даже огонь в камине будто съёжился, и пламя дрогнуло, словно от ледяного сквозняка, которого в комнате не было. Где-то далеко скрипнула половица — или это просто дом вздохнул. У меня в груди всё оборвалось, и я сжал кулаки, чтобы унять дрожь.

Волан-де-Морт.

Имя повисло в комнате, тяжёлое, как проклятие.

Тот, кого боялись называть. Тот, кто убил моих родителей.

Я вдруг почувствовал, как холод пробирается под мантию, хотя у камина по-прежнему плясало пламя. Всё сходилось: дневник, Джинни, Реддл, Волан-де-Морт, мои родители… Одна нить тянулась сквозь годы, сплетая прошлое и настоящее в тугой, безжалостный узел. Я сидел в доме семьи, которая когда-то стояла на его стороне, и слушал, как вдова его сторонника рассказывает мне о том, кого я должен был ненавидеть. Но ненависть не приходила. Была только тяжесть — такая же, как в том тёмном тоннеле под школой.

Нарцисса помолчала, глядя на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делая их живыми — или просто скрывая то, что она не хотела показывать.

— Он был старостой, — наконец тихо сказала она. — Лучшим учеником за многие годы. Получал награды, улыбался преподавателям… И никто не видел, что скрывалось под этой маской.

— Но он же был человеком, — выдохнул я. — Он был студентом. А стал…

— Чудовищем, — закончила Нарцисса, и в этом слове прозвучала такая горечь, что я невольно сжал кулаки. — И никто не заметил, когда именно он перестал быть человеком.

Я хотел спросить, как именно это произошло, но слова застряли в горле.

— Я не знаю всех деталей, — добавила Нарцисса, будто прочитав мои мысли. — Люциус никогда не рассказывал о нём. После той ночи в Годриковой впадине, когда он исчез… мы все думали, что это конец.

Я отвернулся к окну. За стеклом медленно проплывали облака, но я ничего не видел. Перед глазами стояло лицо Реддла — красивое, холодное, с пустыми глазами. Я думал, что мог бы столкнуться с ним в коридоре и даже не заметить. Он прошёл бы мимо — аккуратный, собранный, с безупречной осанкой старосты, будто весь мир обязан был им восхищаться. А на самом деле он уже тогда был кем-то другим.

Я думал о своих родителях. О том, что их убил не монстр из легенд. Их убил человек. Который когда-то был студентом. Который умел улыбаться и получать награды.

И мне стало страшно. Не за себя. За то, что чудовище не всегда выглядит как чудовище.

-

Тишина затянулась. Я стоял у окна, глядя в парк, но ничего не видел. Тени на траве сливались с другими тенями — с тем, что я видел в подземелье: холодный тоннель, змеиная кожа на полу, каменная статую Слизерина с пустыми глазами. Реальность здесь и там никак не хотела сходиться.

Наконец я обернулся.

— Зачем вы мне помогаете? — спросил я. — Вы не обязаны.

Я ждал, что она скажет что-то холодное, отстранённое, как будто я просто неудобный гость. Но вместо этого она посмотрела на меня так, будто видела не мальчика, который случайно оказался в её доме, а кого-то, кого она должна была заметить гораздо раньше.

— Потому что я знаю, что такое чувствовать себя одной, — тихо произнесла Нарцисса. — И потому что мне есть за что просить прощения. Не у тебя, Гарри, — она покачала головой, — а у себя самой.

— Вы не виноваты в том, что случилось с моими родителями, — сказал я, хотя и не был до конца уверен в этом.

— Нет, — согласилась она. — Но я могла бы сделать больше. Я знала о дневнике. Не всё, но достаточно, чтобы догадаться, что он опасен. Я молчала. Позволила Люциусу хранить его. А потом он чуть не убил девочку. Это не моя вина, Гарри, но это моя ответственность.

Она замолчала, и тишина стала почти осязаемой — будто дом сам задержал дыхание.

Нарцисса поднялась с кресла и перевела взгляд на портрет Люциуса. Тот по-прежнему спал. Но в этот раз мне показалось, что его веки чуть дрогнули, когда она посмотрела на него. Или мне просто хотелось верить, что он слушает.

Нарцисса не стала его расспрашивать. Лишь вздохнула — тихо, с той усталостью, которая давно стала привычкой, почти частью её самой.

— Мне нужно подумать, — произнесла она негромко. — Вы уж тут сами.

Она вышла. Шаги её стихли в коридоре. В комнату вернулась тишина — но теперь она давила не снаружи, а изнутри, оседая в груди тяжёлым, густым воздухом. Я с трудом втянул его, чувствуя, как холод пробирается под кожу, и сжал кулаки, чтобы унять дрожь.

Я перевёл взгляд на Драко. Он так и стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в пол. Я не видел его лица.

— Ты знал, что он изменил имя? — спросил я.

Драко молчал. Секунду. Другую. Затем медленно поднял голову, но так и не обернулся ко мне — продолжал смотреть в окно.

— Знал, — ответил он. Голос звучал глухо, будто он говорил через стену. — Отец рассказывал. Не прямо, конечно. Но я слышал, как он говорил об этом с матерью. Он был осторожен. Всегда. Даже когда думал, что никто не слышит.

Он замолчал. Его пальцы сильнее сжались на подоконнике.

— Он боялся его, — тихо сказал Драко, не глядя на меня. — Мой отец. Я не помню, чтобы отец боялся кого-то ещё. Но мама рассказывала: когда речь заходила о Реддле, он менялся. Мог замолчать на целый вечер, уйти в кабинет и сидеть там до утра, глядя в стену. Это было задолго до того, как я начал что-то понимать. Но я слышал, как она говорила об этом. Слышал, как она плакала по ночам, думая, что я сплю и ничего не замечаю. Но я замечал.

— Ты хочешь сказать, он знал, что дневник опасен? — спросил я.

Драко наконец повернулся ко мне. Его глаза были пустыми, уставшими.

— Я не знаю, что он знал, Поттер. Я знаю только, что этот дневник хранился в нашем доме много лет. И что отец никогда не говорил о нём. — Он резко дёрнул головой, будто отгоняя мысль. — Я думаю, он хотел забыть о нём. Или хотел, чтобы мы забыли.

Он помолчал, затем повернулся к портрету отца и долго смотрел на него.

— Я не хочу жить в тени того, кого боюсь, — наконец произнёс он.

И, не оборачиваясь, добавил:

— Мама права. Ты заслуживаешь знать правду. Но я не знаю, где её искать. Отец забрал все ответы с собой.

Он вышел медленно, почти волоча ноги, — будто сбросил привычную гордость, и теперь каждый шаг давался ему с усилием.

Я слышал, как его шаги стихли в коридоре, но они были другими — не резкими, а тяжёлыми, как будто он нёс на плечах груз, который не мог сбросить.

Я подошёл к окну. За стеклом лежал парк — зелёный, безмятежный, чужой. Деревья кланялись ветру, и их тени метались по траве, точно живые.

Я смотрел на них, но видел перед собой совсем другие картины: холодный тоннель, змеиную кожу на полу, каменную статую Слизерина. Реальность здесь и там никак не хотела сходиться.

Я обернулся к портрету. Тень от огня легла так, что в складках его мантии словно проступила усмешка. А может, то был просто блик. В этом доме вежливость служила щитом, а под каждой любезностью таилась целая тьма секретов, слишком опасных, чтобы о них говорить. Я не понимал, где кончается вежливость и прячется настоящая правда.

Я задержал взгляд на портрете дольше, чем следовало. Люциус по-прежнему спал. Но теперь мне казалось, что я чувствую его присутствие. Он был здесь. Мёртвый, но не ушедший. И он знал больше, чем говорил.

Или, может, он просто ждал, когда я перестану смотреть на него, чтобы снова открыть глаза.

В дверях что-то шевельнулось. Я поднял взгляд — и увидел домового эльфа. Крошечный, с огромными, перепуганными глазами и ушами, похожими на крылья летучей мыши, он замер на пороге, будто боялся переступить невидимую черту. Его трясло мелкой, отчаянной дрожью, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Воздух вокруг будто заледенел — или этот холод шёл не из комнаты, а из самого страха эльфа.

— Ты кто? — спросил я.

Эльф вздрогнул, и его глаза заметались — от меня к портрету, от портрета ко мне.

— Никто, сэр, — выдохнул он. — Никто. Добби не произнёс ни слова, даже не шевельнулся — только сжался, будто хотел провалиться сквозь пол от страха.

Он хотел сказать ещё — я видел, как дрожат его губы. Но вместо слов он сжался, уши прижались к голове, и раздался резкий хлопок — и его не стало. Только запах озона и пустота.

Добби.

Я смотрел на пустой проём, и перед глазами стояла эта дрожь — как он сжимал и разжимал пальцы, будто пытался удержать себя. Эльф боялся не меня. Он боялся портрета. Или того, что портрет мог услышать.

Зачем он приходил? Наверное, хотел предупредить. Или просто проверял, кто я — свой или чужой. В этом доме любой незнакомый шаг звучал как предательство.

Я не знал наверняка. Я только начинал различать эти тайны — они прятались в случайных шорохах, мерцали в бликах на полированном дереве. И я понимал: они не отпустят меня, пока я не узнаю всё до конца.