Вне эфира утреннего шоу (джен)

Нью-Йорк встретил её как хищник — громко, нагло и без малейшего намёка на приветливость.

Нина стояла на тротуаре перед старым пятиэтажным домом, сжимая в руках два тяжёлых чемодана. Восемь часов назад она ещё была в Лос-Анджелесе. Теперь вокруг неё гудели клаксоны, кричали таксисты, а над головой бесконечным потоком летели жёлтые машины. Воздух пах выхлопными газами, горячей едой и чем-то металлическим.

Город, который никогда не спит. Она слышала эту фразу тысячу раз, но только сейчас поняла, насколько она точная. Здесь даже воздух казался наэлектризованным. Он не давал расслабиться. Не давал подумать. Он просто толкал тебя вперёд.

Крошечная студия на четвёртом этаже без лифта стоила ей почти всех сбережений. Когда Нина открыла дверь, она невольно усмехнулась. Двенадцать квадратных метров, крошечное окно, выходящее на кирпичную стену соседнего дома, и ванная, где можно было принять душ, только стоя одной ногой в коридоре.

— Добро пожаловать в новую жизнь, — тихо сказала она себе.

Она поставила чемоданы и подошла к окну. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, возвышалось здание UBA. Завтра в десять утра у неё собеседование. Младший графический дизайнер и помощник продюсера в одном лице. Даже название должности звучало так, будто ей придётся начинать с самого низа. Да и как они представляют совместить эти две кардинально разные должности?

Нина села прямо на пол, прислонившись спиной к стене. В голове крутились обрывки голосов из прошлого.

«Ты серьёзно собралась в Нью-Йорк? Одна? Нин, ты же всегда была... ну, ты понимаешь».

«А если не возьмут? Вернёшься обратно с поджатым хвостом?»

Она закрыла глаза. Впервые в жизни ей было абсолютно плевать, что они там думают. Плевать на Сандру, на Майка, на всех, кто годами напоминал ей, что она «слишком правильная», «слишком тихая», «слишком много думает».

Ей надоело фоткать и делать постеры с авокадо-тостами. Надоело улыбаться, когда хотелось кричать. Надоело быть удобной. Здесь, в этом крошечном душном помещении, она впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на свободу. Страшную, нервную, но свою.

Нина встала, открыла первый чемодан и начала разбирать вещи. Каждую вещь она раскладывала медленно, будто ритуал. Костюм для собеседования повесила на дверцу шкафа — единственный приличный, чёрный, строгий. Рядом поставила пару туфель на небольшом каблуке.

Потом она подошла к окну, приоткрыла его и вдохнула прохладный вечерний воздух. Где-то внизу кричала сирена, кто-то громко смеялся, а из соседнего окна доносилась музыка.

Нью-Йорк не собирался её жалеть. Он не собирался делать ей поблажки. И именно поэтому она сюда и приехала. Нина посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.

Завтра ей нужно быть свежей, собранной и уверенной. Хотя бы делать вид, что она уверенная. Потому что если она сейчас облажается — возвращаться будет некуда.

Она легла на узкую кровать, не разобрав даже постель, и уставилась в потолок.

— Не облажайся, Моро, — прошептала она в темноту. — Хотя бы в этот раз.

За окном Нью-Йорк продолжал жить своей жизнью — громкой, жестокой и совершенно равнодушной к одной двадцатишестилетней девушке, которая только что поставила всё на карту.