Одна ночь на двоих (гет)

Драко слышал, как за дверью грохнули шаги Крэбба и Гойла — два идиота, которые даже не поняли, что только что произошло. Потом шаги стихли.

Он снова обернулся к двери. Не хотел её видеть.

Тишина.

В кабинете пахло пылью, старой лавандой и её духами. Грейнджер. Этот приторно-сладкий запах ландыша, от которого у него всегда щипало в носу.

Он стоял, не оборачиваясь. Слышал её дыхание — прерывистое, с присвистом. Она не плакала. Не сопела. Просто дышала — быстро, как зверёк, которого загнали в угол.

Умница. Не сломалась.

Мысль пришла сама — холодная, отрезвляющая. Он тут же задавил её.

— Твою мать.

Он не понял, сказал это вслух или просто подумал. Голос не слушался. Горло сжалось, как перед приступом тошноты. Во рту до сих пор стоял привкус — её губ, её слюны, сыворотки. Металл, чернила и этот чёртов ландыш.

Драко передёрнуло.

Он провёл ладонью по лицу — резко, грубо, как будто пытался стереть с себя чужое прикосновение. Но оно не стиралось. Он помнил, как её пальцы вцепились ему в челюсть — жёстко, до хруста. Помнил, как её язык протолкнул жидкость ему в горло, как он сглотнул — рефлекторно, как последний идиот.

Она меня поцеловала. Грейнджер меня поцеловала.

Он хотел выругаться, но в горле застрял ком.

— Блять.

Теперь точно вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Он сжал челюсть так, что заныли зубы. Втянул воздух через нос — медленно, чтобы успокоить сердце. Не помогло. Пульс стучал в висках, под рёбрами, на шее. Он чувствовал каждую каплю крови, которая разносила по телу эту дрянь — Веритасерум.

Он знал, что это такое. Слышал от отца. Читал в учебниках. Прозрачная, безвкусная, без запаха. Растворяется в крови за несколько минут. И всё. Ты больше не врёшь. Ни себе, ни другим.

Нахуя я это затеял?

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо — тогда, в классе. Когда она сказала про отца. Не испугалась. Не опустила взгляд. Смотрела прямо на него, как будто он был пустым местом.

Он планировал унизить её. Заставить сказать правду — любую, самую грязную, чтобы потом бросить ей в лицо. «Видишь, Грейнджер? Ты такая же, как все. Тоже врёшь. Тоже боишься».

А она…

Он открыл глаза. Повернулся.

В кабинете было темно. Свеча на подоконнике почти догорела — жёлтый язычок дрожал, отбрасывая тени на грубые стены. Грейнджер сидела на полу у дальней стены, прижимая колени к груди. Он не смотрел на неё — видел краем глаза, боковым зрением. Волосы растрёпаны, на щеке чернильное пятно. Мантия порвана у ворота.

Она не плакала. Просто смотрела в пол.

Она не поддалась. Не закричала. Не позвала на помощь. Вскочила и влила мне в глотку эту дрянь. Какого хрена, Грейнджер?

Где-то внутри, под слоем паники и злости, шевельнулось что-то похожее на уважение. Сухое, неохотное.

У неё есть яйца. Надо признать.

Он тут же отбросил эту мысль.

— Не дождёшься, — пробормотал он себе под нос, не поняв, к чему это.

Тишина сгущалась. Секунды тянулись как сироп. Он слышал её дыхание — она пыталась дышать ровно, но выходило с перебоями. Один вдох — слишком глубокий, второй — слишком мелкий. Он знал этот паттерн. Сам так дышал, когда пытался не разреветься в десять лет после отцовской порки.

Сейчас она что-нибудь скажет. Начнёт задавать вопросы. Узнает…

Он не додумал. Страх был слишком вязким, чтобы облекать его в слова.

Он выпрямился, поправил манжет левой рукой — машинально, привычно. Потом правой. Потом одёрнул мантию. Мелкие жесты восстановления порядка. Если он будет выглядеть так, будто всё под контролем, значит, так оно и есть.

Он почти поверил в это.

— Что, Малфой?

Её голос разрезал тишину, как нож. Хриплый, с надрывом, но не сломленный.

Он медленно повернул голову. Она смотрела на него — из-под растрёпанной чёлки, прямая, как струна. Глаза блестели в свете свечи. Не от слёз — от злости.

— Чужие секреты легко раскрывать, а свои прячем даже от дружков?

Дружков. Она сказала «дружков». Про Крэбба и Гойла.

У него дёрнулась щека.

— Заткнись, Грейнджер! — вырвалось раньше, чем он успел подумать. Голос сорвался на крик — хриплый, сдавленный, не его. — Молчи!

Она усмехнулась — криво, одними уголками губ. И замолчала.

Но молчание стало другим. Давящим. Она ждала.

Драко отвернулся, уставился в стену. Камень, грубая кладка, пятна сырости. Он считал трещины, чтобы не думать. Раз, два, три…

Идиот. Какой же я идиот.

План был дерьмовый. С самого начала. Он хотел напугать её, заставить ошибиться, вытрясти какую-нибудь глупую тайну — про Поттера, про Уизли, про то, как она боится провалить экзамены. Просто чтобы посмотреть, как её «хвалёная честность» рассыплется в пыль.

А она взяла и перевернула доску.

Она поцеловала меня.

Опять. Воспоминание ударило под дых — горячие пальцы на скулах, влажный толчок языка, чужое дыхание в рот. Его передёрнуло снова, сильнее. По спине пробежал холод, а в затылке вспыхнуло что-то тёплое, липкое, чего он не хотел чувствовать.

Драко сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Не сейчас. Не думать об этом.

Он сделал глубокий вдох. Задержал дыхание на три секунды. Выдохнул медленно, через нос.

Ему нужно было взять контроль. Сейчас. Пока она не спросила что-то, на что он не захочет отвечать. Пока он сам не начал выбалтывать то, что прятал годами.

Атакуй первым.

Он повернулся к ней.

Грейнджер всё так же сидела у стены, обхватив колени. Но теперь она смотрела прямо на него — не отводила взгляд, не прятала глаза. В них не было страха. Было любопытство. И ожидание.

Это бесило.

— А у тебя есть яйца, Грейнджер, — сказал он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Холодно. Почти спокойно.

Она не ответила. Только прищурилась.

Он сделал шаг вперёд — не к ней, а к центру комнаты, чтобы не стоять у двери, как загнанный зверёк. Остановился, засунул руки в карманы брюк. Спина прямая, плечи развёрнуты. Маска села на место.

— Оказывается, ты не такая уж и святая, как себя показываешь. — Он наклонил голову, глядя на неё сверху вниз. — Небось на своего дружка Уизли так же набрасываешься в гостиной?

Вопрос повис в воздухе.

Он ждал. Она смотрела на него — молча, не отводя взгляда. Свеча моргнула в последний раз и погасла.

В кабинете стало совсем темно.

Драко слышал её дыхание. Оно сбилось — всего на секунду. Потом выровнялось. Он вдруг понял, что не хочет знать ответа на этот вопрос. Что спросил просто, чтобы её подколоть.

Сейчас она скажет что-то, что я не хочу слышать.

Но отступать было поздно.

— Ну? — бросил он в темноту. — Чего молчишь? Или сыворотка ещё не дошла?

Гермиона сжала челюсть так, что заныли зубы. Она не хотела отвечать. Может, если промолчать — зелье отпустит? Глупо. Она читала о Веритасеруме. Он не отпускало. Проталкивало слова вперёд, как будто их тянуло без её воли.

— Я не хочу тебе ничего говорить! И зелье уже работает, — она помолчала, но долго молчать не получилось, — Я на него не набрасываюсь. У нас ничего нет. — выдавила она.

Голос прозвучал глухо, чужим. Она сама не узнала его.

В темноте его силуэт не двинулся.

— Ничего? — переспросил он. В голосе — усмешка. Знакомая, скользкая. — А я слышал другое.

— Мало ли что ты слышал, Малфой.

Она хотела отмолчаться, но не получалось.

— Почему ты нервничаешь, Грейнджер? — спросил он тихо.

Правда. Только правда. Она прикусила внутреннюю сторону щеки — резко, до металлического привкуса. Боль помогла не заорать.

— Потому что ты лезешь, — выпалила она. — Потому что ненавижу, когда ты меня допрашиваешь. Потому что я… — Она запнулась. Язык не слушался. — Потому что я не хочу тебе это рассказывать.

Последняя фраза вырвалась как стон. Слишком честно. Слишком открыто. Она замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Мерлин. Зачем я сказала «не хочу тебе»? Почему не «никому»? Почему выделила его?

— Что именно ты не хочешь мне рассказывать про вас с Уизли, Грейнджер? — спросил он. Голос сел, стал ниже.

Ирония в том, что она не могла не рассказывать. Зелье решило за неё.

— Был один поцелуй, — выплюнула она, и каждое слово царапало горло. — В прошлом году. На его день рождения. Я тогда выпила лишнего. И я об этом пожалела. Сразу же.

Она замолчала. В груди жгло. Она слышала, как колотится сердце — где-то в ушах, в висках, под рёбрами.

Он не усмехнулся. Не сказал ничего.

— И всё? — спросил он через несколько секунд. Голос ровный, но слишком быстрый для ровного.

— А что ещё? — она повысила голос, и сама испугалась этого повышения. — Что ты хочешь услышать? Что мы трахались в гостиной? Не дождёшься, Малфой. Это был один грёбаный поцелуй. По пьяни. И я даже не помню, как это было.

Слова лились сами, без фильтра. Она ненавидела каждое из них. Ненавидела, что говорит это ему. Ненавидела, что не может остановиться.

— Доволен? — её голос сорвался на хрип. — Приятно копаться в чужом дерьме?

Тишина.

Она не видела его лица. Только силуэт — он стоял, засунув руки в карманы, чуть наклонив голову. Не отвечал.

Гермиона уткнулась лбом в колени. Плечи дрожали. Она не плакала — только дышала часто, сбивчиво, как после долгого бега.

Какого дьявола я это сказала. Какого дьявола.

Драко дёрнул щекой.

Она замолчала.

Четыре. Он насчитал четыре.

Зелье ударило под дых. Он хотел заорать «заткнись», оттолкнуться от стены, выломать дверь — что угодно, лишь бы не отвечать. Но язык уже отклеился от нёба.

— Ничего, — выдавил он. Голос хриплый, чужой. — Я ничего не хочу слышать.

Это был ответ на первые два. Он уже пожалел, что спросил.

Она молчала. Смотрела — он чувствовал её взгляд даже в темноте.

— Я не знаю, чего я хочу. Я спросил — значит, наверное, хотел знать. А теперь — нет. Но если ты скажешь, что вы трахались… — Он запнулся. Язык не слушался. — Я не знаю, что я с этим сделаю.

Слово «трахались» ударило по губам, когда он его произнёс. Она никогда так не говорила. Он тоже. Но зелье не выбирало выражения.

Он провёл ладонью по лицу, сжал переносицу. В груди саднило.

— Я не доволен этим, — сказал он тише. Четвёртый вопрос. — Ни капли.

Правда выходила комками, как рвота. Он не был доволен. Было тошно. Было стыдно. Было зло — на неё, на себя, на этот грёбаный разговор, который он сам и затеял.

Она всхлипнула. Один раз, коротко.

Он услышал и замер.

— И нет, — сказал он, и голос сорвался. — Мне не приятно. Копаться в чужом дерьме не приятно. Особенно когда это дерьмо…

Он запнулся. Язык не слушался. Или слушался слишком хорошо?

Скажи. Скажи правду. Ты и так уже всё сказал.

— Когда это дерьмо оказалось моим.

Последнюю фразу он выплюнул, как кость. И сам испугался того, что сказал.

Потому что это была правда. Самая страшная. Он копался не в её секретах. Он копался в том, почему ему не всё равно. Почему этот её поцелуй с Уизли — которого он знать не знал — заставил его дышать чаще. Почему он вообще спросил про него. И про то, что было дальше.

Зелье не давало спрятаться.

Тишина стала вязкой. Он слышал её дыхание — прерывистое, с присвистом. Она не плакала. По крайней мере, вслух.

— Грейнджер, — сказал он хрипло. — Ты… — Он замолчал. Не мог подобрать слов.

Она не ответила.

Драко отвернулся к стене, упёрся лбом в холодный камень. Закрыл глаза.

Какого хрена я это сказал. Какого хрена.

Гермиона сидела у стены, прижавшись лопатками к холодному камню. Внутри всё кипело. Не от сыворотки — от него. От его голоса, от этих его вопросов, от того, как он вытягивал из неё правду, которую она ни за что не рассказала бы добровольно.

«Доволен? Приятно копаться в чужом дерьме?»

Она спросила. Он ответил. И теперь она злилась ещё сильнее. Потому что он не стал издеваться. Не съязвил. Сказал, что ему не приятно. Сказал, что это дерьмо — его.

Что это значит — «моё дерьмо»? С каких пор её прошлое с Роном стало его дерьмом?

Гермиона подняла голову. В темноте она почти не видела его — только силуэт у стены, ссутулившийся, как будто он пытался стать меньше. Она чувствовала его напряжение — оно висело в воздухе, тяжёлое, как перед грозой.

— Ты всегда был таким уёбком, Малфой? — спросила она.

Слово вырвалось само. Грубое, грязное, не её. Она никогда так не говорила — вслух. Но сейчас ей было плевать. На маску. На приличия. На то, что он подумает.

Она сама испугалась своего вопроса. Но не откатила назад.

В темноте его силуэт дёрнулся. Не шаг — скорее вздрогнул всем телом.

— Ты… — его голос сел. — Откуда ты знаешь такие слова?

Он удивился. Реально удивился. Она услышала это в его интонации — потерянной, почти детской. «Откуда ты знаешь такие слова» — как будто она была хрустальной вазой, которая вдруг заговорила матом.

Гермиона сжала челюсть. Она не хотела отвечать. Не хотела объяснять ему — или кому бы то ни было — почему в её лексиконе есть слово «уёбок». Это было унизительно. Слишком лично. Но зелье не дало ей оставить рот на замке.

— В библиотеке есть не только учебники. Я читаю всякое. И иногда, когда злюсь, я говорю эти слова. Наедине с собой. Потому что быть «святой Грейнджер» утомительно. А сейчас мне плевать на маску.

Она замолчала, тяжело дыша. В груди жгло. Ей хотелось спрятаться, стать маленькой, невидимой. Но он видел её. Стоял в трёх шагах и смотрел.

Она видела, как он провёл рукой по лицу — резко, как будто пытался стереть что-то липкое. Он тяжело выдохнул. Потом заговорил — медленно, с паузами, как будто каждое слово выдирали клещами.

— Нет. Я стал уёбком не сразу. Где-то после того, как понял, что для отца я не сын, а проект.

Он замолчал.

Гермиона смотрела на него, не моргая. Она видела, как напряглись его плечи. Как он сжал челюсть. И поняла — он пожалел, что сказал это. Прямо сейчас, в эту секунду, он хотел бы забрать слова обратно. Но зелье не дало ему выбора.

В груди кольнуло. Не жалость — она не хотела его жалеть. Что-то другое. Тёплое, липкое, от чего хотелось зажмуриться.

Она не успела разобрать.

— Почему тебе это интересно? — его голос стал резче, выше. Он говорил быстро, как будто догонял убегающий поезд. — Зачем ты спрашиваешь? Я и так уже слишком много сказал.

Он паниковал. Она видела это по тому, как он дёрнул головой, как сделал полшага назад — к стене, как будто хотел сквозь неё провалиться. Он не контролировал себя. Впервые за всё время.

И это зрелище — его паника — ударило сильнее, чем любой его сарказм.

— Потому что я хочу понять, кто ты на самом деле, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Она не узнавала его — спокойный, почти ласковый. Это пугало её саму.

— Без этой твоей дурацкой маски.

Она замолчала. Тишина повисла тяжёлая, как мокрая мантия.

Она слышала его дыхание — частое, с хрипом. Он не отвечал. Простоял так несколько секунд, потом отвернулся к стене. Прижался лбом к камню.

Он замер. Как зверь, который понял, что попал в капкан, и перестал дёргаться.

Гермиона опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Она сцепила их в замок.

Зачем я это сказала. Зачем.

Он молчал.

Гермиона сидела у стены, обхватив колени, и смотрела в пол. Малфой теперь стоял у окна, упёршись лбом в холодное стекло. В кабинете было тихо — только их дыхание, разное: её прерывистое, его тяжелое. Где-то за стеной скреблась мышь. Свет из-под двери почти погас.

Она заговорила первой.

— Тебе нравится меня унижать, Малфой? — голос у неё был ровный, без надрыва. Усталый. — Зачем ты это сделал?

Драко не повернулся. Стоял у окна, лбом к холодному стеклу. За окном — ничего. Тьма, редкие звёзды, где-то внизу мокрая трава.

Он ждал этого вопроса. Знал, что он придёт. И всё равно не был готов.

Зелье сжало горло. Можно было ответить коротко: «Потому что». Или «не твоё дело». Но это была бы ложь.

— Нет, — сказал он тихо. — Мне не нравится тебя унижать. Мне от себя противно. Блять.

Правда вышла сухой, как песок.

— Но я думал, что станет легче, если я тебя унижу. — Он сглотнул. — Не стало.

Он замолчал. Провёл рукой по лицу.

— Ты сказала о моём отце..., — выдавил он. Голос глухой, неживой. — Правду.

Твою мать.

Он выдохнул. Медленно, с хрипом. Стыд обжёг затылок. Ему хотелось провалиться сквозь этот чёртов пол.

— И я не мог так просто тебе это спустить с рук. Ты меня унизила. Перед всем классом.

Он наконец повернулся. В темноте её лица было не разглядеть — только силуэт, сжатый комок у стены. Но он знал, что она смотрит.

— Я этого не выношу, — сказал он тихо.

Последние слова он выплюнул, как будто они жгли язык. И сам испугался своей честности.

Твою мать. Твою мать, зачем я это сказал.

Он отвернулся обратно к окну. Лоб прижался к стеклу — холод отрезвил, но ненадолго.

Тишина.

Она не ответила. Молчала так долго, что он начал слышать биение собственной крови в висках.

Потом:

— И что ты собирался сделать? — спросила она. Голос тихий, без эмоций. — На что ты вообще рассчитывал?

Она сделала паузу. Он услышал, как она сглотнула.

— Что ты хотел спросить?

Последний вопрос прозвучал странно. Как будто она сама не хотела его задавать. И когда он бросил быстрый взгляд в её сторону, он понял — она пожалела. Сразу же, как произнесла.

Поздно, Грейнджер. Зелье не откатить назад.

Он сжал челюсть. Ответы скапливались на языке, как желчь. Он не хотел их произносить. Не хотел, чтобы она знала.

Зелье не спрашивало.

— Я собирался напугать тебя, — сказал он, глядя в стекло. — Притащить сюда, влить эту дрянь. Посмотреть, как ты будешь паниковать.

Он замолчал. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

— На что рассчитывал? — он усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Что ты испугаешься. Что ты заплачешь. Что я увижу тебя слабой и мне станет легче.

Его голос сел на последних словах. Потому что это была правда. Самая тупая, самая позорная правда.

— И я хотел спросить… — Он запнулся. Горло перехватило. Он не хотел этого говорить. Не хотел, чтобы она знала.

Скажи. Всё равно уже ничего не скрыть.

Он сжал челюсть. Зелье выдавило:

— Я собирался спросить, сколько раз Поттер нарушал правила в этом месяце. И как ты собираешься сдавать ЖАБА по зельям, если не можешь сварить оборотное зелье без ошибок. И боишься ли ты провалиться. — Он замолчал, сглатывая. — Глупое дерьмо. Чтобы унизить тебя.

Он ненавидел себя за этот ответ. За то, каким жалким он звучал.

А потом, после паузы, уже тише, добавил то, что вылезло само:

— А теперь я хочу спросить другое. Не потому что планировал. Потому что ты... — Он запнулся. — Потому что после всего этого разговора мне нужно знать, почему тебе на меня насрать.

Тишина стала ватной. Он слышал, как она дышит — спокойно, размеренно.

— Ты хотел… — начала она и замолкла.

— Заткнись, — сказал он, но без злости. Просто устало. — Не заставляй меня повторять.

Он провёл рукой по лицу. Потом опустил.

И вдруг понял.

Её вопрос — «Что ты хотел спросить?» — она задала его не просто так. Она думала, что он собирался спрашивать о чём-то грязном. О её теле. О Уизли. О том, что делают в закрытых комнатах.

Драко медленно повернулся к ней. В темноте её силуэт казался маленьким, сжавшимся.

— Мерлин, Грейнджер, — сказал он тихо. — Ты думала, что я настолько уебан, что буду спрашивать у тебя что-то подобное?

Она молчала.

Зелье не давало ей молчать.

Он видел, как дёрнулись её плечи — она силилась не отвечать, давилась словами. Но через несколько секунд выдохнула.

— Да, — сказала она. Голос сорванный, чужой. — Я думала, что ты уебан, Малфой. До того как мы начали разговаривать.

Она замолчала. Потом добавила тише:

— Но ты всё равно спросил. Зачем? Мне пришлось тебе отвечать.

Последняя фраза повисла в воздухе — ни то обида, ни то упрёк.

Она замолчала. Но он видел — по тому, как напряглись её плечи, как она вцепилась пальцами в колени, — она поняла. Поняла, что снова задала вопрос. Тот, на который не хотела знать ответ.

«Зачем?» — спросила она. И он знал, что она имела в виду не его тайные мотивы. Она спросила про другое. Про тот его «А что ещё?» после её слов о поцелуе.

Драко прижался лбом к стеклу. Холод проник в кожу, в кости, но не помог.

— Твою мать, Грейнджер, — сказал он глухо. — Ты хочешь из меня всю душу вытрясти?

Он попытался замолчать. Сжать зубы, проглотить слова. Зелье ударило под дых.

— Потому что мне было интересно, что у тебя с Уизли, — выплюнул он. Каждое слово выдирало горло. — Довольна?

Он не смотрел на неё. Боялся увидеть её лицо.

Она усмехнулась. Коротко, сухо.

— Да, я хочу вытрясти всю твою душу, Малфой, — сказала она прямо. Голос ровный, без усмешки. — Раз уж мы здесь сегодня собрались.

Она помолчала секунду, потом сказала:

— И да, я довольна. Наконец-то ты можешь быть честен. — Пауза. — Только не ври, что тебе это не нравится.

Он молчал. Не потому, что не мог ответить — потому что не хотел. Она не задала вопроса, и зелье не давило. Но он знал, что сейчас она спросит. Что-то ещё. Что-то, что заставит его раздеться догола.

— Грейнджер, только не… — начал он.

— Нравится быть честным, Малфой? — перебила она.

Он замер. Слова застряли в горле. Он не хотел отвечать. Не хотел признаваться даже себе.

Зелье не спрашивало.

— Я… ещё не понял, — выдавил он. Голос срывался. — Мне нравится, что я наконец могу сказать всё, что думаю. Но это… чертовски меня пугает.

Он замолчал. Пальцы сами собой сжались в кулаки. В груди саднило.

Он сказал слишком много. Опять. Слишком откровенно, слишком близко к тому, что прятал годами.

Драко резко выдохнул, развернулся к ней. В полутьме её лица было не разглядеть, но он чувствовал — она смотрит.

— А тебе? — спросил он. Парировал, как удар. — Нравится врать себе, что ты не хочешь этого разговора?

Она молчала несколько секунд. Потом ответила — тихо:

— Нет, — сказала она. — Мне не нравится быть честной. Мне страшно. Потому что ты можешь это использовать против меня.

Пауза.

— И нет, мне не нравится врать себе. Я хочу этого разговора. Сама не знаю, зачем. — Она выдохнула, резко. — Но хочу.

Тишина.

Она не добавила больше ничего. Не спросила. Просто замолчала.

Драко смотрел на неё. На её силуэт у стены — расслабленный, наконец-то переставший дрожать. Она больше не сжимала колени, не вцеплялась в них пальцами. Просто сидела, прислонившись к камню, и смотрела в потолок.

Он отвернулся к окну. Закрыл глаза.

В кабинете стало тихо. Не давяще — пусто. Как в комнате, из которой выпустили пар.

Она спросила — не глядя на него, в пол:

— Ты презираешь меня, Малфой? За то, что у меня не такая кровь, как у тебя?

Драко замер у окна. Лоб всё ещё прижат к холодному стеклу. Вопрос ударил в спину.

— Я… — начал он и запнулся.

Хотел сказать: «нет, мне на тебя плевать». Классика. Отмазка. Но зелье сжало горло, и ложь не прошла. Он выдохнул, шумно, как перед прыжком в холодную воду.

— Я не презираю тебя, — выдавил он. — Я тебе завидую. Блять.

Последнее слово вырвалось ругательством — не на неё, на себя. Он дёрнул плечом, как от удара. И добавил, не оборачиваясь:

— Нахуя ты спросила? Меня всю жизнь учили, что маглорождённые — низший сорт. Конечно, я тебя презирал. Вначале.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

— А потом увидел, что ты умнее меня. И делал это просто по привычке. Потому что не могу признать, что все догмы, которыми я жил, и вся идеология отца — это чушь полная.

Он замолк. Слишком много сказал. Опять.

Рубашка под мышкой промокла — от напряжения, от стыда. Он поправил манжет левой рукой. Потом правой. Потом просто опустил руки и уставился в одну точку на стекле.

Гермиона моргнула.

Слова Малфоя повисли в воздухе — тяжёлые, липкие. Она не ожидала зависти. Не ожидала, что он признается в этом.

Пальцы сцеплены на коленях. Она разжала их, сжала снова.

— Я спросила, потому что мне важно знать, — сказала она. Голос прозвучал глухо, но ровно. — Я не хочу, чтобы моя кровь определяла меня как человека. Я не выбирала, кем рождаться.

Она замолчала. До неё дошло — она только что сказала правду. Ту самую, которую обычно прятала за книгами и оценками.

Ну и ладно.

Она усмехнулась — невесело, краешком губ.

— Ну вот, ты и признался, Малфой. Легче?

Драко не ответил сразу. Поправил воротник — пальцы скользнули по ткани, машинально. Потом провёл ладонью по волосам.

Зелье всё ещё давило. И он не мог соврать.

— Да, — сказал он. Голос сел, стал ниже. — Вообще-то да. Мне легче.

Он повернулся к ней. На секунду встретился взглядом — и тут же отвёл глаза.

— Спасибо, блять, что освободила меня от этой ноши.

Он отошёл от окна, сел за стол — напротив неё, но так, чтобы смотреть в столешницу. Ладони на столе, пальцы растопырены. Он чувствовал каждую царапину на дереве кончиками пальцев.

— Ты можешь просто… не спрашивать ничего, ладно?

Это прозвучало не как приказ. Как просьба. Слабым голосом, с хрипотцой.

Гермиона видела, как он сидит — напряжённый, сжатый, как пружина. И поняла, что эта просьба — не маска. Он правда боится следующего вопроса.

Зелье сжало горло. Она не могла сказать «да» — это была бы ложь.

— Могу, — ответила она. — Но не хочу.

Она сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало.

— Мне интересно узнать тебя настоящего.

Он поднял голову. Смотрел на неё исподлобья, не отрываясь.

— Почему?

Вопрос. Она не могла не ответить.

— Потому что я всегда видела, что ты носишь маску, — сказала она. И сжала пальцы — чтобы не дрожали. — А теперь ты её снимаешь. И это интригующе.

Последнее слово вырвалось само. Она покраснела. В темноте он вряд ли заметил — но она почувствовала жар на щеках.

Драко услышал «интригующе» — и его передёрнуло.

— Интригующе, Грейнджер? — Голос стал выше, с ноткой истерики. — Нравится мою душу выворачивать наизнанку?

Он сам не понял, почему это прозвучало так остро. Может быть, потому что слово «интригующе» звучало слишком… тепло. Слишком близко к тому, чего он боялся.

Он ждал её ответа. И знал — она скажет правду.

Гермиона не отвела взгляда.

— Да, — сказала она. — Нравится.

Он дёрнулся, но она продолжила — быстрее, чтобы не дать ему перебить:

— А что? Ты собирался со мной сделать то же самое! — Её голос окреп, в нём появились злые нотки. — Или думаешь, что тебе одному здесь всё можно?

Она замолчала, тяжело дыша. Кулаки сжаты, пальцы впились в ладони.

Сказала. Всё. Правильно.

Драко ухмыльнулся — криво, одними уголками губ.

— Вообще-то да, — сказал он. Голос ровный, без защиты. — Я так думал.

Он смотрел на неё — в темноте различал только силуэт, но знал, что она смотрит в ответ.

— Но ты меня переиграла.

Ухмылка сползла. Он просто выдохнул.

Умная. Какая же она, блять, умная.

Она усмехнулась — он услышал этот короткий выдох. Не насмешку — усталое признание.

Прежде чем она успела открыть рот, он заговорил:

— За каждый твой вопрос, Грейнджер, я буду задавать свой.

Его голос стал твёрже. Он подался вперёд, положил локти на стол.

— Это факт. Не обсуждается.

Он ждал. Она молчала несколько секунд — он слышал, как она дышит. Потом:

— Принимается, — сказала она.

Тишина опустилась на кабинет, как тяжёлое одеяло. Драко сидел за столом, не глядя на неё, и крутил на пальце кольцо — механически, раз за разом.

Гермиона прислонилась к стене, закрыла глаза и слушала, как стучит её сердце — всё ещё слишком громко, но уже ровнее. Где-то в коридоре скрипнула половица, и звук растворился в темноте, оставив их вдвоём — на грани между правдой и тем, что будет дальше.