Наследники чужой вины (джен)

Ночью в Хогвартсе всегда было слышно прошлое.

Скрип ступеней.

Шёпот портретов.

Треск факелов в коридорах, где когда-то кричали люди.

Аделин ненавидела это время суток.

Потому что ночью стены замка переставали притворяться живыми.

После башни Малфой не оставил её в покое.

Он появлялся везде — слишком тихо, слишком вовремя.

Садился рядом на зельях.

Ждал у выхода из Большого зала.

Однажды вообще уснул в кресле напротив слизеринского камина, пока она читала.

Будто это было нормально.

Будто они были кем-то нормальными.

— Ты преследуешь меня, — сказала Аделин, не отрываясь от конспекта.

— Да.

— И тебя не смущает, насколько это жутко?

— Меня больше смущает, что ты три часа переписываешь один абзац.

Она холодно посмотрела на него.

Малфой лениво крутил палочку между пальцами. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и на предплечье на секунду мелькнул бледный контур Чёрной метки.

Аделин отвела взгляд первой.

Он это заметил.

Конечно заметил.

— Боишься? — тихо спросил он.

— Нет.

— Тогда почему смотришь так, будто тебя сейчас стошнит?

В гостиной было пусто. Только зелёные блики от озера дрожали по стенам.

Она медленно закрыла тетрадь.

— Потому что некоторые вещи не исчезают только из-за того, что вы проиграли войну.

Малфой усмехнулся без радости.

— Поверь, Роу, никто не знает это лучше меня.

На секунду между ними повисло что-то опасное.

Не ненависть.

Хуже.

Понимание.

Через два дня в школе начали находить мёртвых сов.

Первую обнаружили у теплиц.

Вторую — возле Часовой башни.

Третью подвесили прямо перед дверями Большого зала.

С распоротым брюхом и запиской:

«Предатели должны умирать дважды».

Хогвартс снова начал задыхаться от страха.

Профессора говорили о чьей-то жестокой шутке.

Студенты — о новом культе бывших Пожирателей.

Газеты уже писали о «возвращении радикалов».

Но Аделин знала.

Это было не предупреждение школе.

Это было предупреждение ей.

Она поняла это в тот момент, когда ночью нашла у себя под подушкой старое кольцо отца.

Кольцо, которое исчезло после его ареста.

На внутренней стороне была выгравирована одна фраза:

«Семья выше страха».

Аделин стояла посреди комнаты так долго, что пальцы начали дрожать.

Потому что это означало только одно.

Кто-то знал.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Малфой следующим вечером.

— Спасибо.

— Это был комплимент. Обычно ты выглядишь так, будто хочешь убить человечество. Сейчас — только себя.

Она резко захлопнула шкафчик с ингредиентами.

— Отстань.

Но он уже подошёл ближе.

Слишком близко.

— Что случилось?

— Ничего.

— Врёшь.

— А ты, я смотрю, внезапно стал экспертом по человеческим эмоциям.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто я знаю, как выглядит человек, который снова начал бояться.

Её дыхание сбилось.

Проклятый слизеринец.

Проклятый внимательный слизеринец.

— Если я скажу тебе уйти, ты уйдёшь?

— Нет.

— Почему?

Малфой смотрел прямо ей в глаза.

— Потому что однажды я уже сделал вид, что ничего не замечаю. И это закончилось войной.

Она почувствовала это почти физически — как что-то внутри опасно треснуло.

Тишина между ними стала слишком тесной.

А потом где-то в подземельях раздался крик.

Студенты вскочили. Послышался грохот.

И через секунду в класс влетел Тео Нотт — бледный, задыхающийся.

— В коридоре… — выдохнул он. — Там на стене…

Все выбежали наружу.

На камнях, прямо напротив слизеринской гостиной, кто-то написал кровью:

«МАЛФОЙ СЛЕДУЮЩИЙ».

И впервые за долгое время Аделин по-настоящему испугалась.