Наследники чужой вины (джен)

В Большом зале снова пахло мокрыми мантиями и свечным воском.

Хогвартс отстроили слишком быстро.

Как будто если вернуть башни на место — люди внутри тоже станут прежними.

Они не стали.

Аделин Роу сидела за слизеринским столом одна. Формально — восьмой курс, как и многие после войны. Неофициально — дочь пожирателя смерти, которого казнили в июле.

Когда она поднимала взгляд, люди замолкали.

Когда проходила мимо — отворачивались.

Кроме Малфоя.

Он не отворачивался никогда.

Это раздражало сильнее всего.

— Ты смотришь так, будто хочешь меня убить, — сказал он однажды вечером в библиотеке.

Аделин не подняла головы от книги.

— Если бы хотела — ты бы уже был мёртв.

— Вот поэтому ты мне и нравишься.

Она усмехнулась.

Война закончилась полгода назад, а у Драко Малфоя всё ещё был вид человека, который не вернулся оттуда до конца. Под глазами — тени. Пальцы — в чернилах и ожогах от зелий. Взгляд — тяжёлый, уставший, опасный.

Красивый настолько, что это почти бесило.

Он сел напротив неё без приглашения.

— Поттер снова собирает подписи против тебя.

— Какая трагедия.

— Грейнджер считает, что тебе стоит дать шанс.

— А ты?

Малфой лениво перевернул страницу её книги.

— Я считаю, что ты врёшь всем.

— В чём именно?

Он поднял глаза.

И вот это было хуже всего — когда он смотрел прямо. Без насмешки. Без привычной слизеринской игры.

Будто видел.

— Ты не похожа на дочь фанатика, — тихо сказал он. — Ты похожа на человека, который однажды сделал что-то очень страшное… и теперь не знает, как с этим жить.

В библиотеке стало слишком тихо.

Аделин медленно закрыла книгу.

— Осторожнее, Малфой.

Ты начинаешь звучать так, будто понимаешь меня.

Он улыбнулся. Совсем слабо.

— Разве это не одно и то же?

На самом деле секрет Аделин был хуже, чем думали все вокруг.

Она не поддерживала Пожирателей смерти.

Она предала их.

И именно из-за неё Волдеморт в ту ночь опоздал в Хогвартс на сорок минут.

Сорок минут, за которые выжили люди.

Сорок минут, о которых никто никогда не должен был узнать.

Потому что её отец умер, уверенный, что предателем был кто-то другой.

А если правда всплывёт — имя Роу возненавидят уже обе стороны.

Но хуже всего было не это.

Хуже было то, что Малфой начинал складывать части слишком быстро.

И однажды ночью он поймал её в Астрономической башне — с окровавленными письмами, которые она так и не смогла сжечь.

— Это почерк твоего отца? — спросил он.

Она молчала.

— Аделин…

— Не произноси моё имя так.

— Как?

— Будто тебе не всё равно.

Ветер бился о разрушенные стены башни.

Драко сделал шаг ближе.

— А если всё равно?

Она засмеялась — резко, почти зло.

— Ты не умеешь любить людей, Малфой. Ты умеешь только привязываться к тем, кто тонет так же, как ты.

Он долго смотрел на неё.

Потом тихо сказал:

— Возможно.

Но я всё равно полезу за тобой в воду.

Ночью в Хогвартсе всегда было слышно прошлое.

Скрип ступеней.

Шёпот портретов.

Треск факелов в коридорах, где когда-то кричали люди.

Аделин ненавидела это время суток.

Потому что ночью стены замка переставали притворяться живыми.

После башни Малфой не оставил её в покое.

Он появлялся везде — слишком тихо, слишком вовремя.

Садился рядом на зельях.

Ждал у выхода из Большого зала.

Однажды вообще уснул в кресле напротив слизеринского камина, пока она читала.

Будто это было нормально.

Будто они были кем-то нормальными.

— Ты преследуешь меня, — сказала Аделин, не отрываясь от конспекта.

— Да.

— И тебя не смущает, насколько это жутко?

— Меня больше смущает, что ты три часа переписываешь один абзац.

Она холодно посмотрела на него.

Малфой лениво крутил палочку между пальцами. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и на предплечье на секунду мелькнул бледный контур Чёрной метки.

Аделин отвела взгляд первой.

Он это заметил.

Конечно заметил.

— Боишься? — тихо спросил он.

— Нет.

— Тогда почему смотришь так, будто тебя сейчас стошнит?

В гостиной было пусто. Только зелёные блики от озера дрожали по стенам.

Она медленно закрыла тетрадь.

— Потому что некоторые вещи не исчезают только из-за того, что вы проиграли войну.

Малфой усмехнулся без радости.

— Поверь, Роу, никто не знает это лучше меня.

На секунду между ними повисло что-то опасное.

Не ненависть.

Хуже.

Понимание.

Через два дня в школе начали находить мёртвых сов.

Первую обнаружили у теплиц.

Вторую — возле Часовой башни.

Третью подвесили прямо перед дверями Большого зала.

С распоротым брюхом и запиской:

«Предатели должны умирать дважды».

Хогвартс снова начал задыхаться от страха.

Профессора говорили о чьей-то жестокой шутке.

Студенты — о новом культе бывших Пожирателей.

Газеты уже писали о «возвращении радикалов».

Но Аделин знала.

Это было не предупреждение школе.

Это было предупреждение ей.

Она поняла это в тот момент, когда ночью нашла у себя под подушкой старое кольцо отца.

Кольцо, которое исчезло после его ареста.

На внутренней стороне была выгравирована одна фраза:

«Семья выше страха».

Аделин стояла посреди комнаты так долго, что пальцы начали дрожать.

Потому что это означало только одно.

Кто-то знал.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Малфой следующим вечером.

— Спасибо.

— Это был комплимент. Обычно ты выглядишь так, будто хочешь убить человечество. Сейчас — только себя.

Она резко захлопнула шкафчик с ингредиентами.

— Отстань.

Но он уже подошёл ближе.

Слишком близко.

— Что случилось?

— Ничего.

— Врёшь.

— А ты, я смотрю, внезапно стал экспертом по человеческим эмоциям.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто я знаю, как выглядит человек, который снова начал бояться.

Её дыхание сбилось.

Проклятый слизеринец.

Проклятый внимательный слизеринец.

— Если я скажу тебе уйти, ты уйдёшь?

— Нет.

— Почему?

Малфой смотрел прямо ей в глаза.

— Потому что однажды я уже сделал вид, что ничего не замечаю. И это закончилось войной.

Она почувствовала это почти физически — как что-то внутри опасно треснуло.

Тишина между ними стала слишком тесной.

А потом где-то в подземельях раздался крик.

Студенты вскочили. Послышался грохот.

И через секунду в класс влетел Тео Нотт — бледный, задыхающийся.

— В коридоре… — выдохнул он. — Там на стене…

Все выбежали наружу.

На камнях, прямо напротив слизеринской гостиной, кто-то написал кровью:

«МАЛФОЙ СЛЕДУЮЩИЙ».

И впервые за долгое время Аделин по-настоящему испугалась.

В ту ночь в Хогвартсе никто не спал.

Профессора стерли надпись со стены за несколько минут, но страх не исчезал так же легко, как кровь с камня.

«МАЛФОЙ СЛЕДУЮЩИЙ».

Студенты шептались в коридорах.

Кто-то снова начал носить палочку даже в душ.

Кто-то плакал по ночам.

Аделин сидела на полу своей комнаты и смотрела на кольцо отца.

Серебро холодило ладонь.

Семья выше страха.

Когда-то ей казалось, что эта фраза звучит гордо. Теперь — как приговор.

Она слишком долго молчала.

И если кто-то действительно узнал правду, следующей будет не она.

Драко.

Потому что люди вроде неё всегда выживали чужой ценой.

Он нашёл её на рассвете в Астрономической башне.

Конечно нашёл.

Малфой выглядел уставшим. Волосы растрёпаны, рубашка помята, под глазами — тени от бессонной ночи.

Живой.

Пока ещё живой.

— Все тебя ищут, — сказал он.

— Какая честь.

— Макгонагалл хочет допросить слизеринцев.

— И ты пришёл предупредить меня?

— Я пришёл понять, почему ты смотришь на меня так, будто прощаешься.

Аделин медленно отвернулась к окну.

Небо над Хогвартсом было серым, тяжёлым.

— Драко…

Он замер.

Она впервые назвала его по имени.

Без насмешки.

Без злости.

И от этого стало только хуже.

— Ты когда-нибудь думал, — тихо спросила она, — что некоторые люди не должны были выжить после войны?

— Постоянно.

— Но ты всё равно живёшь.

— А что ещё остаётся?

Она горько усмехнулась.

— Иногда мне кажется, что смерть — это единственное, что мы действительно заслужили.

Малфой подошёл ближе.

— Не говори так.

— Почему? Боишься, что я прыгну?

— Нет, — тихо сказал он. — Боюсь, что ты уже давно падаешь одна.

У Аделин перехватило дыхание.

Потому что никто.

Никто никогда не говорил с ней так бережно.

И именно поэтому она не могла позволить ему остаться рядом.

— Это я, — прошептала она.

Он нахмурился.

— Что?

— В ту ночь. Перед битвой.

Это я передала ложный маршрут Пожирателям.

Тишина ударила сильнее крика.

Даже ветер будто замер.

Аделин заставила себя продолжить:

— Волдеморт опоздал из-за меня. Мой отец узнал, что среди своих был предатель, но не узнал кто именно. Его казнили через неделю. Все решили, что он просто оказался недостаточно полезен.

Драко молчал.

Она чувствовала, как внутри всё медленно рушится.

Вот и всё.

Сейчас он отойдёт.

Сейчас посмотрит с ненавистью.

Сейчас наконец увидит, какая она на самом деле.

— Те записки… — тихо сказал он. — Эти совы…

Она кивнула.

— Кто-то из выживших узнал правду. И теперь хочет закончить то, что начал мой отец.

Малфой долго смотрел на неё.

А потом сделал шаг ближе.

Один.

Ещё один.

И осторожно взял её за руку.

Аделин вздрогнула так, будто её ударили.

— Ты идиот? — хрипло выдохнула она. — Ты вообще слышал, что я сказала?

— Да.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

— Они убьют любого, кто будет рядом со мной.

— Пусть попробуют.

— Драко!

Он вдруг резко притянул её к себе.

И поцеловал.

Без нежности.

Без осторожности.

Так, будто они оба слишком долго держались за остатки здравого смысла и наконец сорвались.

Аделин вцепилась пальцами в его рубашку раньше, чем успела подумать.

Он пах дождём, дымом и чем-то painfully familiar — одиночеством.

Когда Малфой отстранился, их дыхание смешалось.

— Слушай меня внимательно, — тихо сказал он, прижавшись лбом к её лбу. — Я всю жизнь делал то, что от меня ждали. Боялся. Подчинялся. Выбирал правильную сторону слишком поздно.

Его пальцы дрогнули на её запястье.

— Но тебя я выбираю сам.

У Аделин защипало глаза.

Она ненавидела слёзы.

Ненавидела слабость.

Ненавидела то, как рядом с ним ей впервые хотелось не выживать — а жить.

Где-то далеко внизу уже слышались голоса профессоров.

Замок просыпался.

Аделин закрыла глаза.

— Нас это всё равно уничтожит, — прошептала она.

Малфой едва заметно усмехнулся.

— Возможно.

— И тебя это не пугает?

Он посмотрел на неё так спокойно, будто война никогда не заканчивалась.

— После всего, что было?

Меня пугает только мысль, что я мог тебя не встретить.

И впервые после войны Аделин Роу заплакала не от страха.

Прошло три года.

В магическом Лондоне всё ещё любили делать вид, что война осталась в прошлом.

Люди открывали новые магазины.

Женились.

Смеялись в пабах.

Писали статьи о «новой мирной эпохе».

И всё равно вздрагивали, услышав фамилию Малфой.

Некоторые вещи не заканчивались никогда.

Аделин стояла у окна их квартиры и смотрела, как за стеклом медленно тонет в дожде Косой переулок.

Небо было серым.

Драко сказал бы, что это её любимая погода.

И был бы прав.

— Ты опять не спишь.

Его голос прозвучал хрипло после сна.

Она обернулась.

Малфой выглядел старше.

Не внешне — иначе.

Спокойнее.

Исчезла та болезненная острота, с которой он когда-то смотрел на мир, будто каждую секунду ждал удара.

Теперь он смотрел только на неё.

И этого всё ещё было достаточно, чтобы у Аделин сбивалось дыхание.

— Уже поздно, — сказал он, подходя ближе.

— Уже рано.

— Не умничай.

Она тихо усмехнулась.

Драко остановился за её спиной и привычно положил подбородок ей на плечо.

Так естественно, будто делал это всю жизнь.

Хотя когда-то они оба были уверены, что не доживут даже до весны.

— Паническая атака? — тихо спросил он.

Аделин помолчала.

— Немного.

Он ничего не ответил.

Только переплёл их пальцы.

Когда-то её раздражало, что Малфой всегда замечает слишком много.

Теперь это было тем, что держало её на плаву.

— Мне снова снился отец, — прошептала она. — Он стоял в Большом зале и всё спрашивал, почему я выбрала их вместо семьи.

Драко медленно закрыл глаза.

— И что ты ответила?

Аделин долго смотрела на дождь.

Потом очень тихо сказала:

— Что впервые в жизни выбрала себя.

В комнате стало совсем тихо.

Где-то за стеной скрипнули трубы.

Внизу проехал Ночной рыцарь.

Обычная жизнь.

Та самая, о которой они оба когда-то не смели мечтать.

Драко осторожно развернул её к себе.

— Знаешь, что забавно? — сказал он с едва заметной улыбкой.

— Что?

— В Хогвартсе я был уверен, что ты меня уничтожишь.

— А в итоге?

Он коснулся губами её лба.

— В итоге ты стала единственным, что во мне осталось живым.

Аделин смотрела на него несколько секунд.

Потом тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Это самая нездоровая вещь, которую мне когда-либо говорили.

— Я старался быть романтичным.

— Ужасно справился.

— Зато ты всё ещё здесь.

Она прижалась лбом к его груди и впервые за долгое время поняла одну простую вещь:

их не спасла любовь.

Любовь вообще редко кого спасала.

Но среди руин, страха и чувства вины они всё-таки сумели стать для друг друга домом.

А иногда этого было достаточно.