Зависимость (гет)

Около двенадцати Хоупу удалось протолкнуться к выходу из подвальчика. Он попрощался с Митосом, который тоже решил не участвовать в дальнейшем веселье, и заторопился по плохо освещённой улице в сторону дома. Хоуп напевал песню, которая засела у него в голове несколько часов назад, и старался хотя бы иногда смотреть под ноги: он чувствовал себя боевым судном, качающимся на волнах.

Шаря по карманам в поисках ключей, Хоуп заскочил в трёхэтажный домик, взбежал по крутой лестнице на последний этаж и, исцарапав замочную скважину, наконец оказался дома.

На кухне приглушенно горела лампа, забытая с самого утра. У порога стояло несколько пар обуви, о которые Хоуп тут же споткнулся. Он стянул шляпу с головы, а, проходя в спальню, стащил с себя пропахшую пьяными людьми рубашку. Всё так же покачиваясь, Хоуп зажёг ночник, расстелил постель и подошёл к окну, задёргивая плотные шторы на распахнутом окне. Услышав знакомый женский хохот, эхом ударяющийся о соседние жилые дома, Хоуп поглядел в окно.

Рыжая красавица, в обнимку с рослым мужчиной, плелась вниз по улице. Они оба смеялись и прижимались друг к другу, словно сиамские близнецы. Парочка остановилась прямо под окном. Они целовались ещё несколько минут, и только потом разошлись в разные стороны: тёмный мужской силуэт пошёл дальше, а девушка зашла в дом. Хоуп, не моргая, наблюдал за открывшейся перед ним сценой. Почувствовав боль в груди, в самом центре, он задёрнул штору и отвернулся от окна. В голове было пусто: мысли словно тонули в выпитом алкоголе. Он попытался достать из себя какую-нибудь эмоцию, но не смог, только дышать было больно. Всё, что Хоуп сумел сделать — это пойти открывать входную дверь, в которую настойчиво постучали.

* * *

Проснулся он от того, что солнечные лучи проникли в комнату через щель между шторами. Тело онемело. Было ещё совсем рано, раз солнце так бережно согревало его отёкшее лицо. Хоуп несколько минут смотрел на стакан воды, предусмотрительно оставленный на тумбочке: тот, к огромному сожалению, так и не двинулся с места. Сделав усилие, Хоуп смог протянуть руку и сделать несколько глотков. Желудок болезненно съёжился и завыл.

Пролежав ещё, кажется, несколько часов, Хоуп приподнял голову и повернулся к спящей Лили. Россыпь веснушек проглядывала через тонкий слой тонального крема на её лице. Рыжие ресницы слегка дрожали от беспокойного сна, однако аккуратное личико с острыми скулами было расслаблено и спокойно. Хоуп почти заворожённо провел взглядом по её щеке, шее и оголённому телу, лишь наполовину прикрытому одеялом. Когда воспоминания подкатили к горлу, Мадлайн поджал губы от тошноты. Он не был уверен, что помнил её фамилию или возраст, но почему-то в этот раз он надеялся, что когда-нибудь точно узнал бы. Он думал, что узнал бы её хобби, любимый цвет или самое горестное воспоминание из всех, что она переживала. Но теперь Хоуп только растерянно смотрел на голое тело и не понимал, где он в очередной раз свернул не туда.

Лили проснулась только спустя несколько часов, когда Хоуп сидел на кухне, перемешивая сахар и жёлтый порошок в своём чае. Солнечные лучи подсвечивали его загорелую спину и каштановые волосы, падающие на глаза. Острые кости топорщились из-под тонкой кожи. Хоуп не обратил никакого внимания на то, как девушка молча прошла в душ, через некоторое время вышла из него, в тишине шлёпая по полу розовыми тапочками, а затем оделась и хлопнула входной дверью. Светящаяся в воздухе пыль разбежалась по углам комнаты. Когда кружка Мадлайна была пуста, он наконец встал и выбросил влажные розовые тапочки в мусорное ведро.

Хоуп не помнил, как он оказался в квартире Рафаэля, но его жилище знакомо пахло масляными красками и сигаретным дымом, когда Мадлайн распахнул входную дверь. Квартира была крохотная и представляла собой только одну комнату, которая совмещала в себе и кухню, и гостиную, и спальню, но по большей степени являлась мастерской беспокойного художника, живущего в бесконечном творческом хаосе. Повсюду размещались холсты: висели на стенах, валялись на полу, стояли на мольбертах или стопкой собирали пыль на полках. На всех них была изображена женщина, на первый взгляд одна и та же, но на самом деле каждый раз разная: у одной были зелёные глаза и красная, почти багровая кожа, у другой — серые глаза и шоколадный загар, только у всех из них были светлые, золотистые или платиновые волосы, скрывающие (или скорее приоткрывающие) черты обнажённых тел. Беспорядочные и хаотичные, почти грубые мазки масляной краски складывались в весьма впечатляющие образы, казалось можно было ощутить тепло от прорисованной кожи. Глядя на них, у Хоупа мороз шёл по коже, но он никак не мог распознать это чувство, поэтому проще всего ему было его игнорировать. Сладкий запах масла и растворится чувствовался даже во рту.

Когда Хоуп вошёл, Зазго корпел над очередной блондинкой, васильковым цветом вырисовывая глазницы. На его лице замерла кривая улыбка, а взгляд смотрел будто сквозь краску, холст и поцарапанный паркет на полу. Не дождавшись, когда Рафаэль его заметит, Хоуп сделал несколько рассеянных шагов внутрь комнаты. Только спустя пару секунд Зазго заговорил:

— Ты что-то хотел, Хоуп? Я тут немного занят. — Рафаэль развернулся на своём крутящемся табурете и поднял глаза на Мадлайна, пытаясь сфокусироваться на его лице. Когда ему все же удалось, Рафаэль сдвинул брови и опустил кисть в растворитель.

— Я опять облажался, Раф, — вздохнул Хоуп и опустился в кресло справа от Зазго. Он бегающим взглядом смотрел то на Рафаэля, поднявшегося с места и последовавшего к холодильнику, то на картину, которая одним синим глазом наблюдала за ним. Когда перед ним оказался стакан, наполненный льдом и виски, Хоуп смог заговорить снова, предварительно сделав несколько больших глотков. — Лили решила, что ей одного меня мало, поэтому перед тем, как вернуться ко мне в постель, повстречалась с другим. Я даже не уверен, что с одним.

— Буду честен, я ожидал от неё такого, — серьёзно пробормотал Рафаэль и подкатил свой табурет ближе к Хоупу. — И надо оно тебе, постоянно разочаровываться? Мне уже давно стало понятно, что искать в женщинах нечего. Единственная польза от них — вот, — Зазго махнул рукой на непокрашенный эскиз девушки.

— Я каждый раз начинаю думать, что я нашел алмаз, ту часть себя, которую потерял когда-то при рождении. А потом оказывается, что эта часть подпиливает себя под кого-то другого, а я так и остаюсь с дыркой посередине. — Алкоголь обжег горло, отчего Хоуп зажмурился и невольно задержал дыхание.

— А знаешь, возможно Митос тут прав: для своей романтичной натуры ты выбираешь откровенных шлюх, Мадлайн, — засмеялся Рафаэль и покачал головой, болтаясь на стуле из стороны в сторону. — Сам подумай, какая из Лили недотрога? Я не хотел тебе говорить, но пару лет назад, когда мы с тобой только пришли в центр, мне тоже удалось её… подпилить. Меня-то это устраивает, а ты от этого мучаешься. — Зазго покопался в карманах, достал несколько самокруток и протянул одну Хоупу. — Нет? Я поражён, неужели она всё ещё так хороша?

Но Хоуп махнул ладонью, переводя дух после очередного глотка виски. Когда в лёгких снова появилось место для вдоха, он отставил стакан в сторону и больше к нему не притронулся. Голова уже начала кружиться и болеть, хотя пара глотков виски никогда на него так не действовала. Мадлайн почувствовал себя школьницей, которой на выпускном подсыпали в сок травы. В попытках найти равновесие он снова уронил взгляд на холст, стоящий перед ним: было понятно, что работа только началась, но уже были видны очертания девушки. Она была повёрнута спиной, выглядывая из-за плеча. Волосы чуть прикрывали обнажённую грудь и целую дорожку светлых родинок, окружающих выступающие позвонки и спускающиеся от хребта прямо до поясницы.

— Лучше ничего не жди и пользуйся тем, что даёт тебе жизнь. А она даёт тебе в руки чертовски красивых женщин. — Рафаэль ненадолго умолк, проворачивая между пальцами сигарету. — Ты же помнишь, как мы оказались в Центре, а? Тебе удалось уболтать la chica так, что я почти вытащил кошелёк у неё из сумки. Жаль, что тот же трюк не сработал с воспитательницами, когда нас поймали. Ты помнишь? Не могу понять, как Митосу всегда удавалось оставаться в стороне.

— Митос всегда жил под взглядом сестры, если бы не она, ему бы так же пришлось отрабатывать в Центре пару лет. Ну или не пару, кому как повезло. — Хоуп откинулся на спинку кресла и невесело ухмыльнулся. — Знаешь, я ему даже завидовал.

— А что она сделала? Представляю, каким местом в полиции ей пришлось отрабатывать вместо него, — ухмыльнулся Зазго.

— Это в любом случае лучше, чем после детского дома попасть в очередной дурдом. Ты уже забыл, какого это?

— Поверь, я уж точно не забыл, — пробормотал Рафаэль, держа в зубах сигарету.

Хоуп поглядел на него. Он подумал о том, что бы сказал Митос, увидев его сейчас. Хоуп ощутил острое чувство разочарования. Корсо так поменялся в последний год, что Хоуп начал острее ощущать разницу между ними, которую он носил с собой все годы дружбы с ним. Особенно в такие моменты слабости, которые он иногда испытывал. И хотя поначалу разница была размером с трещинку, сейчас она разверзлась до размера пропасти. Митос не отдалялся от него, не игнорировал, а в целом вёл себя как обычно. Только всё чаще твердил о том, что Мадлайну тоже нужно менять свою жизнь. Хоуп, естественно, не понимал, для чего ему это нужно. Чем больше он смотрел за тем, как процветала жизнь Митоса, тем ярче он испытывал негодование к самому себе. Растущее чувство зависти и собственной никчёмности отталкивало его от Корсо. И ровно с той же силой оно притягивало Хоупа к Рафаэлю. Тот никогда не осуждал его, не подавал хороший пример. Напротив, ему нравилась та яма, в которой он сидел, и он был только рад освободить в ней местечко.

Рафаэль несколько раз щёлкнул зажигалкой, прежде чем всё же сумел добыть огонь. Затянулся лишь только один раз, в то время как входная дверь снова распахнулась.

— Зазго, когда ты начнёшь закрывать эту чёртову дверь? — со стороны выхода послышался женский возглас, от которого Мадлайн невольно вздрогнул. Он обернулся и заметил у двери высокую женщину лет сорока, на высоких каблуках семенящую вглубь комнаты. Она была ему знакома. Взглянув на Рафаэля, Хоуп заметил, как тот тоже застыл.

Щелкая каблуками, женщина подошла к Зазго и смерила его внимательным взглядом. Её чёрные глаза будто были способны видеть насквозь, но они были полностью обращены на Рафаэля, даже не удосужив Хоупа вниманием. Её белые, как бумага, волосы, были собраны в тугой хвост на затылке, будто искусственный, в сравнении с загорелой и покрытой морщинами кожей. Больше всего заломов было на напряжённом лбу и вокруг сжатых в тонкую полоску губ.

— Признавайся, ты сегодня принял? — командным тоном спросила женщина.

— Нет, Каталина Зазго, я тоже очень рад тебя видеть, — с издёвкой проговорил Рафаэль сквозь сжатые зубы.

— Не смей мне ёрничать! Я вижу тебя насквозь, — завизжала Каталина и взглядом-сканером пробежала по столу, остановившись на стакане с виски. Взяв его в свои костлявые руки, она обнюхала содержимое и осмотрела его через солнечные лучи. Лицо её не поменялось, но стакан вернулся на свое место.

— Что тебе нужно? Может, хочешь спросить, как у меня дела? — Рафаэль было выпрямился на своём стуле, как тонкие пальцы живо схватили его за ворот футболки. Ему пришлось податься вперёд от чувства удушья, сдавившему его горло.

Женщина стояла над ним, словно туча, готовая извергнуть несколько молний. Каталина вглядывалась в его лицо, ища зацепку, которая позволила бы ей не сдерживать себя.

— Я залезу тебе даже в задницу, Рафаэль, пока ты живёшь, малюешь и кидаешься за мой счёт, ты меня понял? — процедила она сквозь зубы.

Рафаэль ей ничего не ответил, только его скулы задрожали от нахлынувшей на него ярости. Однако, он промолчал и лишь кивнул, после чего Каталина разжала ладонь. Она наконец удовлетворённо заулыбалась, отчего её тонкие губы почти совсем исчезли.

— Не забудь прислать мне новый счёт за электричество, братец.

Через мгновение Каталина захлопнула за собой дверь, и удаляющийся звук её каблуков эхом отдавался по ступенькам. Будто её и не было, остался только тошнотворный запах вишнёвых дамских сигарет. Рафаэль залпом осушил свой стакан, хотя дрожащая рука еле удерживала его между пальцами.