Угол стола (джен)

Моблит проснулся за десять минут до будильника.

Он всегда просыпался за десять минут до звонка. Тело само знало, когда нужно открыть глаза, сесть на койке, свесить ноги на холодный пол и сделать первый глубокий вдох. Это не было талантом. Это было привычкой. Той самой, что вырабатывается годами однообразных дней.

Сегодня, как и всегда, он лежал на спине, глядя в потолок. В углу над дверью расплылось тёмное пятно сырости — оно появилось ещё прошлой осенью, и никто его не закрашивал. Моблит смотрел на это пятно и слушал тишину.

Казармы ещё спали.

За стеной кто-то кашлянул — глухо, по-утреннему, с хрипотцой. Скорее всего, новобранец из третьей комнаты, тот, который никак не мог привыкнуть к казарменному воздуху. Где-то в конце коридора скрипнула дверь — конюх уже на ногах. Тяжёлые шаги прогрохотали по лестнице, стихли внизу.

За окном ещё было темно. Середина августа, но рассвет приходил поздно, и сейчас за мутным стеклом стояла густая, непроглядная темень, в которой терялись даже очертания стен.

Моблит сел на койке. Потянулся — позвонки хрустнули, руки вытянулись вверх, пальцы коснулись холодного потолка. Он поёжился, опустил руки, потёр лицо ладонями.

Нащупал ногами тапки — старые, истёртые, которые он сшил себе сам из куска войлока — и встал. Пол был ледяным, даже сквозь войлок чувствовался этот холод, поднимающийся от земли.

Он подошёл к маленькому столику у окна, на котором стоял походный чайник, и замер.

Сегодня было 14 августа.

Моблит знал эту дату, как знал все даты, которые имели значение. Он вообще запоминал даты — автоматически, не прилагая усилий. Может быть, потому что они помогали ему удерживать мир вокруг в каком-то подобии порядка.

14 августа три года назад Ханджи Зоэ впервые назвала его не «адъютант», а «Бернер». Это случилось в лаборатории, когда он поправил её в очередной раз, и она, не оборачиваясь, бросила: «Спасибо, Бернер». Он тогда почувствовал что-то странное — будто его наконец увидели. Не должность. Не функцию. А его самого.

14 августа два года назад она забыла про свой день рождения. Он испёк хлеб в общей печи — единственное, что умел готовить, кроме чая. Она зашла в столовую, увидела каравай на столе, окружённый полевыми цветами, и сказала: «Ты что, с ума сошёл?» Но съела всё до крошки. Потом, уже уходя, бросила через плечо: «Спасибо, Бернер. Это было… вкусно».

14 августа в прошлом году он стоял у её койки в лазарете и перевязывал ей руку. Фельдшер был занят с тяжелоранеными, а у Ханджи Зоэ из предплечья торчал осколок дерева — она сорвала повязку и пошла работать. Он зашивал рану, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что боялся, что она увидит в его взгляде что-то лишнее. Она улыбалась и говорила: «Не больно, Бернер, правда, не больно». Но по тому, как она сжимала зубы и как побелели костяшки её пальцев, он понимал, что это ложь.

Сегодня было 14 августа.

Ничего не случилось. Не было миссий, не было боёв, не было тревог. Просто очередной день. Лето постепенно перетекало в осень, листья за окном начинали желтеть, воздух становился прохладнее.

Но когда Моблит взялся за ручку чайника, его руки дрожали.

Самую малость. Едва заметно. Настолько, что любой другой человек не обратил бы внимания. Но он заметил.

Он поставил чайник на стол и посмотрел на свои пальцы. Правую руку чуть заметно трясло — мелкая, нервная дрожь, которую он не мог контролировать.

Он сжал пальцы в кулак. Разжал. Сжал снова. Дрожь не прошла.

— Просто не выспался, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате, и это почему-то не успокоило, а наоборот, сделало тревожнее.

Он выдохнул. Зажёг лампу — чиркнул спичкой, поднёс к фитилю, дождался, пока огонь разгорится. Потом поставил чайник на печку и начал заваривать чай, как делал это каждое утро.

Мятный. Ханджи Зоэ не любила мяту, но пила, потому что он всегда говорил, что другого нет. Сегодня он не стал врать — липовый чай действительно закончился. Он проверил вчера: жестяная банка под раковиной была пуста. Остатки он отдал ей в тот день, когда она вернулась с миссии в синяках и молчала всю дорогу до казармы.

Сегодня будет мята.

Он намазал масло на хлеб — два куска, тонким слоем, до самых краёв. Положил на поднос. Поставил кружку — ту самую, с трещиной на ручке, — на тот самый угол стола.

Там, где Ханджи Зоэ неизбежно заденет её локтем.

Всё как всегда.

Кроме того, что сегодня он сделал ещё кое-что.

Он открыл третий ящик её стола.

Тот самый, куда она складывала всё, что не имело смысла. Сломанные перья с засохшими чернилами — она пыталась их чинить, но у неё никогда не получалось. Засохшие чернильницы — она забывала их закрывать, и чернила превращались в твёрдую корку на дне. Старые карты с дырами от кислоты — результат одного неудачного эксперимента. И ещё много чего: пустые коробки, битые линзы от очков, клочки бумаги с непонятными схемами.

Моблит засунул руку в самый дальний угол ящика, пошарил там и достал чистый лист бумаги.

Он держал его в руках, глядя на белую, нетронутую поверхность. Потом аккуратно сложил вчетверо, чтобы помещалось в карман, и положил в левый нагрудный карман — прямо на сердце.

Просто на всякий случай.

Он не знал, зачем это сделал. Не мог объяснить сам себе. Но рука потянулась сама, и он не стал ей мешать.

Некоторые вещи тело знает раньше, чем голова.

* * *

Ханджи Зоэ проснулась в плохом настроении.

Моблит понял это ещё до того, как она вошла в столовую. Он услышал её шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, не такие, как обычно. Обычно она бежала, почти летела, подпрыгивая на каждой ступеньке. Сегодня она шла. Быстро, но не бежала.

Он поднял голову от своей кружки и приготовился.

Она вошла — и взгляды десятка человек устремились к дверям. Хвост растрепался, волосы торчали во все стороны, как солома. На щеке — свежее пятно чернил, на этот раз на левой. Рубашка была застёгнута криво: пуговицы соскочили, и воротник съехал набок, открывая ключицу.

Она села на своё место — напротив Моблита — и взяла кружку, даже не поздоровавшись.

— Ты пересолил, — сказала она, не глядя на него. Голос был хриплым, будто она всю ночь кричала.

— Я не солил хлеб, — ответил Моблит спокойно. — Вы не любите солёный хлеб.

— А это что? — Она ткнула пальцем в хлеб, даже не взглянув на него.

— Масло. Вы любите масло.

Она откусила огромный кусок, прожевала, проглотила, не запивая. Потом отхлебнула чай. Поморщилась.

— Мята?

— Да.

— Я не люблю мяту.

— Другого не было.

Ложь. Липовый чай действительно закончился. Но она не поверила бы даже в правду. Она хотела злиться. Моблит видел это по тому, как она сжимала кружку, как её пальцы побелели, как она прикусила нижнюю губу.

Он не стал ничего объяснять. Иногда злость была нужна. Злость была привычной, понятной, безопасной. Злость не требовала ничего, кроме терпения.

А терпения у него было много.

Они сидели молча. Ханджи Зоэ ела хлеб, пила чай, смотрела в окно. Моблит смотрел на неё.

Он заметил, что она побледнела. Не так, как бледнеют от страха — белые пятна на щеках, дрожащие губы. Нет, она была бледной ровно, как будто из неё выкачали всю краску. Под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные. Она не спала. Точно не спала.

— Что сегодня по плану? — спросила она, не глядя на него.

— Совещание в десять. После обеда — проверка снаряжения. Вечером вы хотели разобрать образцы с северного сектора.

— Я хотела?

— Вы сказали вчера.

— Я много чего говорю.

— Это вы сказали осознанно, — возразил Моблит. — Вы даже записали. На полях рапорта. Там, где карикатура на командира.

Ханджи Зоэ поперхнулась чаем. Она закашлялась, замахала руками, чуть не уронив кружку.

— Ты видел? — прохрипела она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.

— Я всё вижу, — спокойно ответил Моблит. — Я же ваш адъютант.

Она посмотрела на него. Долгим, тяжёлым взглядом. Тем самым — когда она не проверяет, не анализирует, а просто смотрит. Моблит выдержал, как всегда. Не отводя глаз, но и не встречаясь с ней слишком открыто.

— Ты сегодня странный, — сказала она наконец.

— Я всегда такой.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты всегда спокойный. А сегодня ты… — она подбирала слово, вглядываясь в его лицо, — …настороженный.

Моблит опустил взгляд в свою кружку. Чай был допит, на дне остались разбухшие листья.

— Я не выспался, — сказал он.

— Ты всегда не высыпаешься. — Она наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. — В этом дело?

— Наверное.

— Ты врёшь.

Он не ответил.

Ханджи Зоэ открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но в этот момент в столовую вошёл Леви. Он прошёл мимо их стола, не глядя, и сел в углу — на своё обычное место. Молча взял кружку, молча отломил кусок хлеба, молча начал жевать.

Тишина стала ещё плотнее.

Ханджи Зоэ переключилась на Леви.

— Леви, ты сегодня…

— Нет, — сказал Леви, не поднимая головы.

— Я ещё не спросила.

— Что бы ты ни спросила — нет.

Ханджи Зоэ фыркнула и отвернулась. Леви продолжал жевать хлеб, глядя в стену. Его лицо было непроницаемым, как гранит.

Моблит допил чай, поставил кружку на стол и поднялся.

— Мне нужно к интенданту, — сказал он. — Запасные карандаши.

Ханджи Зоэ кивнула, уже не глядя на него. Она смотрела на свою кружку, на мяту, плавающую в остывшем чае, и что-то бормотала себе под нос.

Он вышел из столовой и направился в свою комнату.

Затем, что карандаши у него были. Ему просто нужно было побыть одному.

* * *

В коридоре, на полпути к своей комнате, он столкнулся с Эрвином.

Командир стоял у окна, глядя во двор. Руки сложены за спиной, плечи прямые, подбородок вздёрнут. Он знал, что Моблит идёт — услышал шаги, — но не обернулся.

— Бернер, — сказал он, не поворачивая головы.

— Командир, — ответил Моблит, останавливаясь в двух шагах.

— Совещание через два часа. Вы успеете к интенданту?

— Карандаши подождут, — ответил Моблит.

Эрвин наконец обернулся. Его глаза — холодные, цепкие, ничего не упускающие — прошлись по лицу Моблита, задержались на его руках, на плечах.

— Вы спали?

— Немного.

— Я тоже, — сказал Эрвин. — В последнее время все спят немного.

Он замолчал. Моблит тоже молчал. В коридоре было тихо — только где-то далеко хлопнула дверь.

— Присмотрите за ней, — сказал Эрвин. Не вопрос. Приказ.

— За кем?

— Вы знаете за кем.

Моблит не ответил.

— Она импульсивна. — Эрвин посмотрел в окно, на серое августовское небо. — В бою она думает не головой, а сердцем. Это убивает людей.

— Её отряд — один из самых эффективных, — сказал Моблит.

— Потому что вы рядом. — Эрвин повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Вы думаете, я этого не замечаю? Вы — её тормоз. Её компас. Её…

Он запнулся, подбирая слово.

— …совесть.

Моблит сжал пальцы в кулаки. Слишком сильно. Ногти впились в ладони.

— Я просто делаю свою работу, — сказал он.

— Нет, — ответил Эрвин. — Вы делаете мою работу. Работу, за которую я получаю жалование командира. И вы делаете её лучше меня.

Тишина повисла в воздухе, как туман. Моблит не знал, что ответить. Эрвин не был из тех, кто раздаёт комплименты. Если он говорил такое, значит, так оно и было.

— Я не хочу, чтобы она погибла, — сказал Эрвин тихо. — Не потому, что она полезна. А потому, что…

Он замолчал. Мотнул головой. Провёл ладонью по лицу — жест, который Моблит видел у него впервые.

— Неважно. Просто присмотрите за ней.

— Я всегда за ней присматриваю, — ответил Моблит.

Эрвин посмотрел на него. Долго. Пристально. Так смотрят на карту, когда решают, куда отправить людей на смерть.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому я и прошу.

Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь.

Моблит остался стоять у окна, глядя на двор, на лошадей, которых конюх выводил из конюшни, на новобранцев, которые бегали по плацу с глупыми счастливыми лицами.

Он подумал о чистом листе бумаги в левом нагрудном кармане.

И решил, что сегодня напишет письмо.

Не сейчас. После совещания. Когда вернётся в свою комнату и рядом никого не будет.

Он не знал, кому его адресовать. Может быть, ей. Может быть, себе. Может быть, никому.

Но он знал, что оно должно быть написано.

* * *

Совещание началось с плохих новостей.

Эрвин стоял у карты — той самой, на которой Ханджи Зоэ рисовала карикатуры, — и говорил ровным, бесцветным голосом. Голосом, который не оставлял надежды.

— Два разведотряда, отправленные на север неделю назад, не вернулись. — Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на точке, отмеченной красным крестом. — Связи нет. Последнее донесение пришло четыре дня назад.

В комнате стало тихо. Так тихо, что Моблит слышал, как скрипят половицы под ногами Эрвина, как дышит Леви (ровно, спокойно), как Ханджи Зоэ нервно постукивает пальцем по столу.

— Мы предполагаем, — продолжил Эрвин, — что они наткнулись на группу аномальных титанов.

Леви перестал точить нож. Он поднял голову и посмотрел на карту, и Моблит увидел в его глазах что-то, чего не видел раньше. Не страх. Но что-то близкое. Насторожённость.

— Поисковая группа выйдет завтра на рассвете, — сказал Эрвин. — В составе — отряд Леви, отряд Зоэ, поддержка.

Моблит записал. Карандаш скользил по бумаге ровно, без дрожи. Ровно — потому что он заставлял себя не дрожать.

— Бернер, — Эрвин взглянул на него. — Вы с отрядом Зоэ идёте в авангарде.

— Понял, — ответил Моблит.

— Это не обычная разведка, — добавил Эрвин, и в его голосе впервые появилась эмоция. Предупреждение. — Если титаны там, они агрессивны. Два отряда не справились. Не рискуйте без необходимости.

Ханджи Зоэ подняла руку.

— Можно вопрос?

— Да.

— Как они выглядели? — Она подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — В последнем донесении были описания?

Эрвин покачал головой.

— Донесение было неполным. Только координаты и одно слово.

— Какое слово? — спросил Леви.

— «Бегут».

Ханджи Зоэ замерла.

— Бегут? — переспросила она. — Титаны не бегают. Они шагают. Ну, или ползут. Или сидят на месте. Но не бегают.

— В донесении было написано «бегут», — повторил Эрвин. — Больше ничего.

Ханджи Зоэ замолчала. Её пальцы перестали стучать по столу. Она смотрела на карту, но Моблит видел, что она не видит карту. Она видит лес. И титанов, которые бегут.

Он знал этот взгляд. Это был взгляд учёного, который столкнулся с тем, что не вписывается в теорию.

— Бернер, — позвал Эрвин.

— Да?

— После совещания зайдите ко мне.

Моблит кивнул.

Ханджи Зоэ бросила на него быстрый взгляд. Леви даже не пошевелился.

Совещание закончилось через пятнадцать минут. Никто не аплодировал. Никто не шутил. Все разошлись по своим делам — молча, с опущенными головами.

Моблит остался.

* * *

Кабинет Эрвина пах старыми картами и пылью.

Командир сидел за столом, подперев подбородок сложенными пальцами. Спина прямая, плечи расправлены — даже в тишине, даже без свидетелей он не позволял себе расслабиться.

— Садитесь, — сказал он.

Моблит сел.

— Я позвал вас не для того, чтобы давать указания. — Эрвин смотрел на него поверх своих пальцев. — Я позвал вас, чтобы сказать: вы нужны ей.

— Я всегда нужен ей, — ответил Моблит.

— Нет. — Эрвин покачал головой. — Вы нужны ей не как адъютант. Вы нужны ей как человек, который её видит.

Моблит молчал.

— Она не замечает, когда устаёт. Не замечает, когда голодна. Не замечает, когда внутри неё что-то ломается, — продолжил Эрвин. — Вы замечаете. И вы её останавливаете. Без вас она сгорит.

— Она сильная, — сказал Моблит.

— Сильные сгорают быстрее всех, — ответил Эрвин.

Они помолчали. Моблит смотрел на свои руки, сжатые на коленях. Он не знал, что сказать. Эрвин не ждал ответа.

— Идите, Бернер, — сказал он наконец. — Берегите себя.

Моблит встал. Уже взялся за ручку двери, когда услышал:

— Она спрашивала о вас.

Он обернулся.

— Когда?

— Сегодня утром. Спросила, не болеете ли вы. Сказала, что вы выглядите «странно».

Моблит почувствовал, как что-то теплое разливается в груди.

— Я в порядке, — сказал он.

— Передайте это ей, — ответил Эрвин. — Она волнуется.

Моблит кивнул и вышел.

* * *

Остаток дня прошёл как в тумане.

Моблит проверял снаряжение. Дважды. Сначала своё, потом Ханджи Зоэ. Её ремни были слишком свободными — она всегда затягивала их на глаз, и всегда неправильно. Он подтянул их, проверяя каждую пряжку, каждую застёжку.

Он проверил крепления газовых баллонов — на её поясе, на своём. Заменил один, в котором была микротрещина. Ханджи Зоэ не заметила бы, а он заметил. Он всегда замечал.

Он проверил лезвия — наточил их, хотя они были острыми. Смазал механизмы. Заправил газ.

Он делал всё это машинально — руки двигались сами, пока мысли бродили где-то далеко.

Он думал о Ханджи Зоэ. О её лице утром — бледном, уставшем, с чернильным пятном на щеке. О её руке, когда она сжимала кружку. О её взгляде, когда она спросила: «Ты сегодня странный».

Он думал о том, что завтра они уходят на поиски.

И о том, что, возможно, не вернутся.

Не он. Она. Она могла не вернуться.

Мысль обожгла его, как удар плетью. Он замер с лезвием в руке, глядя в одну точку.

Если она умрёт, что тогда? Что будет с ним? Он знал ответ. Он будет жив. Потому что кто-то должен будет записать её имя в тетрадь.

Но он не хотел записывать её имя.

Он хотел, чтобы она жила.

* * *

Вечером Моблит стоял во дворе казармы и смотрел на закат.

Солнце садилось за Стенами, окрашивая небо в багровый — цвет старой крови. Облака висели низко, тяжёлые, серые, и в них отражались оранжевые отблески.

Ханджи Зоэ вышла на крыльцо, села на ступеньки, вытянув ноги. Она сняла очки и держала их в руках, глядя на небо невооружёнными глазами.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— Я люблю этот цвет. — Она кивнула на закат. — Он напоминает мне, что мир не только серый.

Моблит ничего не ответил. Он стоял в нескольких шагах от неё, смотрел на её профиль, на волосы, которые ветер трепал и бросал ей в лицо.

— О чём с тобой говорил Эрвин? — спросила она, не глядя на него.

— О миссии, — ответил Моблит.

— Врёшь.

Он посмотрел на неё. Она не смотрела на него — она смотрела на небо, но уголки её губ дрогнули.

— Он просил присмотреть за вами, — сказал Моблит.

— Ах вот оно что. — Ханджи Зоэ усмехнулась. — Значит, я теперь поднадзорная.

— Вы всегда были поднадзорной. Просто не замечали.

Она повернула голову. Встретилась с ним взглядом.

— Бернер, — сказала она тихо. — Ты боишься?

Ветер стих. Или ему показалось.

— Нет, — сказал он.

— Опять врёшь.

Она встала. Подошла к нему. Ближе, чем обычно. Так близко, что он чувствовал запах её мыла и пороха. Она смотрела ему прямо в глаза, и он не мог отвести взгляд.

— Ты дрожишь, — сказала она.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Внутри, — поправилась Ханджи Зоэ. — Ты дрожишь внутри. Я чувствую.

Он не знал, что ответить. Потому что она была права. Внутри него действительно всё дрожало. Не от страха. От чего-то другого — такого же огромного и безымянного, как этот багровый закат.

— Не умирай, — сказала Ханджи Зоэ.

Он замер.

— Не умирай, Бернер, — повторила она. — Я не хочу тебя хоронить.

Голос у неё был ровным, спокойным. Но глаза — глаза были влажными. Может быть, от ветра. Может быть, нет.

— Постараюсь, — ответил Моблит.

— Не старайся. Просто не умирай.

Она развернулась и ушла в казарму, не оглядываясь.

Моблит остался стоять во дворе.

Солнце село. Стало темно. Только несколько звёзд пробились сквозь облака, тусклые, далёкие.

Он достал из левого нагрудного кармана сложенный лист бумаги — чистый, белый, нетронутый — и посмотрел на него.

— Завтра, — сказал он вслух. — Напишу завтра.

Он убрал лист обратно.

И пошёл в свою комнату.

Не спать. Писать.

Писать не письмо. Писать то, что он называл про себя «инструкцией».

Потому что предчувствие больше нельзя было игнорировать.

Он знал: завтра что-то случится.

Он не знал, что именно.

Но тело знало раньше головы.

Тело уже прощалось.