Формула возвращения (гет)

Месяц назад

— Тарас Петрович, здравствуйте!

— Здравия желаю, господин Виноградов! — Смолокуров вскочил и вытянулся в струнку при виде входящего в кабинет замминистра.

— Полно, голубчик, присаживайтесь, — махнул рукой Виноградов на стул, стоящий рядом с министерским столом.

— Значит, вернулись?

— Вернулся. Три дня назад.

— Сочувствую вашей потере, — Виноградов скользнул взглядом по чёрной креповой ленте на рукаве советника. — Не приведи Господь кому, — он шумно вздохнул и широко перекрестился. — Но жить дальше надо. Да и работа, сами знаете, лечит.

Смолокуров согласно опустил голову.

— Тарас Петрович, памятуя ваши прошлые заслуги на должности пристава, а особенно блестящую службу в Архангельске, высочайшим распоряжением вы назначаетесь чиновником для особых поручений. Так что служить теперь будете здесь, под моим непосредственным началом. Чтоб не тянуть… — Виноградов подошёл к столу и взял в руки пухлый конверт. — Здесь распоряжение о вашем назначении и подъёмные. Даю вам неделю подыскать себе квартиру, обустроиться… а через неделю жду на службе.

— Служу Отечеству! — Смолокуров вновь вскочил. — Разрешите идти?

— Идите, голубчик.

Смолокуров кивнул, прощаясь, развернулся и собрался уйти.

— Да, Тарас Петрович. — Виноградов кашлянул. — Надеюсь, Анастасия Андреевна будет довольна.

Смолокуров закаменел спиной.

— Она ведь очень переживала, когда вас назначили в Архангельск. Приходила, спрашивала, как я мог одного из лучших полицейских отправить так далеко от столицы. Я ей говорю: «Анастасия Андреевна, да поймите вы, здесь, в столице, прыжок из приставов в полицмейстеры для Тарас Петровича совершенно, совершенно невозможен. Образования Тарасу Петровичу недостаёт. А в Архангельске ничего, съедят, и даже не пикнут. Тем более там Смолокуровы люди в городе не последние, отец его какой-никакой, а купец второй гильдии.» — Тут Виноградов прервал воображаемый разговор с Ардашниковой и обратился уже к бывшему полицмейстеру. — Да и что уж скрывать, повышение ваше не без содействия Анастасии Андреевны свершилось. А вот как поработали вы самостоятельно, показали, на что способны, привели дела Архангельской полиции в порядок — вот теперь добро пожаловать обратно в столицу, теперь никто здесь слова против вашего назначения не скажет.

Тарас молчал, глядя расширившимися от осознания глазами на заместителя министра.

— Вы хотите сказать… — наконец прохрипел он. Откашлялся и продолжил: — Вы хотите сказать, что это не Анастасия Андреевна посоветовала вам отправить меня в… на родину?

— Конечно же нет, уважаемый Тарас Петрович. Ни Анастасия Андреевна, ни полковник Лисичкин, ни даже я — никто не думал что вас повысят так высоко… и далеко. Поверьте, я сам был расстроен. Но там, — и он выразительно ткнул пальцем куда-то вверх, — там решили, что вы будете полезнее у себя на родине, в Архангельске. Единственное, что я смог выбить — это обещание, что вас вернут в Департамент по истечении двух лет вашего полицмейстерства.

— Значит, она не знала… — опустив голову, прошептал Смолокуров.

— Что вы сказали, Тарас Петрович?

— Могу я идти? — громко отвечал тот.

— Да, конечно, ступайте, устраивайтесь. Через неделю жду вас на службе.

* * *

Выйдя от Виноградова, Тарас не нанял извозчика, а отправился к себе в гостиницу пешком. Хотелось пройтись, остудить голову и привести в порядок мозги. Шагая по набережной, он раз за разом прокручивал в голове слова замминистра о визите Анастасии.

И вдруг с ужаснувшей его ясностью понял, что он натворил. Тогда, два года назад. Придумал. Сам себе всё выдумал. Будто это она услала его подальше от участка, подальше от столицы — от себя. Чтобы не опекал, не запрещал. Чтобы не душил своими вечными заботой и тревогой. Вся та обида, которую он так старательно пестовал и поддерживал в себе эти два года, обида, которая помогала ему жить, не сорваться там, в Архангельске, — она оказалась просто плодом его воображения. Дымовой завесой, за которой он прятал свою неуверенность. Вечное чувство, что он ей не ровня. Разве можно поверить, что он нужен ей, что она действительно любит его как мужчину. Его, а не его должность и возможность вести расследования. То единственное, чего у него было в избытке, да ещё его дурацкая привычка закрывать её собой. В отличие от денег, чинов и прочих благ, достойных её происхождения и образования. И красоты. В его мечтах она неизменно представала такой, какой он её полюбил: с огромными глазами, которые разгорались при упоминании какого-нибудь запутанного дела. А с некоторых пор — и при виде его, Тараса. Ему так отчаянно хотелось в это верить.

А потом что-то сломалось. Когда он в очередной раз вытащил её буквально из лап смерти, страх за неё пересилил всё. И увидев её радость от получения официальной бумаги, он вдруг испугался. Понял: эта бумага может отнять у него Настю. Буквально. Она опять сунется куда-то одна, а он… он просто не успеет. Не спасёт.

И он разорвал её бумагу, глядя прямо в её сияющие глаза. Хотел защитить, но не нашёл слов для объяснения. Начал нести какую-то чушь про то, что должна его невеста, какой-то домостроевский бред. Гордыня обуяла его — и он решил за неё, не дав ей слова.

И они расстались. От обиды она часто была резка, груба с ним, высмеивала его при подчинённых, чего никогда не позволяла себе раньше. Чувствуя свою вину, он терпел, всё равно продолжая любить её и защищать. Но она отдалилась, всё чаще стала ездить к Виноградову одна.

И вот это повышение…

Когда он услышал, куда его отправляют… Куда ссылают… Сердце ухнуло и упало вниз… Ну вот и всё. Вот судьба и рассудила…

Он помнил, как машинально благодарил Виноградова. Машинально принял приказ, откланялся и пошёл вслед за Лисичкиным. Туда, где ждала она. Она всё знала заранее. Потому и не пошла с ним. Потому и была весела и радостна, порхала вокруг него и щебетала — так ему казалось. В каждом её слове и жесте он видел предвкушение свободы от него. И когда он сообщил ей, куда получил повышение, она делано удивилась и залепетала про «далеко», про то, что «батюшка будет гордиться». Если какая-то крохотная надежда ещё жила в нём, то после этих слов он понял, что ОНА им гордиться не будет.

И чтобы не слышать её отказа, чтобы не быть брошенным, собрал последние остатки гордости и отпустил её сам. Без унизительных упрашиваний, без уверений в невозможности жить без неё. Ничего, сможет. Он сильный. Как-нибудь сможет.

— Разные мы, разные… — голос был чужой, надтреснутый. — Всячески уважаю ваши стремления. — Говорил, а сам не смотрел на неё. Знал: посмотрит — и не сможет договорить. Сорвётся и начнёт умолять, рыдать, позоря и себя, и её. Потому невидящими глазами глядел в пустоту перед собой и прощался с нею навсегда. — Честь имею.

Она не стала спорить. Это она-то, горе его поперечное, его Настя. Лишь с облегчением тихо произнесла:

— Наверно, вы правы, Тарас Петрович. Да, так будет лучше для нас обоих.

Встала и ушла, не оглянувшись. Он знал, что не оглянулась — потому что не выдержал и смотрел ей вслед, как она уходит — прямая, лёгкая, наконец-то свободная от него. Уходит и уносит с собой его душу.

Потом там, в Архангельске, чтобы забыть её, с головой окунулся в работу. Как сумасшедший, читал, считал, проверял, раздавал указания, наводил порядок и устраивал новые порядки. Лишь бы не вспоминать, не думать о ней. Приходил домой, мылся и падал в сон. Спал крепко, слава Богу, без сновидений.

Спустя время отец завёл разговор о женитьбе. Когда Тарас признался, что разорвал помолвку, отец сначала бушевал, кричал и попрекал Тараску дурным нравом, но, увидев мёртвое, отрешённое лицо сына, замолчал. И сам нашёл ему невесту.

В жёны ему выбрали дочь старого друга семьи, купца Епифанова, Татьяну. Танюшку он помнил ещё со своей прошлой жизни, она тогда была смешливой рыжей девчонкой, с обожанием глядящей на ладного Тараса, весельчака и душу компании.

Так же она смотрела на него и потом, когда он вернулся в Архангельск полицмейстером. С восхищением, с любовью. Так, как хотелось ему, чтобы другие глаза смотрели на него.

И вот теперь выяснилось — всё ложь. Всё было не так. Совсем не так, как виделось ему тогда, два года назад.

Она даже после его отъезда ещё ходила к Виноградову в надежде его вернуть. Она ещё верила в то, что можно что-то исправить.

А он… он сам разрушил всё до конца. Когда больше ни разу не написал ей.

Когда женился и сжёг все мосты.

* * *

Вернувшись в номер, Смолокуров устало сбросил с плеч тяжёлую шинель, и на мгновение замер посреди комнаты, глядя на чёрный траурный креп на своём рукаве. Затем подошёл к столу и положил на него свежий выпуск «Ведомостей». Там, в приказе черным по белому значилось его имя, возвращая его в строй столичной полиции.

Развернувшись, он решительно подошёл к своим вещам, теснившимся нераспакованными в углу комнаты. Из самой глубины одного из баулов извлёк бумажный свёрток, аккуратно перевязанный выцветшей голубой ленточкой — вещь, которую он берёг вопреки всякой логике и отчаянному желанию всё забыть. Осторожно достал из него фотографию в простой деревянной рамке и поставил на стол, прямо напротив своей кровати, так, чтобы взгляд её глаз был первым, что он увидит утром, и последним — перед сном.

Из картонного плена на него смотрела Анастасия Андреевна — его Настя, такая, какой он её помнил прежде.

Тарас долго всматривался в её лицо, которое не видел два томительных года. Тяжело, со стоном, вздохнул.

— Простите меня, Анастасия Андреевна…— прохрипел он, чувствуя, как в горле встаёт горький ком. Глядя на запечатлённый образ, он впервые за долгое время позволил себе быть слабым.

Прикрыл глаза, словно надеясь, что это поможет унять жгучую пустоту в груди.

— Прости меня, Настенька…