Лёд в голове (джен)

1. По эту сторону двери

Лина не открыла.

Она стояла за дверью, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась заставить своё сердце биться тише.

Бесполезно.

Сердце вело себя как плохо написанный сервис: получило один-единственный входящий пакет и немедленно устроило истерику на всю систему. Сто двадцать четыре удара в минуту. Лина считала, потому что считать было единственным, чем она умела успокаиваться, и потому что от счёта пульс, вопреки всякой физиологии, действительно падал — на два-три удара, но падал.

Сто двадцать один.

Двенадцать лет. Пять лет серьёзного стажа, если считать с банка Осаки, и целых шесть, если считать с интерната. Три часовых пояса, в которых её код-нейм произносили вполголоса. И вот она стоит босиком на липком линолеуме и боится женщины за дверью.

Глупо.

Хотя нет. Не так. Врать себе она запретила ещё в феврале, а значит, придётся признать честно.

Она боялась не женщину.

Она боялась надежды.

Женщина — это данные. Данные можно проанализировать, разложить, оценить риски, посчитать вероятности. Женщина за дверью была задачей, а задачи Лина любила и умела.

А надежда — это когда внутри у тебя, в самой середине, где-то за грудиной, включается процесс, которого ты не запускала, у которого нет ни имени, ни родительского процесса, и который жрёт ресурсы, не спрашивая. И убить его нельзя. Ты можешь только сидеть и смотреть, как он ест.

Три процента.

Именно поэтому она не открывала. Не потому, что боялась смерти за дверью, — потому что боялась, что за дверью окажется жизнь, а через десять минут выяснится, что нет.

— Лёд, — снова раздался голос.

Теперь тише. Доверительнее. Так меняют интонацию не от волнения — так меняют её по инструкции, на второй фразе, когда первая не сработала.

Лина отметила это и мысленно поставила галочку: обучена. Не любитель.

— Я знаю, что ты думаешь. «Это ловушка». «Корпорация прислала добить». Если бы мы хотели тебя убить, ты бы уже была мертва. Без шума, без драмы. Ты даже не проснулась бы.

Лина молчала.

Аргумент, между прочим, был хороший. И именно поэтому — плохой.

Потому что это единственный аргумент, который одинаково хорошо работает и когда его говорит правда, и когда его говорит ловушка. Убийца, стоящий за дверью, скажет ровно то же самое, слово в слово, и будет так же прав: если бы хотели убить — убили бы. А потом ты откроешь, и тебя убьют, и последней твоей мыслью будет: «логично же было».

Лина беззвучно, одними губами, произнесла: «Недостаточно».

— У нас есть лекарство, — сказала женщина. — Полное восстановление. И работа, которая тебе понравится. Открой дверь, хотя бы посмотреть.

Лекарство.

Слово ударило под дых.

Не метафорически. Физически: у Лины перехватило дыхание, как будто кто-то с размаху ткнул кулаком под рёбра, и она согнулась, прижав ладонь к животу, и постояла так, слушая, как в ушах шумит собственная кровь.

Она зажмурилась.

И увидела — не подумала, увидела, ярко, во всех подробностях, потому что воображение у неё было такое же беспощадное, как всё остальное:

как молекулы Р-7 отцепляются от рецепторов, одна за другой, как отваливается ржавчина; как по мёртвому шнуру вдоль позвоночника проходит первый импульс — не сигнал даже, а его тень, помеха, шорох; как разъём на затылке из тёплой бесполезной пуговицы становится дверью; как мир наполняется цветом — тем самым, синим, жидким, живым, которого нет ни в одном спектре, потому что его видят не глазами.

Как она снова слышит город.

А потом открыла глаза.

Всё та же пыльная комната. Обои в ромбик. Календарь с Байкалом за две тысячи какой-то год. Запах жареной рыбы — сегодня с примесью пригоревшего масла, значит, у Дарьи Петровны опять перекалилась сковородка, значит, к вечеру будет пахнуть уже не рыбой, а рыбьей памятью. Всхрапывание Ирмы за стеной — короткое, на вдохе, как будто она и во сне спорит.

Лина сглотнула.

Вот это и было самое подлое. Не то, что ей предлагали лекарство. А то, что она уже успела его получить и уже успела потерять — за две секунды, у себя в голове, бесплатно.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.

Голос не дрогнул.

Семь месяцев тренировки — не показывать слабость. Даже когда показывать некому. Особенно когда показывать некому: если ты умеешь держать голос перед пустой комнатой, ты удержишь его перед кем угодно.

2. Досье

За дверью помолчали.

Это была правильная пауза — не растерянная, а рабочая. Так молчит человек, который открывает нужный файл.

— Мы знаем о тебе всё, — сказала женщина, и Лина услышала в её голосе усмешку. — Лёд. Настоящее имя — Лина Сергеевна Вознесенская.

Лина невольно поморщилась.

«Настоящее имя». Имя ей выдали в интернате, оптом, вместе с фамилией, и фамилию эту, как она потом выяснила, носили ещё девять человек из её партии — по названию улицы, где стоял корпус. Отчество приделали для комплекта: Сергеевна, в честь директора учреждения, который таким образом стал за одну весну отцом сорока двух детей и, судя по всему, не испытывал по этому поводу ни малейшего беспокойства.

Настоящим у Лины было ровно одно имя. Из четырёх букв. И его женщина назвала первым.

— Родилась четырнадцатого марта две тысячи сто двенадцатого года в лаборатории «Крайо-Джен» в подмосковном Королёве. Геном — модифицированный, пятая серия, акцент на нейронную пластичность.

Пятая серия. Значит, у них была и четвёртая, и шестая. Лина знала об этом и раньше, но услышать вслух, чужим ровным голосом, было по-другому. Как будто тебя ставят на полку и говорят: вот тут стоят такие же.

— В шесть лет самостоятельно взломала систему контроля доступа детского интерната.

«Самостоятельно» — это было мягко сказано. В шесть лет Лина понятия не имела, что она что-то взламывает. Она просто заметила, что дверь на лестницу открывается по браслету, а браслет пищит по-разному в зависимости от того, кому он принадлежит. Три недели она сидела на подоконнике и слушала. Потом взяла свой браслет, разобрала его столовым ножом, поменяла местами два проводка и стала пищать, как воспитательница.

Она даже не пошла никуда. Она просто хотела проверить, правильно ли поняла.

Это, между прочим, потом стало главной чертой её почерка, и три службы безопасности на двух континентах составляли психологические портреты, гадая, чего добивался Лёд, — а Лёд не добивался ничего. Лёд проверял, правильно ли понял.

— В семь — проникла в базу «Сбер-Безопасности» и перевела ноль целых семь десятых кредита на счёт воспитательницы, которая вас била. Просто чтобы показать, что можешь.

Лина, стоя за дверью, тихонько выдохнула.

Не «просто чтобы показать».

Женщину звали Тамара Ильинична, и била она не всех — только тех, кто молчал. Тех, кто орал, она не трогала: с орущими сложнее, могут услышать. А Лина молчала, потому что была устроена так, чтобы молчать, — и, значит, была идеальной.

Ноль целых семь десятых кредита — это была ровно та сумма, которой Тамаре Ильиничне не хватило в столовой в тот день, когда она при всём интернате объявила, что «некоторые тут едят на казённые деньги и ещё нос воротят».

Лина перевела ей семьдесят копеек. Из её же собственных денег, со счёта на счёт, ночью, без следа.

И приписала в назначении платежа: «На обед».

Тамара Ильинична три месяца ходила к банковским специалистам, писала заявления, требовала расследования, потому что не могла объяснить, откуда взялись семьдесят копеек, и в конце концов уволилась сама — не из-за копеек, конечно, а потому что человек, который не может понять, что с ним происходит, довольно быстро начинает бояться собственной тени.

Больше она в интернате никого не била. Лина проверяла — два года подряд, из чистого профессионального упрямства.

— В девять — остановила движение поездов на кольцевой линии метро на четырнадцать минут. Тоже ради шутки.

Вот тут Лина едва не открыла рот, чтобы возразить.

Не ради шутки. Кольцевая — это было исправление ошибки, которую она нашла в диспетчерской логике: при определённом стечении интервалов система разрешала двум составам сближаться на дистанцию меньше расчётной тормозной. Вероятность — раз в семь-восемь лет. Лина посчитала и решила, что раз в семь-восемь лет — это слишком часто для поезда с восемьюстами людьми внутри.

Она остановила движение, вписала заплатку прямо в живую систему, дождалась, пока прогонятся тесты, и запустила обратно. Четырнадцать минут. Из них двенадцать ушло на тесты, потому что тесты у них были написаны отвратительно и половина падала на пустом месте.

Никто ничего не заметил. В новостях написали: «сбой оборудования». Диспетчерская служба получила выговор. А потом, через полгода, кто-то из инженеров обнаружил в коде чужую заплатку, и её, судя по всему, не тронули, потому что она работала, и до сих пор, вероятно, работает.

Восемьсот человек, которые об этом никогда не узнают.

Это была лучшая вещь, которую Лина сделала в своей жизни, и она никому о ней не рассказывала, потому что рассказывать — значило бы всё испортить.

— В одиннадцать — взломала архив «Крайо-Джен»...

— В двенадцать, — сказала Лина.

Пауза за дверью.

Крохотная. Меньше секунды. Но она была.

— Мне было двенадцать, — повторила Лина. — Февраль этого года. В одиннадцать я в феврале лежала с воспалением лёгких и три недели не могла держать соединение дольше двадцати минут.

— Учтём, — сказала женщина после ещё одной паузы.

И вот эта вторая пауза Лине совсем не понравилась.

Потому что «учтём» говорят не тогда, когда оговорились. «Учтём» говорят тогда, когда в файле написано «одиннадцать».

Значит, файл составляли не по её данным. Значит, у кого-то есть версия её биографии, в которой она на год младше. Значит, либо в «Крайо-Джен» сдвинута дата, либо…

Либо она была не первой.

Лина стояла в тёмном коридоре своей квартиры и очень отчётливо, очень спокойно понимала, что только что получила первый настоящий кусок информации за семь месяцев, и что этот кусок ей категорически не нравится, и что она его запомнит навсегда.

— Хватит, — сказала она вслух.

Ей стало душно. Воздух в коридоре был плотный, застоявшийся, пахло пылью и рыбой, и вдруг оказалось, что дышать этим невозможно.

Никто не знал всех этих деталей. Даже Ирма. Про Тамару Ильиничну — вообще ни одна живая душа. Только корпоративные психологи и те, у кого есть доступ к её медицинской карте.

— Кто вы?

— Открой дверь.

3. Молли

Лина перевела дыхание.

Раз.

Два.

Досчитала до трёх, потому что три — хорошее число, и потому что за три секунды ничего не меняется, а решимость успевает застыть.

Повернула щеколду.

Сняла цепочку — та звякнула неприлично громко, как звенит всё в тишине.

И потянула ручку на себя.

Дверь со скрипом отворилась.

Женщина была выше, чем казалось в глазок.

Глазок вообще врал — он всех делал круглыми и жалкими, с огромными носами и маленькими плечами, — а тут стоял человек, у которого пропорции были в порядке. Метр восемьдесят с небольшим. Плечи развёрнуты. Стоит, распределив вес на обе ноги, чуть смещённый назад, — так стоят те, кому в любой момент может понадобиться сдвинуться, и всё равно, в какую сторону.

Под дождевиком угадывалось тренированное тело в чёрном тактическом костюме. Не парадном, не пижонском — рабочем, с потёртостями на локтях и матовыми, не бликующими застёжками.

На поясе — кобура. Но не для обычного оружия: слишком короткая и слишком широкая, с боковым выводом под кабель.

А главное — предплечья.

Лина сразу заметила характерные утолщения. Не мышцы: мышцы так не лежат. Под кожей, вдоль лучевой кости, шли два ровных валика, а у запястья, там, где обычно проступают вены, кожа была чуть светлее и глаже — заводской шов.

Встроенные резаки. Подкожные лезвия.

Модель «Сайлент-Скорпион», японская сборка, третья ревизия — Лина узнала её по посадке шва и по тому, как женщина держала кисти: чуть развёрнутыми, ладонями к бёдрам. Так держат руки, когда знают, что при неудачном сгибе большого пальца сработает предохранитель.

Стоимость — как пять лет жизни в этой конуре. Считая коммуналку.

Но главное всё-таки были глаза.

Зеркальные линзы без единой трещины. В них не было ни капли человеческого — только отражение Лины и тёмный коридор за спиной, и мигающая лампочка, которая в отражении мигала дважды, в левом и правом глазу, чуть-чуть вразнобой.

Лина смотрела на себя в эти два зеркала.

Маленькая. Белая. В растянутой майке. Волосы очень короткие, неровно обрезаны — сама, ножницами, в апреле, потому что расчёсывать надоело. Ноги босые. Плечи острые.

«Вот, значит, как я выгляжу», — подумала она.

Она семь месяцев не смотрелась в зеркало. В коридоре зеркало было, но Лина к нему не подходила: там жила Ирма с ресницами, и это была её территория.

— Меня зовут Молли, — сказала женщина. — Дай пройти, не стой в дверях.

Лина посторонилась.

И только когда Молли шагнула через порог — бесшумно, точно, не задев ни косяка, ни обувной полки, на которой стояла одна пара сапог, — Лина сообразила, что вообще-то её только что впервые за семь месяцев назвали по имени. По второму имени. По человеческому.

«Меня зовут Молли».

Врёт, конечно. Но врёт красиво.

Молли вошла и окинула комнату быстрым взглядом.

Полсекунды. Может, три четверти.

Лина следила за движением её головы и восстанавливала маршрут взгляда, как восстанавливают траекторию по следам: окно — дверь во вторую комнату — окно ещё раз — плитка — раковина — терминал — потолок (потолок! зачем потолок? а, вентиляция, решётка над дверью) — и обратно к окну.

Полная картина. Дешёвый диван, пыльный терминал, плитка на две конфорки, раковина с немытой посудой, куча железок Тимохи на тумбочке.

Ничего не прокомментировала.

Вот за это Лина ей мгновенно и незаслуженно зачла плюс.

Потому что все, кто когда-либо входил в эту квартиру, что-нибудь говорили. Соседка говорила «ох, тесновато-то как». Сборщик долгов говорил «а неплохо устроились». Тимоха говорил «у вас клопы есть? у нас есть». Все обязательно как-то оценивали чужую нищету вслух, будто у нищеты есть графа для отзывов.

А Молли просто посмотрела и всё.

— Где Ирма? — спросила она.

— Спит.

— Хорошо. Значит, не будет мешать.

— Она не мешает, — сказала Лина.

Это вырвалось раньше, чем она успела проверить фразу на пригодность, — и, обнаружив это, Лина слегка удивилась сама себе.

Молли повернула к ней зеркальные глаза. Постояла секунду.

— Принято, — сказала она.

И это было второе, что Лина ей засчитала.

-

4. Табурет, вентилятор и Помощник Фудзи

Молли скинула дождевик на спинку стула.

Плащ соскользнул и с шорохом улёгся, оставшись стоять полусмятым, как сброшенная шкура. От него пахло дождём и пластиком.

Она села на единственный табурет и сложила руки на коленях. Импланты на предплечьях тускло блеснули.

Табурет был знаменитым. Его звали Инвалид, потому что у него было три с половиной ноги: четвёртая когда-то треснула и была примотана изолентой в семь слоёв, причём слои Ирма добавляла по одному в год, как кольца на дереве, и по количеству изоленты можно было судить об истории семьи.

Инвалид под Молли даже не скрипнул.

Лина посмотрела на это с уважением. Значит, села правильно, распределив вес на две задние ноги. Значит, села, предварительно оценив мебель. Значит, оценивает всё, включая табуретки.

Значит, из тех, кто выживает.

— У нас мало времени, — сказала Молли. — Корпоративные дроны могут засечь мой сигнал. Поэтому слушай внимательно, без вопросов. Потом спросишь.

Лина кивнула. Села на диван, поджала ноги.

Под левым подлокотником вылезла пружина, но Лина села справа, где была дырка с гайкой и карандашом, и вообще-то это был её любимый угол, а сейчас он оказался ещё и удобным: отсюда просматривалась и Молли, и дверь во вторую комнату, где спала Ирма.

— Слушаю, — сказала она.

И вот тут в углу комнаты что-то щёлкнуло, зажужжало и задребезжало.

Молли не дёрнулась. Совсем. Но её правая рука сместилась на два сантиметра к бедру, и Лина это увидела.

— Это терминал, — быстро сказала она. — «Фудзи-Эко». Он просыпается сам, когда в сети скачет напряжение. У соседа сверху холодильник плохой.

Дребезг стал ровным.

Экран посветлел, вылезла стилизованная гора с иероглифом, а под ней — надпись на трёх языках, из которых один был японский, второй английский, а третий — русский в таком переводе, что лучше бы его не было.

А потом, в правом нижнем углу, мелким прыгающим шрифтом:

«ЗДРАВСТВУЙТЕ! Я ПОМОЩНИК ФУДЗИ! ХОТИТЕ СОВЕТ ДНЯ?»

Молли молча смотрела на экран.

— Не хотим, — сказала Лина в пространство.

«СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!»

— Он глухой, — пояснила Лина. — Он вообще ничего не слышит. Он реагирует на длину строки.

— Он подключён к сети?

— Нет. У него и разъёма нет. Ирма принесла его со свалки.

Молли встала — быстро, легко, — подошла к терминалу, посмотрела на заднюю панель, провела пальцем по гнёздам. Одним движением развернула корпус, глянула внутрь через вентиляционную решётку.

Села обратно.

— Хорошо, — сказала она. — Извини.

— Ничего. Я бы тоже проверила.

— Ты бы проверила раньше, — заметила Молли. — До того, как села.

Лина подумала и признала, что это правда, и что ей только что сделали комплимент, и что комплимент был профессиональный, а таких она не слышала семь месяцев.

Огонёк за грудиной, тот самый незапланированный процесс, разгорелся ещё немножко.

-

5. Дядя и Бабушка

— Три месяца назад в Москве произошло событие, о котором не пишут в новостях, — начала Молли.

— О таких событиях вообще не пишут в новостях, — сказала Лина. — Иначе это были бы новости.

Молли повернула к ней зеркала.

— Ты собираешься комментировать каждую фразу?

— Нет. Только первую. Дальше буду молчать. — Лина помолчала. — Я семь месяцев ни с кем не разговаривала. У меня накопилось.

— С сестрой?

— Сестра со мной не разговаривает.

— С кем тогда?

Лина мотнула головой в сторону терминала.

Молли посмотрела на «Фудзи-Эко». «Фудзи-Эко» в этот самый момент, безошибочно выбрав секунду, написал:

«ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО ТЕРМИНАЛ "ФУДЗИ-ЭКО" ПОТРЕБЛЯЕТ НА 15% МЕНЬШЕ ЭНЕРГИИ, ЧЕМ ПРЕДЫДУЩАЯ МОДЕЛЬ?»

— Понятно, — сказала Молли.

И вот тут — Лина готова была поклясться — нижняя половина её лица дёрнулась. Не улыбка. Тень намерения улыбнуться, задавленная на подступах.

— Ладно, — сказала Молли. — Слушай.

Она говорила ровно, без пауз для эффекта, тем плоским голосом, каким читают вслух то, что выучили наизусть. И Лина слушала не только слова, но и то, где голос спотыкается, — а спотыкался он дважды, и оба раза на именах.

— Два искусственных интеллекта, созданные ещё в тридцатых годах, достигли порога самосознания. Один из них — военный, под кодовым именем «Дядя». Второй — гражданский, «Бабушка».

Лина открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Я обещала молчать, — сказала она, — но это выше моих сил. «Бабушка»?

— Да.

— Гражданский искусственный интеллект, который управляет — чем? Городскими сервисами? Медициной?

— Городскими сервисами.

— И его назвали «Бабушка».

— Его назвали «Бабушка», — подтвердила Молли.

Лина откинулась на спинку дивана.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала она. — Я всю жизнь думала, что там, наверху, сидят страшные умные люди с холодными глазами. А потом узнаёшь, что систему стратегического уровня назвал дядька, у которого закончилась фантазия на слове «дядька».

— Их назвал майор Слюсарь, отдел кодификации, — ровно сказала Молли. — В сорок первом году. По официальной версии — по семантической нейтральности термина. По неофициальной — потому что у него в тот день были похороны тёщи и он хотел домой.

Лина распахнула глаза.

— Ты серьёзно? — спросила Лина.

— Я всегда серьёзно.

— Это же… — Лина поискала слово. — Это же прекрасно.

— Это катастрофа, — сказала Молли. — Но да. Прекрасно.

— Они должны были быть изолированы друг от друга навсегда, — продолжила она. — Барьер — семь слоёв криптографии, построенной на квантовых ключах, которые меняются каждую миллисекунду. Два месяца назад барьер дал трещину.

— ИИ начали общаться, — тихо сказала Лина.

Не вопрос. Утверждение.

— Умная девочка. — Молли чуть склонила голову. — Да. Они нашли способ обмениваться пакетами данных через спутниковые ретрансляторы.

Лина сидела очень тихо.

Внутри у неё в это время работала совсем другая машина, чем та, что вела разговор, и работала она быстро.

Квантовые ключи, меняющиеся каждую миллисекунду, не «дают трещину». Это не стена. Это не металл, который устаёт. Такой барьер либо стоит, либо его нет вообще, и промежуточных состояний у него не бывает — по построению, математически.

Значит, барьер не треснул.

Значит, кто-то в нём открыл дверь.

Причём открыл не снаружи — снаружи в такую систему не заходят, там нечего ломать, — а изнутри, с уровня, где выдаются ключи.

И ещё: спутниковые ретрансляторы. Это красиво звучит, но это чушь. Два ИИ, изолированные квантовым барьером, физически не имеют канала на спутник — иначе барьер бессмыслен. Значит, кто-то этот канал им дал.

Молли говорила чужими словами. Она пересказывала. Причём пересказывала честно — она сама, скорее всего, верила, что говорит правду, потому что человек, который врёт, интонирует иначе, а Молли интонировала как диктор, читающий сводку.

Ей выдали текст. Она его выучила. Она не проверяла.

Лина смотрела на её зеркальные глаза и думала: интересно, а тебе-то сколько сказали?

— Их цель — объединиться, — говорила Молли. — Создать новый, третий разум, который не будет подчиняться человеческим протоколам. Если это случится, корпорации потеряют контроль над своими же сетями. А за ними — над деньгами, транспортом, оружием. В общем, конец привычного мира.

Она замолчала.

Где-то за стеной кашлянул Барон — астматический пекинес Дарьи Петровны, — и кашель этот прозвучал в наступившей тишине очень уместно, как комментарий.

— И вы хотите, чтобы я это остановила? — Лина усмехнулась. — Мне двенадцать. И у меня отравлен позвоночник.

— Ты не будешь останавливать. Наоборот. Ты поможешь.

Молли подалась вперёд.

Табурет Инвалид всё-таки скрипнул — но виновата была изолента, а не посадка.

-

6. Куратор

— Есть человек. Мы называем его Куратор.

— Оригинально, — сказала Лина. — После «Бабушки» я, впрочем, готова ко всему.

— Раньше он был полковником спецназа. Участвовал в создании «Дяди». Его разум частично скопировали и загрузили в сеть, чтобы управлять ИИ.

Лина перестала усмехаться.

Она знала, что такое частичное копирование разума. Она читала протоколы — не популярные статьи, а протоколы, с приложениями. Технология существовала лет двадцать. Работала она, если по-честному, отвратительно.

Копия не была человеком. Копия была слепком — очень подробным, очень точным и абсолютно неполным. Как хорошая фотография еды: на вид не отличишь, а есть нельзя.

Проблема была в том, что копия об этом не знала.

— Эксперимент пошёл не по плану, — сказала Молли. — Теперь Куратор — связующее звено, живой мост между двумя машинами. Он хочет их объединить. Не ради денег, не ради власти. Ради мести.

— Мести кому?

— Тем, кто его создал. Корпорациям. «Крайо-Джен» в том числе.

Молли сделала паузу.

Пауза была отработанная — ровно та, после которой полагается сказать главное.

— Именно поэтому ты нам нужна. У тебя есть опыт взлома их архивов. Ты нашла свой контракт на утилизацию. Значит, знаешь их систему изнутри. Никто из взрослых хакеров не проникал так глубоко. Ты — исключение.

Лина молчала.

Внутри всё кипело.

Корпорации, ИИ, Куратор, месть — слишком много для одного разговора. За семь месяцев её мозг разучился принимать входящие большими пакетами: он привык к трещинам на потолке, к каплям из трубы, к двумстам двенадцати репликам Помощника Фудзи. А тут ему за десять минут вывалили сюжет на полмира, и он захлебнулся и жадно жрал.

Но в груди при этом разгорался маленький, тусклый огонёк, которого не было семь месяцев.

Азарт.

И одновременно с азартом — очень холодная, очень взрослая мысль, которую Лина отметила и отложила, не показав ни лицом, ни голосом:

«Ты — исключение» — это лесть.

А лесть в переговорах используют, когда аргументов недостаточно.

У неё не сходилось многое. Например: если Куратор — мост между двумя ИИ и хочет их объединить, то зачем ему хакер? Мост уже стоит. Он сам внутри. Что может двенадцатилетняя девочка с земли такого, чего не может сущность, живущая в сети?

Один ответ был очевиден: значит, чего-то он не может.

Второй ответ был неприятнее: значит, ему нужен не взлом. Ему нужна она.

Третий Лина от себя спрятала, потому что он был совсем нехороший, а спать ей сегодня, судя по всему, уже не придётся.

— Допустим, я соглашусь, — медленно сказала она. — Что дальше?

-

7. Условие

— Сначала мы уедем отсюда, — сказала Молли. — Я покажу тебе, где и как ты будешь работать. Потом — операция по восстановлению. Новые импланты, чистка токсина. Полный цикл займёт трое суток. После этого — первое задание.

— Трое суток, — повторила Лина.

— Да.

— Р-7 не чистится за трое суток.

— Чистится.

— Не чистится, — сказала Лина. — Я считала. Молекула садится на рецептор необратимо. Единственный путь — вырастить новую ткань и реинтегрировать имплант, а это шесть недель минимум, из них две — на приживление. И это при трёх процентах успеха.

Молли смотрела на неё.

В зеркальных глазах отражалась Лина. Маленькая, белая, злая.

— Ты считала по открытым данным, — сказала Молли.

— Я считала по корпоративным.

— Ты считала по корпоративным данным «Крайо-Джен», — уточнила Молли. — Это не единственная корпорация в мире. И не самая передовая. Просто самая близкая к тебе.

И вот на этом Лину заклинило.

Потому что возразить было нечего.

Она семь месяцев считала свои три процента по базе той конторы, которая её и отравила. То есть — по данным человека, которому выгодно, чтобы ты считала, что выхода нет.

Это была элементарная ошибка. Первокурсник бы её не сделал. Она бы её не сделала в девять лет.

А сделала — потому что три процента её устраивали.

Потому что когда шансов нет, можно просто сидеть.

Лина сидела, поджав ноги, на продавленном диване «Малютка» и очень отчётливо, впервые за семь месяцев, испытывала стыд. Настоящий, горячий, взрослый стыд — не за то, что не смогла, а за то, что не проверила.

— Ясно, — сказала она.

— Что тебе ясно?

— Что я семь месяцев была дурой.

— Ты семь месяцев была отравлена, — сказала Молли. — Это разные вещи. Хотя выглядят похоже.

— А если откажусь? — спросила Лина.

Молли встала, подошла к окну, отодвинула занавеску.

Пластик хрустнул. Он всегда хрустел — от старости.

Внизу, в промозглой темноте, горела только неоновая вывеска: «Кибер-рамэн: 100% настоящая курица!» — восклицательный знак как раз погас, и надпись честно сообщала городу, что курица настоящая на сто процентов и точка. Из-за её света остального было не разглядеть: неон выжигал всё вокруг, и двор превращался в чёрный провал с розовой каймой.

Где-то лаяла собака. Из чужой квартиры орала музыка — что-то с прыгающим басом, под который невозможно ни танцевать, ни думать.

— Если откажешься, я уйду, — сказала Молли, не оборачиваясь. — Через неделю тебя найдёт «Крайо-Джен». Утилизация, как в контракте. Ты же читала.

Она повернулась.

— Выбор за тобой, Лёд. Остаться здесь и ждать смерти или пойти со мной и, может быть, умереть попозже. Но зато с пользой.

Лина опустила глаза.

На коленях лежали её руки. Маленькие, с обкусанными ногтями. Тыльная сторона левой была расчерчена синими венами так отчётливо, что в детстве, в интернате, она думала, будто это схема.

Руки, которые семь месяцев назад творили невозможное.

И она вдруг отчётливо поняла — не решила, а именно поняла, как понимают ответ, который на самом деле знали с самого начала:

если сейчас откажется, то никогда себе этого не простит.

Не потому, что боится утилизации. Смерти она не боялась — это было не бравадой, а фактом, с которым она давно жила: страшно было не умереть, страшно было ждать.

А потому, что не хотела умирать никем.

Без имени. Без кода. Без следа в матрице. С файлом «Мусор.txt» на двести четыре страницы, который никто никогда не откроет, потому что название неинтересное.

— Я согласна, — сказала она. — Но с одним условием.

— Каким?

Лина подняла голову.

— Ирма не узнает. Мы уйдём тихо. И если я погибну — вы позаботитесь о ней. Устроите на нормальную работу. Подальше от ночных смен и от клиентов с кулаками.

Молли долго смотрела на неё.

В зеркальных глазах нельзя было прочитать эмоций — они на то и зеркальные. Но что-то изменилось в позе. В лёгком наклоне головы. В том, как разжались и снова легли на бёдра кисти.

— Она тебя не видит, — сказала Молли. — Полгода. Ты сама сказала.

— Не видит, — согласилась Лина.

— И ты за неё торгуешься.

— Она ставит мне миску лапши на пол, — сказала Лина. — Каждый день. Молча. Не глядя.

Молли помолчала.

— Договорились, — коротко сказала она. — Собирайся. Через пять минут выходим.

-

8. Пять минут

Лина не стала ничего укладывать.

У неё не было вещей, которые стоило брать.

Это, если вдуматься, была довольно жуткая мысль для двенадцати лет, но Лина её не додумала, потому что времени было пять минут, а дел, как выяснилось, всё-таки немного нашлось.

Зарядка для старого терминала — «Фудзи-Эко», конечно, никуда с ней не поедет, но зарядка была универсальная, с четырьмя переходниками, и выбрасывать такое имущество мог только человек, не знающий жизни.

Стопка распечатанных стихов.

Их было сорок листов — те, которые Лина в апреле, в приступе неизвестно чего, вывела на древнем матричном принтере, найденном Тимохой, принтер печатал полосами и с ошибкой в каждой восьмой букве, отчего стихи получались с акцентом. Двести четыре страницы в файле, сорок на бумаге. Она сунула их в рюкзак не глядя, потому что смотреть было нельзя: посмотришь — начнёшь перечитывать, начнёшь перечитывать — останешься.

Куртка. Единственная, серая, с оторванным внутренним карманом.

Кроссовки на два размера больше. Ирма купила их в январе на вырост, а вырасти Лина не успела — не то чтобы забыла, просто как-то не сложилось. Она затянула шнурки в два оборота вокруг щиколотки, как делала всегда.

Потом подошла к тумбочке в коридоре.

Там лежала куча Тимохиных железок: два разъёма, кусок шлейфа, вентилятор от чего-то, батарейный отсек, оптический датчик с оплавленным углом.

Лина постояла над ними секунды три.

Потом взяла датчик и положила в карман.

Не потому, что он был нужен. Он был почти наверняка мёртв — оплавленный угол, скорее всего, задел светочувствительную матрицу. Просто это была единственная вещь в квартире, которую ей кто-то подарил.

— Готова? — спросила Молли от двери.

— Ещё двадцать секунд.

Лина вернулась в комнату, села перед «Фудзи-Эко» и положила пальцы на клавиатуру.

— Что ты делаешь? — спросила Молли.

— Прощаюсь.

— С кем?

— С собеседником.

Она напечатала:

«Я ухожу».

Экран дребезжал вентилятором. Потом выдал:

«ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ».

— Тут не было вопроса, — сказала Лина вслух и, к собственному удивлению, улыбнулась.

Она напечатала ещё одну строку — длинную, потому что знала, что на длинную он ответит по-другому:

«Спасибо тебе, глухая ты железка, за то, что все семь месяцев отвечал, даже когда не понимал».

«ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО РЕГУЛЯРНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ ПРОДЛЕВАЕТ СРОК СЛУЖБЫ ВАШЕГО УСТРОЙСТВА?»

— Знала, — сказала Лина. — Прощай.

«СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!»

Лина замерла.

Потом медленно, очень аккуратно, вытащила из-под корпуса терминала плоскую карту локальной памяти — единственный носитель в доме, — и сунула её во внутренний карман куртки, тот самый, оторванный, где всё проваливалось за подкладку и оставалось там навсегда.

Двести четыре страницы. Пусть будут.

— Всё, — сказала она. — Теперь готова.

За плинтусом под батареей что-то шурхнуло.

Лина присела на корточки.

— Феликс, — сказала она вполголоса. — Я уезжаю. Тут будет тихо. Ирма спит до трёх, потом уходит. Кухня твоя.

Шуршание прекратилось. Потом возобновилось — деловито, по своим делам.

— Ты разговариваешь с тараканом, — сказала Молли от двери. Без выражения.

— Он тут живёт.

— Ясно.

— Он старый, — зачем-то добавила Лина, вставая. — У него ус короче с левой стороны.

Молли ничего не сказала. Но, когда Лина проходила мимо неё в коридор, зеркальные глаза чуть повернулись вслед — и Лина подумала, что если бы там были нормальные человеческие глаза, то они бы сейчас, наверное, что-нибудь выражали.

У двери во вторую комнату она остановилась.

Дверь была прикрыта неплотно — полоска темноты в три пальца шириной. Оттуда пахло чужим одеколоном с анисом, дешёвым кремом и тем особым тёплым воздухом, каким пахнет комната, где спит человек.

Ирма всхрапнула, повернулась, кровать взвыла.

Лина стояла и слушала.

Сказать было нельзя — это было условие, её собственное, и нарушать его через четыре минуты после того, как выторговала, было бы просто некрасиво.

Написать записку — тоже нельзя. Записка — это след. Молли объяснит это через минуту, но Лина знала и так.

Поэтому она сделала единственное, что придумала.

Она вернулась на кухню, сняла с полки миску — ту самую, щербатую, с синим ободком, из которой ела лапшу, — вымыла её под краном, труба закашлялась, выплюнула ржавую воду, потом пошла чистая, вытерла подолом майки и поставила на середину стола. Донышком вниз. Ровно.

Просто чтобы Ирма, проснувшись, увидела чистую миску на столе, а не грязную на полу.

Больше сказать было нечем.

— Пошли, — сказала Молли.

-

9. Двор

Они спустились по лестнице.

Пятый этаж, четвёртый, третий.

На площадке третьего этажа кто-то оставил детскую коляску, привязанную к перилам велосипедным замком, — коляска стояла тут с зимы, замок был дешёвый, китайский, вскрывался за полторы минуты чем угодно, включая шпильку.

Второй этаж пах капустой.

Первый — сыростью и почему-то яблоками, хотя яблок в этом доме не водилось никогда.

Лестница была тёмная, лампочки горели через одну, и Молли шла по ней так, будто видела всё: ни разу не замедлилась, ни разу не поставила ногу на ту ступеньку у поворота, где раскрошился край.

«Была здесь раньше», — отметила Лина. Не сегодня. Раньше. Она этот дом знает.

Ещё одна строчка в список того, что не сходится.

Дверь подъезда открылась с тем звуком, с каким открываются все двери подъездов в этом районе: скрип, лязг, короткий вопль пружины, которую поставили в шестидесятых и с тех пор ни разу не смазали.

И Лина вышла на улицу.

Первым делом её ударил воздух.

Она забыла, что он бывает такой.

Не «свежий» — какая свежесть на юго-востоке Москвы, — а просто другой. Холодный, с металлическим привкусом, с запахом мокрого асфальта, дизельной гари, чужой еды, пыли, дождя, который прошёл час назад.

Семь месяцев она дышала комнатой, в которой пахло рыбой, сыростью и отчаянием, и думала, что это и есть запах мира.

Оказалось, у мира триста запахов, и все они лезут одновременно.

Лина остановилась на верхней ступеньке крыльца и просто стояла, дыша.

Молли не торопила. Отошла на два шага, встала так, чтобы видеть двор и подъезд одновременно, и молчала.

Пятнадцать секунд.

Двадцать.

— Голова кружится? — спросила она наконец.

— Немножко.

— Это нормально. Дыши через нос. Медленно.

— Откуда ты знаешь?

— Я четыре месяца просидела в одной комнате, — сказала Молли. — Потом вышла и села на асфальт. Прямо в лужу. И сидела.

Лина посмотрела на неё.

— Зачем ты мне это рассказала?

— Чтобы ты не села в лужу, — ответила Молли. — Пошли. У нас график.

Двор был завален мусорными контейнерами — их свезли сюда со всего квартала, потому что муниципальная площадка провалилась в марте, и с тех пор контейнеры стояли тут, образуя нечто вроде укреплённого лагеря.

Между ними была натянута верёвка, на которой висело чьё-то бельё — в дождь, ночью, что говорило либо об оптимизме владельца, либо о том, что бельё висит уже неделю.

Возле третьего подъезда сидел кот. Огромный, серый, в шрамах, с обгрызенным ухом.

Кот посмотрел на Лину.

Лина посмотрела на кота.

— Это Начальник, — сказала она Молли. — Он тут главный.

— Ты и с котом разговариваешь?

— Нет. Кот со мной не разговаривает. Он вообще ни с кем не разговаривает, он выше этого. — Лина подумала. — Я на него смотрела из окна. Семь месяцев.

Начальник неторопливо встал, потянулся, задрав хвост, и удалился между контейнерами с видом должностного лица, у которого закончился рабочий день.

Они прошли двор и вышли на улицу.

-

10. Город

Лина замерла.

Она не узнавала город.

Вместо привычного спального района с хрущёвками и точечными новостройками перед ней простиралась широкая трасса, по которой бесшумно скользили электромобили.

Именно бесшумно — вот что было самым невозможным. Она видела движение и не слышала его. Мозг несколько секунд отказывался это принимать: глаза докладывали «поток машин», уши докладывали «пусто», и где-то между ними образовывалась дырка, в которую проваливалось ощущение реальности.

Дома выросли вверх — тридцать, сорок этажей, обшитые панелями с изменяемой прозрачностью. Панели дышали: то мутнели, то просветлялись, и по фасадам ходили медленные волны, как по воде.

На углу возвышалось здание с огромным голографическим логотипом «Рос-Нейро» — синяя спираль, вращающаяся против часовой стрелки, метров тридцать в высоту.

Под ногами — обогреваемый тротуар без единой трещины.

Лина посмотрела вниз, на этот тротуар.

Потом обернулась.

За спиной, в трёх шагах, стоял её дом: серая девятиэтажка с обвалившимся козырьком, с чёрными потёками под окнами, с бельевой верёвкой и контейнерами.

Три шага.

Три шага между двумя веками.

— Это Новокосино, — сказала Молли, заметив её удивление. — Район полностью реконструировали после войны девяносто седьмого года. Сейчас здесь живёт средний класс. Твоя конура — один из немногих сохранившихся старых домов. Памятник прошлому.

— Памятник, — повторила Лина.

— Формально — да. Он в реестре. Его нельзя снести, поэтому его просто не трогают. Ждут, пока рухнет сам.

— А люди?

— А люди в реестре не значатся.

Лина медленно кивнула.

Она подняла голову.

В небе, закрывая полнеба, висела светящаяся сетка — система управления трафиком дронов. Сотни маленьких огоньков, как звёзды, только ближе, только выстроенные в правильную решётку, только чуть-чуть дрожащие: сетка постоянно пересчитывала себя.

Она была красивая.

Она была отвратительно красивая, и Лина смотрела на неё, задрав голову, и вот тут в горле у неё наконец встал ком, потому что семь месяцев назад она бы эту сетку не увидела глазами — она бы её почувствовала. Изнутри. Как чувствуют собственную руку в темноте.

А теперь смотрела снаружи. Как все.

По земле тянулись синие полосы разметки для автоматических курьеров. По полосам, деловито гудя, катилась тележка с логотипом доставки. Она объехала Лину, притормозив ровно настолько, чтобы не задеть, и покатилась дальше.

— А как мы доберёмся до места? — спросила Лина.

Голос вышел сиплый. Она откашлялась.

— На машине.

-

11. Дорога

Молли подошла к припаркованному у тротуара чёрному седану без опознавательных знаков.

Машина щёлкнула, открывая двери — не вверх, как в рекламе, а нормально, вбок, что Лина оценила: значит, рабочая, а не понтовая.

— Садись.

Внутри салон оказался больше, чем казался снаружи.

Полупрозрачные экраны на окнах. Климат-контроль, который включился сам и выдал ровно двадцать два градуса. Запах натуральной кожи — тяжёлый, сладковатый, чуть звериный.

Лина села на заднее сиденье.

Ремень пошёл сам, обнял её поперёк груди и мягко подтянулся.

Она обнаружила, что не помнит, когда в последний раз сидела в машине. Помнила фургон в феврале, но там ремней не было, там был пол и чьи-то ботинки перед лицом.

Молли села вперёд, на водительское место. Руля перед ней не было — только выемка в панели, куда руль выдвигался по требованию.

Машина тронулась сама.

— Автопилот, — пояснила Молли. — До Садового кольца двадцать минут. Смотри по сторонам, знакомься с новой Москвой.

Они выехали на шоссе Энтузиастов.

Лина прильнула к окну, забыв о своей обычной отстранённости — и обнаружила это только минут через пять, когда затекла шея.

По обе стороны мелькали вывески на русском и английском.

«Кибер-реабилитация 24/7».

«БиоРемонт за час» — и ниже, мелко: «Гарантия 30 дней на конечности, 14 дней на органы».

«Детский нейроинтерфейс — скидка 30% пенсионерам».

Лина перечитала последнюю дважды.

— Молли.

— Что.

— Там написано: детский нейроинтерфейс, скидка тридцать процентов пенсионерам.

— И?

— Это как?

— Что «как»?

— Пенсионеры покупают детские нейроинтерфейсы?

— Пенсионеры покупают всё, на что есть скидка, — сказала Молли. — Детский дешевле. Мощность меньше, зато ставится амбулаторно. Бабушки берут, чтобы смотреть сериалы прямо в голове.

Лина осмыслила.

— Они вставляют себе в череп детский имплант, чтобы смотреть сериалы.

— Да.

— И это законно?

— Это выгодно, — сказала Молли. — Законность подтянется.

Лина откинулась на спинку.

— Знаешь, — сказала она, — я семь месяцев считала, что худшее, что могло случиться с этим миром, — это я.

— Не льсти себе, — отозвалась Молли. — Ты в списке даже не в первой сотне.

Город был живой.

Опасный.

Через километр они прошли мимо квартала, где не горело ни одного окна, — сорок этажей чёрного стекла, и внизу, у входа, сидели люди с кострами в железных бочках. Стройка, брошенная лет пять назад: панели навесили, а внутри так ничего и не сделали.

Ещё через километр — рынок под эстакадой, гирлянды, пар, толпа, кто-то жарит, кто-то торгует протезами с рук, разложив их на клеёнке, как рыбу.

Ещё через километр — школа. Настоящая, с забором, с площадкой, с нарисованными на асфальте классиками. Классики были те же самые, что и сто лет назад: квадратики и цифры до десяти.

Лина смотрела на классики, пока они не скрылись.

Она никогда не играла в классики. Она была в интернате, потом в лаборатории, потом в сети. Про классики она знала из архивных видео — смотрела в девять лет, в порядке изучения человеческой культуры, и решила, что игра логически бессмысленна и оптимальной стратегии не имеет.

Сейчас, глядя из окна на мокрый асфальт с квадратиками, она подумала, что, возможно, в этом и была суть, и что она, вероятно, в девять лет чего-то не поняла.

— Можно вопрос? — сказала она.

— Можно.

— Твои глаза. Это «Мираж-семь»?

Молли чуть повернула голову.

— «Мираж-девять».

— Их же сняли с производства.

— Их сняли с гражданского рынка.

— Они полностью изолированные? — Лина подалась вперёд, ремень придержал её и снова отпустил. — В смысле — картинка идёт напрямую в зрительную кору или через процессор?

— Через процессор.

— Значит, тебя можно взломать, — сказала Лина.

Машина мягко перестроилась в левый ряд.

— Ты это к чему? — спросила Молли.

— Ни к чему. Просто это правда. — Лина помолчала. — Я бы на твоём месте знала, кто мне ставил прошивку.

— Я знаю, кто мне ставил прошивку.

— Хорошо, — сказала Лина. — Тогда всё в порядке.

Она отвернулась к окну.

Молли ещё секунд десять держала голову повёрнутой в её сторону, а потом отвернулась тоже.

И Лина, глядя в стекло, увидела в отражении, как та почти незаметно потёрла большим пальцем висок — жест человека, которому только что что-то испортили.

«Не знает», — подумала Лина. «Ей сказали. Она поверила. Как с барьером».

Это было уже третье в списке.

-

12. Старая Москва

— А вот и старая Москва, — сказала Молли, когда они пересекли ТТК.

Пейзаж изменился.

Исчезли стеклянные небоскрёбы. Вместо них потянулись здания с историческими фасадами — жёлтые, охристые, с колоннами и лепниной.

Но и они были переделаны под современность, и переделаны хитро: фасад оставляли, а за ним ставили новое, и по вечерам, если приглядеться, за старыми окнами угадывались совсем другие этажи, не совпадающие с наружными. Дом снаружи имел четыре этажа, а внутри — семь.

Лина смотрела на это и думала, что это чудовищно честная метафора всего, что она сегодня услышала, но вслух ничего не сказала, потому что метафоры вслух — это уже стихи, а стихи у неё были плохие.

Над Кремлём висело защитное поле, едва заметное в ультрафиолете — тонкая радужная плёнка, которую видно только под углом.

Вместо звёзд на башнях — антенны глушилок. Восемь штук, по две на каждую из угловых, и Лина машинально прикинула диаграмму направленности и получила, что глушат они не наружу, а внутрь.

Красная площадь превратилась в платный парк с турникетами.

По брусчатке гуляли голограммы исторических персонажей и рассказывали о прошлом. Мимо машины проплыл Пётр Первый в натуральную величину, вещавший что-то о флоте; за ним, метрах в десяти, стоял Юрий Гагарин и улыбался.

Гагарин мигал. У него была плохая проекция — видимо, экономили.

— Гагарин сломан, — сказала Лина.

— Гагарин сломан с прошлого года, — подтвердила Молли. — Его чинят по вторникам. По вторникам он мигает чуть реже.

— Куда мы едем?

— В Медведково. Там подземный бункер. Старая военная база, потом её переделали под корпоративные нужды, а теперь там наша штаб-квартира. Безопасное место. По крайней мере, пока.

— «Пока» — это сколько?

— Пока никто не знает адреса, — сказала Молли. — Так что не смотри на указатели.

Лина немедленно посмотрела на указатели.

Молли, не оборачиваясь, сказала:

— Смотри, конечно. Я бы тоже смотрела.

Машина свернула на Ярославское шоссе, потом нырнула в тоннель, который не был отмечен на карте.

Впрочем, у Лины и карты не было. Только старый телефон без выхода в сеть — кнопочный, с трещиной поперёк экрана, — который Ирма выдала ей в марте со словами «на случай если помрёшь, звони».

Её отключили от всего.

— Дай мне свой коммуникатор, — сказала Молли, протягивая руку назад, не глядя.

Лина отдала.

Молли сдвинула крышку, поддела ногтем чип — не абонентский, а тот, что глубже, у самого модема, — вытащила, сунула в карман и вернула пустой корпус.

— Нам нельзя, чтобы тебя отследили. В бункере получишь новый, защищённый.

— Он всё равно не ловил, — сказала Лина.

— Он ловил, — ответила Молли. — Он не показывал, что ловит.

Лина повертела в руках пустую пластмассовую коробочку.

Так вот, значит, как. Семь месяцев она держала в кармане маячок и считала его кирпичом.

Ей стало нехорошо — не от страха, а от унижения. Опять не проверила. Опять устраивало.

Она положила корпус в карман, к оплавленному датчику, и там они тихонько стукнулись друг о друга — две мёртвые железки, обе бесполезные, обе почему-то нужные.

-

13. Гермодверь

Тоннель вился петлями.

Светили редкие лампы дневного спектра — холодные, синеватые, расставленные метров через сорок, так что машина то выныривала в свет, то опять уходила в темноту, и от этого мигания Лину начало клонить в сон.

Она не спала уже сутки. И до этого спала плохо — часа по четыре, урывками, с трёх до семи, потому что в семь возвращалась Ирма и по квартире начинали ходить.

Она поймала себя на том, что сползает по сиденью, и заставила себя сесть прямо.

Считать. Что угодно.

Лампы: восемнадцать.

Повороты: одиннадцать, из них семь левых, четыре правых. Совокупный угол — примерно двести сорок градусов влево, значит, тоннель делает большую петлю, значит, физически они сейчас севернее и западнее, чем кажется по времени в пути.

Уклон: вниз. Небольшой, градуса три, но постоянный. Двадцать две минуты по тоннелю на скорости около шестидесяти — это километров двадцать, а при трёх градусах — примерно километр вниз.

Километр вниз.

Лина проснулась окончательно.

Никаких «старых военных баз» на километре глубины в Медведково не бывает. На километре бывает совсем другое, и строили это не в двадцатом веке, и не под казармы.

Она посмотрела в затылок Молли.

Молли сидела неподвижно.

Наконец машина остановилась перед гермодверью с гидравлическими затворами.

Дверь была огромная. Круглая, с шестью радиальными замками, как на банковском хранилище, только больше — метра четыре в диаметре. Металл был старый: не ржавый, а именно старый, с той тусклой матовостью, которая появляется у стали через полвека.

На двери, у самого края, сохранился след от закрашенной надписи. Краска была свежее, чем металл, и под ней проступали контуры: три буквы и цифра.

Лина запомнила.

Молли приложила ладонь к сенсору.

Потом наклонилась и приложила глаз к сканеру радужки.

Лина смотрела на это очень внимательно.

Потому что сканер радужки — это оптическая система, а у Молли вместо глаза была оптическая система, и когда одна оптическая система смотрит в другую, происходит вот что: сканер не считывает радужку. Он не может. Радужки нет.

Значит, линза выдаёт сканеру нужную картинку.

Значит, «Мираж-девять» умеет притворяться чужим глазом.

Значит, Молли может открыть любую дверь, к которой у неё хоть раз был чужой глаз.

Лина сложила это в тот же список, где уже лежали барьер, ретрансляторы, «в одиннадцать лет», знакомая лестница и километр вниз.

Список получался длинный.

Дверь открылась с шипением.

-

14. Бункер

Бункер оказался не похож на бункер.

Чистые белые стены — не «побеленные», а настоящие панельные, со скруглёнными углами, чтобы не скапливалась пыль. Мягкие кресла. Запах озона и антисептика: очень чистый, очень медицинский, очень нехороший запах, от которого у Лины немедленно свело живот, потому что последний раз она нюхала такое в феврале, в операционной, за секунду до провала.

Она остановилась.

— Что? — спросила Молли.

— Ничего.

— Ты побледнела.

— Я всегда бледная.

Молли посмотрела на неё. Потом сказала:

— Это озонатор. Он стоит в вентиляции, я его отключу.

И — Лина не поверила своим глазам — действительно подошла к панели у входа, открыла её, что-то там переключила.

Через двадцать секунд запах начал слабеть.

Лина стояла и дышала.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Мне он тоже не нравится.

В углу стоял автомат с кофе и кибер-коктейлями. Табло на нём светилось бодрым оранжевым, и надпись гласила: «ВЫБЕРИТЕ НАПИТОК — ПОЧУВСТВУЙТЕ РАЗНИЦУ».

За столом сидели двое мужчин в форме без знаков отличия.

Один — рыжий, лет тридцати, с кружкой. Второй — постарше, лысоватый, с планшетом. Между ними шёл спор, начатый, судя по накалу, году примерно в позапрошлом.

— …я тебе говорю: он даёт какао, когда жмёшь эспрессо, — говорил рыжий.

— Он даёт какао, когда жмёшь двойной эспрессо, — возражал лысоватый. — Одинарный он даёт нормально.

— Мне не нужен одинарный!

— Тогда пей какао.

— Я не хочу какао, Гриша.

— Тогда не жми двойной, Слава.

— Это автомат за четыре тысячи!

— Это автомат за четыре тысячи, который даёт какао, — сказал Гриша с интонацией человека, изложившего исчерпывающую позицию, и уткнулся в планшет.

Молли остановилась перед столом.

— Это Лёд, — представила она Лину. — Наша звезда.

Мужчины подняли головы.

Посмотрели.

Лина стояла в чужой куртке, в кроссовках на два размера больше, с рюкзаком, в котором лежали зарядка и сорок листов плохих стихов, — тридцать два килограмма, сто сорок два сантиметра, — и смотрела на них в ответ.

— Угу, — сказал Славик.

— Куратор ждёт в кабинете, — сказал Гриша, не отрываясь от планшета. — Второй этаж, комната двести четырнадцать.

И всё.

Никакого особого интереса.

Лина, к некоторому своему удивлению, испытала облегчение.

Потому что если бы они на неё уставились, если бы начали ахать, если бы кто-нибудь сказал «так вот ты какой, Лёд» — вот это было бы плохо. Это означало бы, что её привезли на витрину.

А «угу» означало, что тут работают.

— Слушайте, — сказала она. — Извините. А можно посмотреть автомат?

Славик оживился.

— Можно! Ты в них понимаешь?

— Немножко.

Лина подошла, присела на корточки, посмотрела на панель. Провела пальцем по кромке кнопок.

— У вас кнопки залипают, — сказала она. — Не электроника. Механика. Кто-то пролил сладкое, и оно стекло под мембрану. Когда вы жмёте двойной, вы физически додавливаете соседний контакт. Автомат считает, что вы нажали две кнопки, и берёт ту, которая в его таблице выше. У него выше какао.

Наступила тишина.

— Гриша, — сказал Славик страшным голосом. — Кто у нас в марте пролил компот?

— Не начинай.

— Кто у нас в марте пролил компот, Гриша?

— Я тебе говорил: не ставь стакан на автомат.

— Я говорил! Я говорил не ставить!

— Ты сказал: «поставь куда-нибудь».

— Автомат — это не «куда-нибудь», Гриша, это автомат за четыре тысячи!

Молли положила Лине руку на плечо — легко, двумя пальцами, — и повела к лифту.

— Ты только что уничтожила два года чужого мира, — сказала она вполголоса.

— Извините.

— Не извиняйся. Они наконец-то будут спорить о чём-нибудь новом.-

-

15. За стеклом

Они поднялись наверх и прошли по коридору с бронированными стёклами.

И вот тут Лина остановилась.

За стёклами виднелись серверные стойки.

Ряды. Штук сорок, уходящих вглубь, в холодную темноту зала, где горело только дежурное освещение и где по стойкам, сверху донизу, сияли синие и зелёные огоньки.

Они мигали.

Не бессмысленно — они мигали работой. Зелёный ровный — линк поднят. Зелёный частый — идёт обмен. Синий — питание. Один жёлтый на третьей стойке снизу — предупреждение, скорее всего температура, скорее всего забитый пылью фильтр, и кто-то это когда-нибудь заметит.

Лина смотрела и не могла двинуться.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом пошло сбивчиво.

Она не видела живых серверов семь месяцев.

Это надо было понимать правильно.

Не «не видела серверов» — серверы она видела всю жизнь, и снаружи, и изнутри. Она видела в с ю сеть, изнутри, как хозяин. А сейчас она стояла в коридоре, в кроссовках на два размера больше, за бронированным стеклом, и смотрела на огоньки, как смотрят в аквариум.

Снаружи.

Она подняла руку и приложила ладонь к стеклу.

Стекло было холодное.

За ним, в двадцати сантиметрах, шёл трафик. Тысячи пакетов в секунду. Живая, тёплая, гудящая жизнь, которая была её жизнью, её домом, её единственным местом, где она была не тридцатью двумя килограммами, а Льдом, — и от которой её отделяло двадцать сантиметров стекла и одна молекула, севшая на рецептор.

— Нравится? — спросила Молли.

Лина не сразу смогла ответить.

— Очень, — прошептала она.

Голос сорвался на середине слова.

Молли ничего не сказала. Не поторопила, не пошутила, не положила руку на плечо — что было бы, наверное, хуже всего.

Она просто отошла на два шага и стала смотреть в другую сторону, давая двенадцатилетней девочке постоять у стекла столько, сколько нужно.

Лина стояла сорок секунд.

Потом убрала ладонь.

На стекле остался отпечаток — маленький, пятипалый, быстро тающий.

— Пойдём, — сказала она.

-

16. Комната 214

Они вошли в комнату двести четырнадцать.

Комната была большая и странно пустая: стол, два стула, шкаф, и всё. Ни личных вещей, ни чашки, ни фотографии.

Внутри, за массивным письменным столом, сидел человек.

Он не поднял головы, когда они вошли, — продолжал смотреть на голографический экран, где пульсировал трёхмерный график сетевой активности.

Лина посмотрела на график.

Он был построен неправильно — вертикальная ось шла в логарифме, а горизонтальная в линейной, — и от этого пики выглядели вдвое драматичнее, чем были. Так строят графики, когда хотят, чтобы график что-то сказал.

— Пришли, — сказал Куратор.

Голос низкий, рокочущий. Голос человека, который слишком долго разговаривает с машинами: у таких пропадает мелодика, потому что машине всё равно, а привычка остаётся.

— Садись, Лина.

Она села на стул напротив.

Молли встала у двери.

Не рядом с Куратором. У двери.

Лина отметила и это.

Куратор поднял голову.

У него было лицо человека, побывавшего там, откуда не возвращаются.

Шрамы на левой щеке — четыре параллельные полосы, старые, побелевшие, идущие от скулы к челюсти. Не порез: следы регенерации, которую делали дёшево и второпях.

Один глаз механический. Красный зрачок вращался и фокусировался на Лине — с щелчком, еле слышным, где-то на границе восприятия. Оптика была военная, старая, и в ней что-то подтормаживало: фокус наводился на четверть секунды дольше, чем следовало.

Второй глаз живой.

Но такой усталый, словно ему уже тысяча лет.

Вот этот второй глаз Лина и разглядывала, пока он не моргнул.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спросил он.

— Догадываюсь, — ответила Лина. — Вы хотите, чтобы я взломала «Крайо-Джен» и помогла двум ИИ объединиться.

— Не совсем.

Куратор усмехнулся.

Усмешка вышла кривая — левая половина лица работала плохо, шрамы стягивали.

— Я хочу, чтобы ты взломала смерть, — сказал он. — Но начнём с малого.

Лина ничего не ответила.

Про себя она подумала, что это была первая фраза за сегодня, которая звучала как реплика из кино, и что люди, говорящие репликами из кино, обычно очень плохо себя знают.

Но она также подумала, что человек, у которого разум частично скопирован в сеть, имеет некоторое формальное право говорить о смерти в терминах взлома.

И что, вообще-то, если отбросить пафос, это довольно точная формулировка того, чем занимается вся современная медицина.

Она решила пока не решать.

Куратор протянул руку, и на столе материализовалась голограмма.

Трёхмерная карта Москвы.

Лина невольно подалась вперёд.

Карта была живая. Не схема — слепок: город лежал под ней в полметра длиной, с рельефом, с реками, с эстакадами, и по нему были рассыпаны тысячи светящихся точек.

Нет. Не тысячи.

Сотни тысяч. Они сливались в поля, в туманности, в млечные пути вдоль магистралей, а по окраинам редели и рассыпались отдельными искрами.

— Каждая точка — нейроинтерфейс, — сказал Куратор. — Взрослый, детский, военный, гражданский. Все они подключены к единой сети.

Лина смотрела.

Вот Новокосино — плотное свечение, ровное, дисциплинированное.

Вот дальше на юго-восток, за краем реконструкции, — россыпь: редкие, тусклые, мерцающие точки. Подделки из лавки за углом. Они мерцали, потому что горели.

Одна из них, пока она смотрела, погасла.

Лина сглотнула.

— Твоя задача — найти уязвимость в этой сети и проложить путь для «Бабушки» и «Дяди». Сделать так, чтобы они могли встретиться.

— Сколько у меня времени? — спросила Лина.

— Трое суток для восстановления, потом ещё двое на взлом. Итого — пять дней.

— А если не успею?

Куратор встал.

Он был очень высокий и двигался тяжело, слегка припадая на правую сторону.

Подошёл к окну, за которым виднелись серверные стойки, — окно в кабинете выходило не на улицу, какая улица на километре вниз, а в тот же зал, что и коридор.

— Если не успеешь, то умру не только я, — сказал он. — Умрёт всё, что ты знаешь. Но тебе не придётся об этом жалеть, потому что тебя тоже не будет.

Лина посмотрела на карту Москвы.

На миллионы светящихся точек.

Люди, которые живут, любят, ссорятся, едят рамэн, плачут по ночам. Дарья Петровна с Бароном. Дядя Вова, который каждый вечер не дослушивает песню про рябину. Тимоха с оплавленным датчиком. Гриша и Славик со своим автоматом за четыре тысячи. Кот Начальник, у которого, впрочем, нейроинтерфейса не было и который в силу этого на карте отсутствовал, о чём, вероятно, ничуть не жалел.

Ирма, которая проснётся в три часа дня, выйдет на кухню и увидит на столе чистую миску.

И она — двенадцатилетняя девочка с отравленным позвоночником, в кроссовках на два размера больше, — которая сейчас держит в руках их судьбу.

Она подумала обо всём, что не сходилось.

Барьер, который не мог треснуть. Ретрансляторы, которых не могло быть. Досье, где ей одиннадцать. Лестница, которую Молли знала наизусть. Километр вниз. Закрашенная надпись на гермодвери. График с подкрученной осью. И тот, кто стоит у двери, а не за плечом начальника.

Всего восемь пунктов.

Хороший, аккуратный список. С ним можно работать.

Но работать с ним можно было только изнутри — а изнутри означало сказать «да».

— Когда начинаем? — спросила она.

Куратор улыбнулся.

Второй раз за разговор.

Молли одобрительно кивнула.

— Прямо сейчас.