Почему бы нет? (гет)

Как оказалось, верных друзей, острой шпаги и сильных ног недостаточно для того, чтобы одержать победу над противником, в два раза превосходящим числом детей мушкетёров. К сожалению, Жаклин осознала это только будучи привязанной к столбу в подвале в ожидании неминуемой смерти. Горел фитиль, было душно и жарко, волосы падали на лоб, несмотря на то, что Жаклин ещё на корабле коротко остригла их — всё время прятать пучок под шляпой невозможно, а сохранить сходство с юношей необходимо. Теперь её светлые вьющиеся пряди не доходили до плеч, но это не мешало им лезть в глаза — Жаклин приходилось то и дело встряхивать головой, отбрасывая их. Совсем не к месту и не ко времени вспомнилось, что так же делал капитан Леон.

Он каким-то образом сумел добраться до таверны почти одновременно с ними, сойтись с верной пособницей Кольбера Луизой де Круаль и выкрасть королевские сокровища через окно. Сверху доносился звон шпаг — наверное, это гвардейцы сражаются с монахами, а их капитан в это время увозит ларец с драгоценностями всё дальше и дальше. Он попадёт во Францию, несомненно, попадёт, но в руки Кольбера, и увидит ли его когда-нибудь несчастная Анна Австрийская...

Жаклин снова мотнула головой, откидывая волосы. Как глупо, должно быть, думать о мелких неудобствах на пороге мучительной смерти, но ей хотелось в последний раз взглянуть на своих друзей. Впрочем, вряд ли это зрелище могло быть утешительным — Анжелика, испытывая поистине танталовы муки, билась в верёвках, пытаясь дотянуться до висевшего перед ней окорока, Анри, уже не пытаясь высвободиться, что-то говорил Жаклин, пытался в чём-то признаться, но она не слушала. Рауль... где же Рауль? Теплилась слабая надежда, что он жив, что он проберётся в подвал и освободит их, но в глубине души Жаклин понимала, что граф де Ла Фер убит или тяжело ранен, иначе бы он давно пришёл.

Оставалась ещё надежда, что гвардейцы победят в схватке с монахами, спустятся в подвал и освободят пленников, но если и так, то ничего хорошего их не ждёт — лишь попадут из одного плена в другой. Жаклин с тоской посмотрела на дымящийся фитиль и прикрыла глаза. В последние минуты жизни надо подумать о чём-то хорошем...

— Жак! — снова окликнул её Анри, но она, не открывая глаз, покачала головой.

— Не надо, Анри, не говори ничего. Просто помолчи, прошу, — на последних словах голос сорвался, и она замолчала. Нет, плакать нельзя, ни в коем случае. Она не умрёт в слезах, она встретит смерть мужественно, пусть никто и не узнает о её героизме. Интересно, Леон расстроится, узнав о её смерти?

... Когда среди шума наверху послышался один голос, хриплый и такой знакомый, что у Жаклин защемило сердце, она сочла это предсмертным видением. Голос приближался, а затем дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла высокая статная фигура, но и тогда Жаклин не поверила своим глазам.

— Отец, — прошептала она, поднимая голову. Он пришёл за ней, значит ли это, что её мучения скоро закончатся? Или они уже закончились, и все они — она сама, Анри, Анжелика и так неожиданно очутившиеся в подвале отцы-мушкетёры — уже мертвы?

Осознание вернулось лишь тогда, когда д’Артаньян стал развязывать верёвку, — вернулось острой болью в затёкших запястьях. И Жаклин поняла, что она жива — ведь мёртвые не могут испытывать боль, не так ли?

* * *

Очевидно, Фортуна всё-таки сопутствовала им — иначе как объяснить то, что все они остались живы и, если не считать раны Рауля, нанесённой кинжалом, целы и невредимы? Молодой граф, пусть и был очень бледен, но решительно заявил, что сможет продолжать путь и не останется в стороне от основных событий. Таким образом, в дальнейший путь они отправились ввосьмером — мушкетёры и их дети.

Жаклин подумала, что она навсегда запомнит этот краткий миг счастья, когда они все неслись по залитой солнцем дороге, и дети не могли наговориться со своими отцами, насытиться их словами, впитать их, как воду. Но он закончился, этот миг, очень быстро, как и всё хорошее, и на дороге перед ними, как из-под земли, появился капитан Леон.

Тогда Жаклин решила, что она его ненавидит — за попытки поймать детей мушкетёров, за то, что он не захотел спасти её из подвала (хотя разумом она понимала, что у капитана для этого не было ни возможности, ни причин), за то, что сейчас препятствует им. Она не разделяла весёлости отцов-мушкетёров, не понимала их смеха и быстрым движением выхватила шпагу из ножен.

— Отец, позвольте, я его заколю! Мне надоела его мерзкая рожа!

Едва произнеся это, она поняла, что совершила ошибку — Леон расхохотался:

— Она не казалась вам такой мерзкой, когда вы целовали меня, верно?

— Что? — вскинулся Анри.

— Целовала? Когда? — ахнула Анжелика, зачем-то спрыгивая на землю, и даже измученный Рауль, казалось, был удивлён. Что касается Жаклин, то она вспыхнула и готова была уже соскочить с седла вслед за Анжеликой, но её остановил отец, казалось, совершенно не удивлённый словами капитана:

— К сожалению, один из нас — его отец! — шепнул он и усмехнулся, довольный изумлением дочери. Жаклин ахнула громче Анжелики, но пока она пыталась что-то сообразить, дочь Портоса уже всё решила. Она метнулась к капитану и, прижимая к груди морду его лошади, стала умолять послушать д’Артаньяна и уйти с дороги. Жаклин, немного придя в себя, закатила глаза... и в изумлении распахнула их, когда Леон спешился и отошёл вместе с лошадью в сторону, напоследок крикнув путникам что-то насмешливое.

Позже Жаклин пережила ещё несколько неприятных минут, рассказывая спутникам про поцелуй. Она не знала, что её смущало больше — что она утаила это от друзей или что отцы-мушкетёры, пребывая в бесплотном состоянии, всё видели.

Друзья восприняли её рассказ по-разному. Анри как будто помрачнел, притих и отъехал в сторону, больше не участвуя в общем разговоре, Рауля её история просто позабавила, а вот Анжелика... В её глазах загорелся нехороший огонёк, и она, подъехав к Жаклин поближе, начала с жаром обсуждать капитана Леона.

— А он не так уж и плох, верно? — спросила она, наклоняясь с седла. — Он храбрый — выехал в одиночку против всех нас!

— По-моему, просто дурак, — буркнула Жаклин и покосилась на отца. Он сказал, что один из мушкетёров — отец Леона: правда это или же шутка? Она взглянула на отца совсем другими глазами, подумала о его долгой жизни, о множестве женщин, с которыми он встречался, внимательнее пригляделась к нему... и решительно отмела эту мысль. Но если не её отец, то кто же тогда? Арамис — и тогда Леон — убийца собственного отца? Или же д’Артаньян сказал первое, что пришло в голову, лишь бы остановить дочь?

— Он упорный, ведь он выследил нас до самой таверны и забрал-таки сокровища! — тем временем вдохновенно продолжала Анжелика.

— С помощью де Круаль, — добавила Жаклин и посмотрела на подругу. — Ты так его хвалишь, что можно подумать, будто ты влюбилась в него!

— Что? Я? О нет! — и дочь Портоса звонко рассмеялась. — Я всего лишь хочу сказать, что он не так уж плох, верно? Смел, хорош собой, — тут Жаклин хмыкнула, — прекрасно ездит верхом, прекрасно фехтует... И потом, вы с ним целовались, — добавила она уже совсем бессвязно, но Жаклин поняла, к чему она клонит, и вспыхнула пуще прежнего.

— Ты думаешь, я в него влюблюсь? — она увидела, как лицо Анжелики озарилось надеждой, и разозлилась ещё больше. — Да ни за что! Только в романах смертельные враги влюбляются друг в друга.

— И всё же он нас спас, — гнула своё Анжелика. — Если бы он вовремя не вытащил ларец, эти ужасные монахи перерезали бы нас всех в том подвале!

— Не думаю, что он был озабочен нашим спасением, — сухо заметила Жаклин. — Анжелика, тебя слишком сильно ударили по голове, и теперь тебе в голову приходят странные фантазии.

Анжелика нахмурилась, тронула коня и отъехала к своему отцу. А Жаклин д’Артаньян осталась наедине со своими мыслями, надо признать, совсем невесёлыми.

* * *

К моменту следующей встречи с Леоном Жаклин уже готова была закипеть от невыплеснутой злости. Их со всех сторон окружали гвардейцы, драгоценное время уходило, отца никто не желал слушать, а тут ещё и Анжелика со своими странными предположениями, и поразительное спокойствие старших мушкетёров... Было от чего сойти с ума.

Но когда появился капитан, всё изменилось. Все загадки были разгаданы и объяснялись до обидного просто. Счастливая Анжелика обнимала новоприобретённого брата, гвардейцы, следуя приказу маршала Франции, стремительно расходились, отцы-мушкетёры собирались в дальнейший путь, а Жаклин всё никак не могла понять, почему же она чувствует облегчение и даже радость. Она ведь должна ненавидеть капитана... или нет, раз он теперь один из них? Впрочем, неважно, она всё равно не может его ненавидеть и от этого ненавидит себя. Утешало одно — по крайней мере, она не целовалась с собственным братом.

Они уже достаточно много проехали, и берег скрылся вдали, когда Жаклин наконец-то сняла шляпу и, с наслаждением подставив голову встречному ветерку, потрепала слежавшиеся волосы. И надо же было капитану Леону именно в этот момент подъехать к ней.

— Вы остригли волосы, — заметил он, и Жаклин послышалось сожаление в его голосе. — Они у вас теперь короче, чем у меня.

— А что ещё мне было делать? — огрызнулась она. — Вы забрали у меня парик и ленту, а мне надо было как-то изображать юношу. Кстати, раз уж мы с вами на одной стороне, не хотите вернуть мне мои вещи?

— Нет, — усмехнулся он, — это мои трофеи. Вам и с короткими волосами неплохо.

— Спасибо за комплимент, — процедила она, — но, пусть мы и на одной стороне, мне всё ещё хочется проткнуть вас шпагой.

— Какая вы злая, — и снова эта усмешка! — А я-то всё время после той встречи на берегу думал о вас...

— Не думаю, что вам было очень скучно в пути... особенно после похищения сокровищ, — ядовито произнесла Жаклин. Леон, слава Богу, перестал улыбаться.

— На де Круаль намекаете? Да она послала меня прочь, едва мы отъехали от таверны!

— Так вам и надо, — ввернула Жаклин.

— После того, как ларец попал к ней, я был ей больше не нужен, и она от меня избавилась — по совету де Жюссака, не иначе... Странно, что она не пустила мне пулю в лоб…

— Очень жаль.

— Послушайте, за что вы меня так ненавидите? — вскинулся Леон. — Это не я вас целовал на берегу. Я не убивал вашего отца, не запирал вас в подвале, не бросал вам в глаза песок... А может, вы просто ревнуете меня к де Круаль? — и он снова усмехнулся.

— Ревную? Вас? — Жаклин рассмеялась, но смех вышел чересчур сухим и деланным. Да что, они с Анжеликой сговорились, что ли? — Не воображайте, что каждая из немногих женщин, которая не побрезговала вас поцеловать, в вас влюблена! Вы... Вы просто заносчивый, скудоумный, небритый мужлан!

Леон так сверкнул глазами, что она схватилась за шпагу, но он сумел удержать себя в руках.

— Некогда было бриться, — он провёл рукой в перчатке по лицу, отвёл в сторону падающие на лоб спутанные пряди. — И насчёт немногих женщин вы ошибаетесь. Приятно было перекинуться парой слов, — он холодно кивнул и направил лошадь к отцу и Анжелике.

Жаклин вздохнула и потрепала своего коня по шее, успокаивая и его, и себя. В глубине души она уже сожалела о своём порыве. И надо же ей было такое сказать! Хотя, по правде говоря, Леон сам виноват. Не надо было шутить про ревность, и отпускать комплименты по поводу её волос, и вообще пытаться вызвать её на откровенный разговор. И почему его больше всего задело слово «небритый»?

— Мужчины, — пробормотала Жаклин. — Никогда не знаешь, что у них на уме.