Курортно-полицейская сказка (гет)

Беззвучно рыдать в каком-то безлюдном закутке, ссутулившись и теребя в руке пластиковый василек на резинке, стягивающей косу, — не ново для Марьи Ивановны Ильиной. И быть при этом в полном одиночестве — тоже.

С мальства Марьюшка росла «богатырёнком». Да, именно «богатырёнком» — пухленьким рыженьким сорванцом с деревянной казачьей шашкой наперевес. Длинная (до самых её миленьких «ранеточных» пяточек) коса — вот то единственное, что помогало её различить в толпе мальчишек.

Косу Марья растила сперва, потому что дедушка Илья Иваныч — потомственный казак, настоящая глыба (во всех смыслах), непререкаемый авторитет не только в семье, но и среди односельчан и сослуживцев за выдающиеся моральные качества и мудрость — по христианскому обычаю велел родителям не трогать волосы внучки:

— Девицу Богородица всегда за косу вытащит, — так говорил дедушка, поглаживая свою наследницу по рыжим вихрам, а она млела как цыплёнок.

А потом коса стала для Ильиной символом женственности, которой Марьюшке стало сильно недоставать в подростковом возрасте. Долговязая веснушчатая девочка, не по годам физически развитая, но какая-то неуклюжая и чересчур эмоциональная, часто оказывалась героиней школьных анекдотов, которые становились всё более колкими и даже злыми, когда настала пора «первой любви»…

Первая любовь случилась у всех её сверстников, но не у самой Марьюшки. Мальчишки её просто боялись, а девчонкам нравилось язвить и перемывать кости. Именно тогда Марья Ивановна поняла, что хороших друзей у неё вовсе нет. И что она катастрофически одинока, а, значит, делиться своими переживаниями с кем-либо было просто глупо.

И хоть сама Марья понимала, что её нежное сердечко вовсе и не собирается трепетать при виде окружающих её будущих мужчин… Всё равно было ужасно обидно и больно. За «комплементы» вроде: ты как баба на чайнике в этом платье. За едкие прозвища «Кобыла семижильная» или «Курица глупая». За то, что на школьных дискотеках никто не приглашал её танцевать. Но вот физрук, когда ему нужны были «ребята покрепче» всегда выпрашивал именно Марью.

Но, несмотря ни на что, Марьюшка не озлобилась. Да, обидно было, но она умела легко и почти мгновенно прощать и забывать. Ведь великодушие и милосердие были вложены в Марьюшкино сердечко самим Господом Богом, как говорил дедушка.

И на страже этого благодатного сердца всегда была неимоверно дружная семья — папа, мама и даже непослушная и острая на язык с малолетства Софьюшка. Именно семья научила её бескорыстно любить и верить, быть храброй и справедливой для ближних, верной долгу и Родине.

Семья — вот настоящее сокровище для Марьи Ивановны. Сокровище бесценное и вечное, которое необходимо защищать всей душой.

И желание это только усилилось, когда Марья с каждым годом отчётливей и отчётливей начала осознавать, что чёрные тучи заговоров, зависти и ненависти сгущаются над гнездом Ильиных.

Слишком уж хороши были в своём деле супруги Ильины. Слишком многим не давали вершить «тёмные делишки». И оттого их всеми силами пытались устранить. Клеветой через прессу. Мол, коррупционеры и «оборотни в погонах». Заговорами в высоких кабинетах. Были и среди сослуживцев те, кому успех Ивана и Василисы был поперёк горла. И покушениями. Марья прекрасно помнила огромные ожоги на спине и руках отца, оставшиеся после того как его хотели сжечь заживо в какой-то избушке. Или пулевые ранения в спине у мамы, после которых она долго восстанавливалась, просидев год с лишним в инвалидном кресле.

А ещё попытки украсть Софью или подставить саму Марью…

А тот день, когда её — ещё офицера — следственный комитет вызвал на место треклятой аварии, она не то что запомнила, но до сих пор продолжает видеть в кошмарах почти каждую ночь. Как и Софья, которую Марья тогда в каком-то беспамятстве, забрав из школы, не отвезла домой, сразу помчавшись на место трагедии.

Как же Марья себя потом корила за это, понимая, насколько сильно посттравматическое расстройство изменило Софью! Которая из беззаботной и улыбчивой девочки превратилась в жуткую бунтарку и даже несколько циничную особу, спасающуюся от внутренней тревоги и злости желанием реализовать свои амбиции, в которые верил только один человек — Иван.

Но именно Софья помогла Марье не сойти с ума. Протестные настроения младшей сестры и её бесконечные хулиганские выходки, из-за которых даже случались конфликты с органами опеки, всегда держали Марью в тонусе. Ради того, чтобы сохранить то немногое, что осталось от счастливых времён, старшая Ильина трудилась в три — а то и в десять раз! — больше кого бы то ни было.

Ведь именно в старшей сестре Соня видела наследие своего отца. Марья тогда поняла: если она сломается и бросит службу в полиции, на которую пришла только-только после окончания Академии МВД, или если будет отпихиваться от друзей семьи, которые наперебой извинялись перед девушкой за то, что что-то вовремя не сделали, или если выбросит в помойку форму и уголовный кодекс — она покажет Софье, что мир рухнул окончательно.

И идеалы родителей — и всего их благородного казачьего рода Ильиных — оказались ложью. А, значит, офицерское служение Ивана и Василисы и... Их конечная жертва — сущая бессмыслица, доказывающая, что в жизни смысла нет вовсе. Нет справедливости. Нет Правды.

Но ведь это не так! Как бы ни было плохо — это не так!

А потом Марья увидела статьи о том, как Фёдор Сергеевич расследует дело «Безликих». Упорно, даже отчаянно.

Он всегда вдохновлял её своим благородством, силой духа и рвением! Вдохновил и тогда…

И молодая оперативница начала (как примерная ученица и последовательница) копошиться в материалах дела… В архивах.

Чтобы что-то понять. Чтобы прекратить всевозможные «желтушные» пересуды. Чтобы разобраться: с чем и кем на самом деле боролись подполковник и капитан Ильины. Кто виноват в аварии. И действительно ли исход этой аварии был трагическим. И, в конце концов, девушка пришла к выводу: родители живы, а всё произошедшее — спектакль, чтобы отвести угрозу от своих беззащитных дочерей и продолжить «охоту» на бандитов подпольно.

Да, другим это казалось невероятным, но вот сёстры Ильины ухватились за эту версию как за последнюю надежду и спасительную соломинку, вернувшую их к жизни. Софья снова начала улыбаться и озорничать и даже искренне влюбилась в хорошего паренька-ровесника — художника Дениса Данилова из Москвы, с которым познакомилась на летнем фестивале для творческой молодёжи. А Марья немного успокоилась и даже смогла снова спать ночью с открытым окном и без шокера под подушкой.

Но потом пришло понимание, что бандиты всё же могут продолжить покушаться на них с сестрой.

И именно поэтому, как только появилась возможность отправить Соню подальше от Сочи и полицейских дел — в Москву, Марья даже не стала возражать, настояв только на том, чтобы вместе с Софьей полетела и их проверенная и пробивная тётушка-нянюшка Светлана Тихоновна Зерцалова.

Именно на её машине сёстры Ильины, безбожно проспав (что удивительно при их-то хронической бессоннице!) примчались в аэропорт растрепанными, взвинченными и едва-едва понимающими, куда вообще надо бежать, чтобы попасть и прилететь куда планировали…

Марья шмыгает носом и смеётся, вспоминая неимоверно потешные нянюшкины ахи-охи-вздохи, под которые та практически катилась по терминалу, обвешенная сумками со всем, что только можно было взять из дома. Марья вытирает свои слёзы, вспоминая, как ласково стирала мокрые дорожки с румяных от бега щёк Сони, которая вдруг поняла, как ей тяжело расставаться с действительно любимой старшей сестрой. Марья встаёт на ноги, испытывая практически то же чувство опустошения, как тогда, когда она видела, как самолёт отрывается от земли…

— Всё нормально? — спрашивает подвыпивший Нарэк, пришедший в укромную подсобку только для того, чтобы выудить припрятанную отцом бутылку коньяка из всеми забытого шкафчика. Но Ильина к тому времени уже взяла себя в руки. — Ты чего тут прячешься? От цыгана? — говорит он это с явной усмешкой.

Но девушка знает, что при всём сарказме Нарэк не будет глумиться над ней по-настоящему. Всё-таки они вместе выросли и были друг другу как родные.

— Или от москвича? — вдруг говорит он многозначительно. И Марья напрягается. — Просто вы вдруг начали целоваться, а Диана мне такая: «Я так и знала! Женская интуиция не подводит!»

— Ты чего хотел, Адамян? — устало-раздражённо говорит девушка, совсем не в силах спорить.

Нарэк подходит к ней, немного пошатываясь, и совершенно по-приятельски говорит:

— Ты же послезавтра дежуришь? Можешь мне ключи от своей хаты дать по-братски? Я с одной курортницей из Москвы познакомился, ты б её видела! Во — видишь? — указывает он рассеяно в окно. — Тигрица белая. Жанетта.

— Вон та губолицая? — повернув голову в сторону очередного псевдолюбовного интереса одноклассника, фыркает Марья. — Нет. — решительно отсекает она. — Мой дом тебе — не гнездо разврата.

— Ай, говоришь как мой отец! — машет рукой Нарэк, а потом приближается к однокласснице совсем близко, заглядывая своим пьяными щенячьим глазищами в её — трезвые травянисто-зелёные. — Ну, Маррриам! — и практически падает на неё, не удержавшись на ногах, но девушка ловко его подхватывает.

— Нэт! — с деланным кавказским акцентом повторяет она. — К тому же, вряд ли твоя пиявица — любительница паркура.

— В смысле?

— У меня на входной двери замок сломался. — выдыхает Марья. — Бабуленция так странно дом строила — одна-единственная входная дверь, а окна на первом этаже не открываются. Мы уже две недели с Соней выходим и входим через окно в моей спальне, оттуда — на крышу бани, а уж с неё по лесенке… И наоборот. — говорит она, недовольно кивая на свою затянутую фиксатором ногу. — Видишь, я голеностоп потянула сегодня.

— Фига ты супер-ниндзя! — поджимая губы, с насмешливым восхищением отзывается Нарэк, всё ещё как бы приобнимая Марью за плечи. — Тогда, может, в баню пустишь? — с новой надеждой предполагает он.

— Ага, — почти обречённо кивает Ильина. — Иди в баню, Адамян! Не парь меня!

И она аккуратно отстраняет расстроенного одноклассника от себя и стремительно выходит из подсобки. Поворачивает в сторону кухни. И врезается в крепкую грудь Фёдора Сергеевича.

Марья чувствует, как его тёплые руки осторожно держат её предплечья. И его пульс под её ладонями. Лейтенант и капитан замерли и смотрят в глаза друг другу пристально, как-то осторожно-ошеломлённо, как-то…

— Я… — Соловьёв отчего-то мягко-снисходительно ей улыбается. — Я посуду отнёс на кухню.

— Хорошо, — неловко кивает Марья и, высвободившись из его объятий, убегает, не забыв мельком взглянуть на мужчину-идеал ещё разок. — Я вымою.

И она действительно перемыла все имеющиеся чашки-плошки-ложки. Причём очень старательно, натирая блюдца почти до зеркального блеска. Но, заглядывая в это «зеркало», она видела не себя, а небесные очи своего Сокола…

«Ничего он не мой!» — снова спорит с подсознанием Марьюшка, жутко злясь на саму себя.

И тут зажужжал мобильный. Это Диана прислала фото «примирительного (и очень целомудренного, кстати!) поцелуя» между товарищем капитаном и красной как солнце товарищем лейтенантом. Но со стороны тот поцелуй, действительно, выглядел будто вот-вот… Вот-вот перерастёт во что-то очень чувственное. Получается, хорошо, что Мико прервал их звонком? Получается… Тогда почему же Марье так паршиво, словно её бессовестно обокрали?

Девушка робко касается мокрыми пальцами своих немного пересохших губ, вспоминая то мимолетное касание губ тёплых. Губ капитана Соловьёва. Этого надутого павлина. Кичливого увальня. Страуса ощипанного… Финиста. Ясного Сокола.

А кто она? Это Марья Ивановна прекрасно знала… И за весь день ей успели неоднократно напомнить. Даже Фёдор Сергеевич.

«Мужик в юбке, а не девица» — почему-то очень больно отозвался голос товарища капитана в подсознании.

Она хотела бы успокоиться, но в груди, наоборот, начал закручиваться самая настоящая эмоциональная снежная буря, словно разгоняемая какими-то недобрыми незримыми силами. Как по Гоголю, честное слово!..

В воображении всплывали и перебивали друг друга воспоминания. Как борющиеся меж собой «за» и «против». Какие бережные и надёжные у него руки, всегда готовые её поддержать! Но какой недоверчивый, полный обидного до невозможности (и абсолютно незаслуженного!) подозрения, взгляд… Какой же у него приятный мягкий то размеренный, то по-мальчишьи воодушевленный голос, заставляющий её замереть и покорно слушать, и быть счастливой только оттого! Но какие же непростительные помыслы он не решается озвучить, однако Марья прекрасно о них знает и потому не может не чувствовать, как разбивается её душа: «Твой отец — двуликий предатель, обманщик, вор и, весьма вероятно, убийца… А ты сама или курица недогадливая или шпионка подосланная!»

Его губы… Губы, которые так ей улыбаются и так её!.. Но потом предательски — именно так! — смыкаются, чтобы не говорить ничего. Потому что ему нечего сказать или есть, но он не посчитал нужным.

А значит, и ждать чего-то Марье не стоит. Совершенно точно не стоит. Но сколько раз уже говорила это себе Ильина? Кажется, бесконечно много за этот один-единственный день. И ровно столько же ей было нестерпимо больно, невыносимо жаль. Хотя, с чего бы? Он — чужой, вольный Сокол! Но девичья душа… Почему она так протестует, словно от неё насильно отрывают что-то священное?.. Что-то доверенное ей самим Богом, как сказал бы дедушка.

«Глупости!», — испугавшись собственных мыслей, одёргивает себя Марья, понимая, что это разыгралась её никчемная романтическая натура. Та самая, которая в детстве заставляла Марьюшку постоянно мечтать о большой и сказочной любви, о которой ей рассказывал отец в своих на первый взгляд комичных небылицах.

Поплыла, дура! Ишь какая нежная!

Снова Ильина краснеет от гнева, потому набирает полные ладони обжигающей ледяной воды и агрессивно умывается. Вроде, полегчало.

Недоразумение… Нужно просто забыть…

И отравленное обидой подсознание поддакивало: «К тому же, это ты предательница, а не Фёдор. Ведь это же великое преступление с твоей стороны, Марья: желать того, кто всей душой желает очернить твоего горячо любимого отца — твой непогрешимый идеал, твой идол?!»

Нет уж! Марья Ивановна Ильина не позволит себе такой слабости! Никогда!

А завтра будет новый день. А этот пусть просто исчезнет. Как и все надуманные глупости.

«Не было ничего» — скажет себе Ильина завтра утром и успокоится. И с Фёдором Сергеевичем она будет на «Вы», потому что ничего не было и быть не могло! Да! Так и будет!

Но вдруг Марья вспоминает про фото. Блин. Это улика. Доказательство её преступления. Девушка решительно хватается за телефон, чтобы удалить фото из чата, но потом понимает, что ещё нужно удалить файл у Дианы.

Лейтенант решительно развязала фартук и вышла из кухни, чтобы по тёмному коридору добраться до знакомой детской спаленки, забитой игрушками и книжками. Но на пути встречает непреодолимое препятствие — тётю Карину.

— Ты чего? Я её только-только уложила! — строго, но беззлобно говорит мама Адамян. — Завтра наговоритесь, Мариам. К тому же ты и сама такая уставшая, поздно уже, иди — спать ложись, милая!

Марья покорно кивает.

Действительно, девушка успела хорошенько измотать себя за этот день и этот вечер. И вдруг понимает, что провалится в сон, как только коснётся головой подушки. Но сперва ей нужно избавиться от улик!

— Ты куда? — запротестовала тётя Карина.

— Лягу на Дианин диванчик, — пожимает плечами Ильина. — Я тихо хожу, не разбужу её.

— Ты что! Диванчик-то на то и «диванчик», что крошечный! Ты же не будешь спать сидя или скукожившись! Как кошка!

— Да я и на камне усну сейчас, если честно…

— Ну, уж нет! Ты хочешь оскорбить моё гостеприимство, Солнышко? — возмущённым шёпотом говорила хозяйка дома, уперев руки в боки. — Чтобы я гостя как кошку ободранную привечала? Ни за что! Шуруй живо в гостевой дом! Знаешь, что там да как… — женщина непреклонно и повелительно указала на выход, в ту сторону, где стоял упомянутый дом, в котором Марья с Нарэком всё детство проводили за играми, пока родители что-то по-кавказски праздновали.

Но Марья смутилась:

— Погодите, там же Фёдор Сергеевич…

— Твой Федя… — начала, было, тётя Карина, но Ильина её оборвала смущённым шёпотом:

— Чего это он мой?!

— А что, мой что ли? — лукаво улыбнувшись, поддела старшая Адамян, а потом продолжила, не давая девушке возразить. — Короче, иди! А Федю мы предупредим и в комнате Нарэка постелем ему. А сам Нарэк с Глебушком пусть…

Спорить с тётей Кариной — так же бесполезно, как доказывать Глебу, что к сдаче служебных нормативов надо готовиться в спортзале, а не в кафе, обольщая изголодавшуюся по мужскому вниманию мадаму из оценочной комиссии, выбивая справку для себя, а заодно и для Трубникова с Ионовым…

Поэтому Марья соглашается.

Она незаметно проходит мимо танцующей толпы. И на миг замирает. Видит улыбающегося Соловьёва. Улыбающегося какой-то девице. Которую Ильина сперва принимает за ту самую «пиявицу» Нарэка, но, присмотревшись, понимает: нет, это другая. Но похожи они как две капли воды. Москвички — одним словом. Вероятно, Фёдор Сергеевич к таким и привык. Это его «столичный уровень»…

Марья сжимает кулаки. И стремительней идёт к гостевому домику. Поднимается по лестнице. Заходит в спальню, а там… Гирлянда из бумажных букв «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, СОКОЛИК ЯСНЫЙ». Марья вздыхает, но если тётя Карина сказала, что Фёдор здесь не появится, значит, так оно и будет. Но ложиться под этой радушной надписью (как ну очень гостеприимная вишенка на этом курортном торте) на уже фактически «занятый лежак» Ильиной не хотелось.

Она знала, что за дверью слева — ванная, а справа — ещё одна комната вроде коморки-кабинета. И там есть вполне просторный диван. И Марья идёт направо — за счастьем, то есть долгожданным отдыхом. На всякий случай запирает дверь на шпингалет. Наглухо закрывает окно с видом на сад. На всякий случай, потому что слишком привыкла быть осторожной. Устало плетётся до дивана, садится. Лениво расплетает косу. Ложится прямо в платье, укрывается тонким пледом и мигом проваливается в сон.

И снятся ей горные хребты. Белые-белые. И голубое-голубое бескрайнее небо. Она идёт по каменистой дороге. Скользкой ото мха и осевшей росы. Она оглядывается на зелёные холмы, на каких-то спутников… И не замечает как наступает на неверный камень, её нога едет в сторону... Девушка теряет равновесие и, чтобы не упасть, хватается за крепкую спину впереди неё идущего витязя. Он оборачивается и смотрит на неё ошеломлённо. Словно видит в первый раз. Но есть в этом взгляде ещё что-то. Она не отпускает его плечо, а он не сводит своих чистых небесных глаз.

Марья не слышит ничего. Только голос её собственный внутри отзывается его именем: «Финист…» И река журчит. Или не река? Дождь. Марья смущается: откуда здесь взяться дождю? На небе — ни облачка! Но шелест воды не прекращается и становится всё отчётливей. Девушка с напряжением поднимает голову и смотрит в небеса…

И просыпается.

Она не сразу вспоминает, где находится. И лишь спустя несколько мгновений догадывается, что приглушённый шелест воды — на самом деле душ. Но когда она окончательно понимает всё, сон слетает с неё, как пляжные шлёпки при стремительном беге.

Лицо искажает эмоция неописуемой неловкости, смущения и жажды куда-то себя деть. При всём желании встать легко и бесшумно девушка практически сваливается с дивана, по-клоунски запутавшись в собственных ногах и пледе, стянув за собой подушки дивана, которые приглушили грохот падения.

Марья сжимает зубы, гнёт губы и с опаской косится на запертую шпингалетом дверь. Всё ещё слышно воду.

Там Фёдор Сергеевич. Там!!!

Марья тяжело дышит от волнения и сдувает с глаз непослушные рыжие пряди, застившие ей обзор. Стараясь не шуметь, она неуклюже выпутывается из пледа и осторожно — прямо как настоящая львица! — на четвереньках подкрадывается к двери, садится возле неё и суетно находит маленькую дырочку. Это когда-то давно Глеб перед очередным курортным сезоном взялся учить Нарэка сверлить. А на её наивный вопрос «зачем портить дверь, если можно взять ненужную деревяшку» отвечал многозначительной фразой «вырастишь — узнаешь».

Ну вот она и повзрослела… Спасибо, Круглый. Удружил. Теперь Марья, действительно, чувствует себя сталкером.

Она видит кровать товарища капитана, аккуратно — как в армии — застеленную. Сменную одежду, сложенную на стуле возле прикроватной тумбочки. Уже облюбленный, устланный какими-то папками и тетрадками письменный стол. И стену напротив стола. У Ильиной перехватывает дыхание, когда она узнаёт по фотографиям, картам, стрелочкам и ниточкам «доску расследования». Как в детективных фильмах!

Марья поджимает губы, напрягается. Это оно! Дело «Безликих»! Соловьёв столько сил вкладывает в это расследование… Что он успел разузнать? Есть ли там что-то о родителях? О подозреваемых? Марья должна узнать! Но как?

Девушка прислушивается. Фёдор Сергеевич всё ещё плещется как пингвин в океанариуме, напевая что-то народное. Девушка невольно улыбается. Но тут же встряхивает головой.

Нет!

Марья пытается унять дрожь в руках, настраивая телефон в беззвучный режим. Максимально тихо отодвигает шпингалет и осторожно открывает дверь. Она осторожно входит в комнату (как вор) и, не успевая ничего оценить, хочет быстренько всё сфотографировать, отчаянно молясь, чтобы фокус камеры настроился как следует и как можно быстрей.

И тут предательски звонит мобильный на рабочем столе. Его мобильный. Разливается соловьиными трелями. Ильина пугливо сжимается, но не может побороть любопытство и заглядывает в экран. И замирает от шока. Потому что видит фотографию полковника Добрынина и подпись к номеру — «Батя».

Стих душ. Щёлкнул замок двери ванной комнаты.

Фёдор Сергеевич выходит свежий, бодрый, замотанный в полотенце. Абсолютно точно в хорошем расположении духа. И с явным самодовольством напевая: «На речке, на том бережёчке, мыла Марьюшечка белые ножки…»

«Он что, издевается!?» — возмущённо-смущённо думает, прижимаясь к дверному косяку, Марья, успевшая-таки вернуться в своё укрытие и снова запереться от греха подальше на шпингалет.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — несколько дежурно отозвался Фёдор Сергеевич, отвечая на видео-звонок. Как уважаемому человеку, но не как отцу.

— Какие новости, Соколик? Как тебя приняли в отделе? Попович, небось, напоил тебя своей любимой брагой! — как-то насмешливо вопрошал Добрынин своим гулким басом, в котором тоже слышались чёткие солдатские интонации. — Знаю я этого лукавого пьяницу… Его даже я перепить не мог в молодости!

— Да нет, бать, — отмахивается Фёдор уже по-человечески. — Ничего кроме настойки и то, когда я отказался, он на кофе сам перешёл. Адамян говорит, что это жена его — Алёна Петровна — в оборот взяла в последние года три. Даже бегать его заставляет и шпинат свежевыжатый пить.

— Ого! Страшный народ — эти женщины, даже Поповича переломить могут! — цокая языком, с каким-то насмешливым осуждением подметил полковник. — Хорошо, что от меня это зло Бог отвёл.

— Да уж, — многозначительно и несколько задумчиво отзывается Сокол, и это не скрылось от внимания отца и Марьи.

Ильина была уверена, что женщин в жизни Соловьёва было предостаточно, но почему-то не могла не приписать сие тяжкое «да уж» себе. И закатила глаза.

Когда лейтенант снова решается посмотреть в отверстие, видит капитана уже одетым в спортивные штаны, но всё ещё с голым торсом. Мужчина стоит к ней спиной, и она понимает, что ниже лопаток на этой крепкой спине «красуются» два длинных неровных шрама… И невольно вспоминает жуткие ожоги своего отца…

Вспоминает об Иване и Добрынин.

— А что по Ильиным? Ты писал, что успел многое о них узнать за один-то вечер… — с явным сомнением спрашивает полковник, и Марья уже хотевшая кинуться к окну, чтобы выбраться наружу, снова прилипает к двери, чтобы видеть напряженную фигуру идеального капитана и ловить каждое слово.

— Ты же работал с ними в молодости, сам знаешь. — хмыкнув, ответил Сокол. — А я таких рулад о них наслушался вчера… Словно они не люди вовсе, а Иван-Царевич и Василиса Премудрая, — говорит капитан, и Марья слышит в интонации явную издёвку. И как же её оттого обжигает обида!

— Ну, Василиса, положим, действительно была хороша собой, да ещё и с мозгами, — протянул Добрынин задумчиво, на что Фёдор понимающе хмыкнул, а Марья стиснула зубы от ревности. — Но, может, хорошо, что у меня с ней в своё время не вышло… Кто знает, может, сейчас сам был бы на Ванькином месте.

— Тоже считаешь, что её увлечение азартными играми сыграло тут не последнюю роль?

— А как же! Ты знаешь, что она однажды разорила казино, когда они были ещё легальными? — говорил полковник с явным восхищением. — Они-то думали, что к ним миловидная идиотка зашла в «дурака» сыграть, а вышло «очко». Сжатое у крупье… Хах, да. — закончил он многозначительно.

А потом добавил строго:

— Была бы моя воля, я бы этих голубков ещё десять лет назад за решётку посадил, но эта слепая народная любовь… — в голосе его звучало приглушённое раздражение и напряжение. — Ты же понимаешь, что будет не просто, раз их до сих пор буквально обожают?

— Понимаю, — кивает Соловьёв и добавляет отвлечённо, бубня себе под нос, но батя его всё равно расслышал. — Особенно с Марьей Ивановной.

— Доложи подробней.

Фёдор Сергеевич поджимает губы: он знает этот тон — отбрехаться не получится.

Насторожилась и Марья, максимально напрягая слух. Неужто эта холёная московская рожа сейчас будет её обсуждать с той напыщенной двуликой рожей? И что же он скажет? Кем назовёт?

— Сослуживица… — старается он говорить легко. — Лейтенант Ильина. Старшая дочь Ивана. Попович говорит, что на ней весь отдел держится.

— Во как! — присвистнул Добрынин. — Ей, должно быть, лет двадцать пять! И уже титан отечественной полиции? Недурно! — отметил он с насмешкой и каким-то недоверием. — Интересно, как ей удалось…

«Потом и кровью, показушник тщеславный! Услужливая скотина! Шкура завистливая! Оборотень в погонах! Гнида сребролюбивая, предатель! В отличие от тебя я всё делаю честно!» — Ильина едва сдержалась, чтобы со всей дури не ударить кулаком в дверь и не снести её с крепежей, попутно вспоминая самые цензурные эпитеты, которыми описывал Иван бывшего напарника каждый раз, когда видел его в каких-либо федеральных новостных репортажах.

Так ещё совсем крошкой Марья Ивановна впитала: дядя с носом-картошкой, глубоким «медвежьим» голосом и статью по фамилии «Добрынин» вовсе не добрый, а совсем наоборот! И если она его когда-либо встретит, нужно будет вести себя должным образом — как с диким медведем, а иначе он разорвёт не только её, но и папу, и маму!

— Похожа на мать?.. — как-то лукаво вдруг поинтересовался полковник. И девушка знает, что вопрос этот означает: такая же ли она красавица, как и Василиса, по которой сходили с ума все мужчины вокруг?

Ох, как же Марья не любила этот вопрос! Потому что все (как один!) отвечали:

— Нет. Она плоть от плоти — Иван. На первый взгляд — прямо мальчишка!

И Фёдор Сергеевич не стал исключением. Но именно от него слышать такое было Марьюшке почему-то особенно горько. Но потом он говорит то, что эту горькую правду неожиданно подсластило:

— Даже не знаю, как её описать. Она… Незаурядная. — произносит Сокол задумчиво, а как это «незаурядная» расшифровать — поди разбери! Но сердце Ильиной отчего-то затрепетало. — Но уж очень болезненно реагирует, когда речь заходит о родителях, но… Она точно не крот. Не с её прямодушием им быть. — вдруг почти полностью уверенно утверждает Сокол.

И пламень святой надежды вновь зажигается в девушке. Но его тут же накрывают колпаком и гасят насмешливые слова Добрынина:

— Значит, простушка. — заключает недобрый-дядька-медведь. — Что ж, дерзай. Хотя бы ради доступа к архивам и дому Ильиных. Авось, отроешь там что-то интересное из иванова наследия, о чём эта дурочка даже не догадывается.

— В смысле?

— Ну, не притворяйся невинным мальчиком, ну! Обаяй её, разговори, сам знаешь, что девчонки от тебя тают и… Короче, сам знаешь! Ради правого дела нужно быть готовым на всё!

«Правого! Хах!» — ошеломлённо-саркастично повторяет Марья, задыхаясь от возмущения.

— Бать! — Фёдор даже несколько стушевался. Значит ли это, что даже понарошку изображать интерес к ней Соколу противно?

Красная от стыда за собственные мысли Марья Ивановна как от огня отпрянула от двери, к счастью не подняв жуткий шум. О чём она думает? О том, что неинтересна как женщина какому-то холёному усатому капитану? Да плевать ей на всех! На всех! Но Сокол… Он же не «все».

Но кровь так клокотала в венах девушки, а сердце так стучало от гнева, обиды и смущения, что Марьюшка не слышала ничего. Даже собственную несчастную душу.

— Всё с тобой ясно. — выдыхает Ильина жарким шёпотом, лёжа на полу.

Про кого это она? Про Соловьёва или себя? Вероятно, про обоих…

Марья отталкивается от пола руками, встает на ноги и на каком-то диком адреналине в два лёгких широких шага — может себе позволить! — подлетает к окну и, открыв его, перепрыгивает на растущую возле яблоню, а с неё — на землю. Как настоящая дикая кошка. Не помня себя от нахлынувших чувств, она стремительно идёт туда, где ей точно будут рады — к непоседе Диане.

— Если кто спросит, ты же скажешь, что я спала у тебя? — с несколько вороватым видом просит Ильина у маленькой подружки и та лукаво-озорно щурится.

Ну что эта милая армянская лисичка себе там опять придумала?! Ай, без разницы!

— Из женской солидарности? — тянет Ильина за ниточку «феминистических» настроений младшей Адамян.

— О чём ты говоришь, — с каким-то недетским пониманием кивает девчушка, сложив по-деловому руки на груди. — Более того, я сама тебя сюда затащила, и мы спали на полу в обнимку вон с тем красавцем! — и она повелительно (как на раба) указывает на огромного белого плюшевого кролика.

Марья прыснула. Кроли её преследовали. Только кролик Мико был чёрным, толстым и не настолько великанским.

— С этим? — с намёком кивает она на игрушку, которая будто подмигивает одним своим слюдяным голубым глазом. — Вдвоём? — девушка тоже использует какую-то псевдо-очень-взрослую интонацию. — И ты не ревнуешь?

— С ним. Вдвоём. — абсолютно спокойно и уверенно подтверждает Диана. — В конце концов, каждая из нас останется при своём.

Марья сперва стушевалась, не поняв совсем смысла сказанного. А потом залилась жгучим ярко-красным румянцем от дикого смущения. Потому что увидела и поняла: в её рыжих вьющихся прядях запутался цвет и пара листочков яблони. А яблоня растёт только возле гостевого домика.

Марья смерила Диану настороженно-неловким взглядом.

— Пожалуйста, не выдумывай, это нехорошо… — говорит девушка строго, но и как-то доверительно.

— А был повод? Ты же весь вечер и ночь тусовалась со мной. — стараясь приглушить смущающее старшую подругу озорство, отзывается девчушка. И Марья обречённо выдыхает. И всё же улыбается. — А что было в гостевом домике, там и остаётся — так Глебушек говорит. Не понимаю, правда, до конца почему…

Ильина хмыкает. Пусть так. Спорить с этим ребёнком бесполезно, поэтому обещания молчать вполне достаточно.

— Так что там дальше в сказке? — тактично и бойко переводит тему девчушка.

— В двух словах — полный трындец. — разводя руками, говорит Ильина, а про себя добавляет: «как, собственно и у меня» — Как насчёт того, чтобы дослушать за тренировкой? К тому же, и в Белогорье как раз богатырский турнир намечается.

— Обеими руками «за»! — воскликнула Диана. — Многозадачность — это наше женское всё!

Так они вышли на улицу и начали нарезать круги вокруг дома. Вернее, бегала Марья, а Диана сидела у неё на загорбках, как очень милый и тёплый утяжелитель. Временами девушка чувствовала, как перенапрягается травмированная нога, и делала перерыв, продолжая «сказывать».

В один из таких моментов закончивший с утренним фитнесом Фёдор Сергеевич отвлёкся от созерцания себя в зеркале и со всем вниманием глядел в окно. Он прекрасно слышал и звучный голос Ильиной, и заливистый смех Дианы.

Соловьёв тоже невольно прислушался к рассказу, в котором богатыри проходили полосу препятствий — почти что ниндзя-трассу с характерными для сказки усложнителями вроде Водяного, Змея-Горыныча и Чудо-Юды.

Но на сей раз, отметил Сокол, его сказочному тёзке везло больше, что не могло не радовать.

— Устоял Ясный Сокол и перед струёй Водяного — сильной как из брандспойта, и по бревну ловко прошёл, от Горыныча-мухи назойливой отбился рукой могучей! И вот добрался до стены высокой из брёвен крепких. — Марьюшка встала на носочки, подняла руки, задрала голову, чтобы показать грандиозный масштаб той стены и… Встретилась с внимательным взглядом товарища капитана, который даже часы на запястье перестал застёгивать.

И видимо настолько самодовольным было лицо у мужчины-идеала (как будто это она про него самого сладким голосом былину складывает!), что Ильиной страсть как захотелось эту спесь сбить. И она продолжила, отвернувшись от Соловьёва, но чувствовала его пристальный, становящийся недовольным, взгляд:

— Но, видать, ноженьки богатырские устали, али солнце припекло, али не так хорош Соколик, как говорит всем… Да только, прыгнув, не сумел за край ухватиться и вниз по стене полетел…

У маленькой Дианы перехватило дыхание — так сильно она переживала за Финиста, хоть он был далёк от идей феминизма. Но нравился он ей, просто нравился! Тем более, если воображать его с лицом и статью Фёдора Сергеевича.

— Но не стушевался витязь! — напевным и громким голосом перебил Соловьёв Марью Ивановну, что та аж подскочила. — Вдарил одним кулаком по дереву, вдарил другим, что щепки полетели! — товарищ капитан, высунулся из окна, легко перепрыгнул на яблоню, но не прекращал разливаться песней. — Ухватился Соколик крепко за эти выбоины, ножку подставил, и так он бил и бил, по выемкам вверх карабкаясь! — также легко Фёдор спрыгнул на землю и встал в победной позе прямо напротив недовольной Марьюшки.

«Смотри-ка ему тоже любо по яблоням лазать, вы явно родственные души» — прочла Ильина в озорном взгляде Дианы к ней, перед тем как Соловьёв схватил девчушку и усадил на свою крепкую руку, а другой отцепил от рубашки облетевший цветок яблони, чтобы вручить маленькой царевне.

— А потом силушкой своей богатырской поднял Чудин-Юдин помост, проскочил под ним рыбкой и был таков! Ничто нипочём добру молодцу! — продолжал капитан, наслаждаясь восхищенной реакцией младшей Адамян. И делая вид, что не замечает подбоченившуюся сослуживицу, у которой украл сказку.

— Да запамятовал витязь про клетку с Колобком-разбойником! — окликнула Ильина.

— Меня кто-то звал? — подал голос Глебушек, неожиданно высунувшись своей круглой головой из окна спальни Соловьёва. — Сокол, я тебе перегнал контакты ребят из отдела, но предупреждаю: фотки к ним самые угарные из моей галереи, так что будь готов, что Трубникову ты первое время без смеха отвечать не сможешь! — предупредил Адамян с гоготом. — Или вообще не сможешь отвечать! Что ещё лучше!

— Благодарствую! — весело отозвался Фёдор и повернулся лицом к Марье Ивановне. — Как видите, сударыня, с Колобком у Сокола тоже всё схвачено!

— Значит, бой будет договорным? — мигом поддела Ильина, что капитан опешил.

— Да, действительно! — поддержала Диана, ратующая за справедливость. — У всех других богатырей поединок был! Неважно, что они проиграли, но будет честно, чтобы Финист прошёл трассу до конца.

— Да разве против Финист? — задумчиво, но не теряя повествовательного тона, отозвался капитан. — Да только где сыскать Ясному Соколу соперника достойного? Нет ему равных ни по силушке, ни по ловкости!..

— Ни по скромности… — с дружеской издёвкой закончил Глебушек, жуя протеиновый батончик, выуженный из закромов москвича.

— Да, но есть ещё Иван Муромец! — воодушевлённо вспомнила Диана, с надеждой глядя на Ильину. — Куда он подевался с мечом-кладенцом?

— Да, куда? — вдруг тоже отозвался Фёдор, как-то выпытывающе глядя на несколько растерянное лицо сказочницы.

— Он…

Ильина опешила, поняла: Фёдор Сергеевич догадался, о ком эта история. И потому попыталась отшутиться:

— В Москву отправился за удобными кроссовками! А когда вернулся, уже ведьма на дымном волке прилетела!

И тут тётя Карина как нельзя вовремя позвала всех к завтраку. А «когда я ем — я глух и нем», как говорится. И это было на руку.

Полицейский триумвират и Диана расположились в беседке и покорно доедали то, что осталось со вчерашнего застолья.

А Марья нет-нет, но косилась на Фёдора Сергеевича, который, вероятно, так наелся, что позабыл о вспыхнувшем в нём интересе к сказке авторства Ивана Ильина. Ну и хорошо. Можно с облегчением выдохнуть.

Казалось бы, что за глупость и мелочь? Но тот пытливый взгляд товарища капитана так впечатлил девушку, что она поняла: этот сокол готов лететь даже по самому призрачному следу лишь бы нагнать добычу. И Марью действительно напугала перспектива, что Фёдор может «приколоть» это абсолютно сказочное и чисто развлекательное повествование к своей доске расследования, выискивая там какие-то шифры и аллегории. Так что о доброй Бабе Яге и трагичном Кощее этому воспалённому уму со склонностями к теориям заговора лучше не знать. А о Добрыне-предателе-злодее — тем более.

«Боже, пусть он не точит свои когти на моё беззаботное детство! Всё и так слишком сложно» — мысленно молилась Марья и, кажется, была услышана. Больше Соловьёв на тему сказки не заговаривал.

Как и Диана. Расправившись со своей порцией плова, она взялась за телефон и принялась фотографировать себя, Глеба и, конечно же, Фёдора. Марья фотографироваться не любила, оттого и думать не хотела о том, чтобы поднять взор от тарелки.

— Ну, Маааарьюшка, — мило заканючила Диана. — Ну, пожалуйста, позволь тебя сфотографировать!

— Я не фотогеничная. — отсекла Ильина, игнорируя сдавленный смешок Соловьёва. Он, определённо, вспомнил тот самый её зачёт под кинокамеру более подробно.

— А вот и фотогенична! И гигиенична! И практична! И симпатична! — по-ребячески дразнилась девчушка.

— Звучит как строка из новой «песни» Супер-Жорика… — как-то неловко посмеялся Сокол, и Ильина не поверила своим ушам:

— Вы слушаете Супер-Жорика, Фёдор Сергеевич?! — и ей страсть как захотелось расхохотаться, что теперь настала пора товарища капитана заливисто краснеть.

Щёлк. Диана таки поймала этот неимоверно живой и озорной взгляд и беззаботную улыбку Марьюшки к Соколу.

— Это всё из-за него! — вдруг начал оправдываться мужчина-идеал, указывая вилкой на Адамяна. — Он мне эту «Вай маму» на звонок к его номеру поставил и звонил каждые полтора часа!

— Не делай вид, что тебе не нравится! — гогоча, отозвался Глебушек. — Взял моду! На людях рожу кривит, а сам наедине с собой кайфуешь от этой шикарной золотой женщины! — Адамян комично жестикулировал и, так вышло, что на словосочетании «золотая женщина» указал на Марью.

И это тут же пробудило воспоминания о цыганском подарке. И чувство жгучей ярости-смущения, захлестнувшее лейтенанта.

— Мариам, я не то имел в виду! — поспешил успокоить круглый капитан. — Просто к слову пришлось!

— Вы куда ЭТУ дели? — спросила Ильина тоном, не обещающим ничего хорошего.

— Вероятно, она осталась в отделе. — сквозь неловкий кашель выдавил Фёдор, стараясь казаться равнодушным.

— Значит, мне нужно в отдел.

И Соловьёв с Адамяном настороженно переглянулись.

«Нам трындец» — читалось в круглых (как он сам) глазах Адамяна.

«Мне трындец» — уточнил не знающий куда себя деть взгляд Соловьёва.

Ведь позолоченная статуэтка обнажённой Афродиты с лицом лейтенанта, прикрывающейся длинными волнистыми волосами, стояла у него — идеального капитана — в спальне! Просто потому что Глеб вчера запихнул её в его сумку! Только поэтому!

Надеяться оставалось только на Диану, которая запротестовала с новой силой:

— А как же наш совместный выходной, Марьюшка!?

И тут Сокол выпалил:

— А давайте с нами, Ваше Величество! — отозвался идеальный капитан, а сам подумал: «До чего меня доводит эта поперешница! Я прикрываюсь ребёнком!» — Как Екатерина Великая осмотрите гусарский эскадрон, охраняющий Вас!

— Пфф, это Трубников и Ионов гусары-то? — прыснула девчушка. — Раз так, измельчал мой полк и количеством и качеством…

— Год неурожайный был, видать, — пошутил Глебушек, с трудом проглатывая хлебушек с колбасой под тяжким взглядом сослуживицы. — Поэтому и нужно чтобы лейтенант Ильина и капитан Соловьёв тоже там были, ну и я как вишенка на торте! — подметил он с комичным самодовольством. — Очень сочная вишенка!

— К тому же, мне шеф пишет, — настороженно-удивлённо добавила Марья, показывая Диане свежее сообщение от товарища подполковника. — Просит всех явиться. И срочно!

— Вай, как интересно! Я с вами! С вами! — девчушка тут же подорвалась и побежала к воротам.

А Фёдор Сергеевич и Марья Ивановна переглянулись.

«Неужто оно?» — подумали они одновременно, но потом осадили себя. Нет, им не может так повезти. Тем более что везения не существует.

Везения не существует, а вот невезение — вполне себе живое и явное существо. Ну, как «существо»?.. Человек. По фамилии Ионов. Ведь именно из-за его вчерашней оплошности с пранкерами в городском банке и полицейской облавой у подполковника Поповича добавилось седых волос, и, кажется, вновь открылась язва.

— Итак, орёлики, — сжимаясь как тяжёлый баян, чтобы сесть в родное кресло, грозно выдыхал Алексей Николаевич и соответственно оглядывал своих подчиненных, выстроенных в две строгие линии. — Смотрите ли вы телевизор? Видели вчера репортаж по местному каналу? Нет?

Шеф буквально пронзал своим лукавым взглядом мрачного как тень Ионова и донельзя сморщенного Трубникова.

— А я видел! И весь край видел фары наших старлеев как у поезда! Позор!!! — взорвался Попович, подскочив на ноги и ударив кулаками о стол, что тот аж затрещал. — Позор всей полиции Краснодарского края! Кубани! Всей нашей Российской, мать моя мормышка, Федерации!

— Но у них стволы!.. — попытался оправдаться Трубников.

— Пластиковые, с… Сволочь! Пластиковые! Второй шутник даже присоску из дула не вытащил! Позор!!! — продолжал бушевать шеф. — А как они выглядели! Разве бандиты так наряжаются?! Да у клоуна в местном цирке наряд скромнее!

«Боже мой, куда я попал…» — читалось на обречённом лице московского капитана.

«Милости просим», — комично раскланиваясь, беззвучно ответил ему Круглый, стоящий напротив.

— Мне коллеги из других отделов!.. Да что там отделов! Других субъектов звонили, прожаривали меня не хуже комеди клуба вашего поганого! Позорище!.. — как бы сдуваясь и выпуская гневный жар, подытожил подполковник, хватаясь за сердце. — Ох, довели, пид… Аспиды! Тихо-тихо. Тихооо… — Успокаивал шеф сам себя.

— Алексей Николаевич, не нервничайте! У Вас давление! — встревоженно предупредила Ильина.

— Давление… Давление! Ещё какое! Ты даже не представляешь, Марьяшка, кто на меня давит!

— Атмосфера, шеф? — попытался пошутить Глебушек.

— Сфера это ты, Адамян! И ты тоже на моей шее сидишь! Но совесть офицерская куда тяжелее! Вы хоть представляете, как себя народ будет чувствовать, когда поймёт, какие клоуны их охраняют?! — начал снова, как самовар, вскипать товарищ подполковник, что Адамян, Трубников и Ионов аж съёжились, словно их сейчас окатят крутым кипятком.

Но тут, как луна на чернильно-чёрном небосводе глухой безнадежной ночи, в кабинет входит маленькая Диана.

— Товарищ подполковник, — начала девочка тактично, что шеф сразу же поспешил переменить свой страшный вид на наиболее дружелюбный, ведь солдат ребёнка не обидит. — Не то что бы я подслушивала… Я просто не могла не услышать... В общем и целом, я, кажется, знаю как решить эту проблему!

— Когда кажется, креститься надо, деточка! — смотря на девчушку сверху вниз с наидобрейшим выражением лица, отозвался Попович. — Да и зачем тебе эта головная боль сдалась, золотце?

— Как «зачем»? Я — патриотка! — бойко отозвалась младшая Адамян, что Фёдор Сергеевич едва удержался от улыбки. — И не могу позволить, чтобы кто-то смеялся над нашей родной полицией! Поэтому хочу предложить помощь!

— Какую, красавица? — не очень-то серьёзно отозвался Алексей Николаевич, но вот Диана была весьма настойчива.

— Помните ли Вы тот репортаж, когда Марья остановила коня?

«Так это правда!» — шокировано понял идеальный капитан, смерив напарницу соответствующим взглядом, и немного стушевался от того, что Трубников и Ионов начали гаденько хихикать.

-Так вот, та репортёрша — Лиза — моя подружка, я же в газете детскую колонку веду… — продолжила девчушка. — Я ей фоточки Феди и Марьюшки скинула, и она в шоке, что у нас в отделе имеется такая фактурная красота! Прямо-таки богатырская пара!..

Идея у Дианы, действительно, была грандиозная. И шеф даже одобрил этот неимоверно авантюрный план, тем более, что и Глеб пообещал напрячь свои связи с девочками из редакции и местным недо-криминалом. Но вот Марья…

— Я не хочу в этом участвовать. — с неимоверно напряжённым видом отсекла Ильина, когда вышла в коридор, и Попович не мог её слышать.

— Назвался груздем — полезай в кузов. — отозвался Соловьёв не так пасмурно, но смиренно. — Думаешь, мне так хочется разыгрывать этот спектакль с постановочным ограблением? Какой дурак, кстати, на это подпишется: отхватить от нас с Марьюшкой? — обратился капитан к круглому напарнику.

— Янчик и дядя Сева. Весело точно будет! — отозвался Адамян со смешком.

— Ага, не сомневаюсь… — мрачно сказала Марья, и Фёдор Сергеевич даже ей посочувствовал и попробовал приободрить:

— Да брось ты, Марья. Это просто камера, а не Змей Горыныч! И душу из славян она не высасывает!

Но вышло плохо.

— Я, по-вашему мнению, такая дремучая?! Всё я знаю! Но ничего не могу поделать с тем, что язык костенеет! — сквозь зубы процедила девушка. — Это Вы у нас красавец первый! Вам не привыкать перья павлиньи распускать! Перед народом, студентками глупыми! А я… Я!..

Она залилась краской и, сгорбившись, быстрым шагом практически побежала вперёд — к родному кабинету.

— Марьюшка! — попытался придержать её за локоть Фёдор, но она сбросила его руку. — Всё равно сниматься придётся, чтобы Алексея Николаевича не подвести! Репортёрша запала на наш дуэт, сама слышала! — крикнул он Ильиной вослед. — Ну что за спесивый характер!

— А мне думается, что Боженька вас специально друг для друга лепил, — со смешком подметил Адамян. Но немного поперхнулся жуёмым бутербродом от тяжкого и несколько обескураженного взгляда напарника.

И Глебушек поспешил несколько увести тему:

— Мне парни тот репортаж с Марьей перекинули… — пискнул Адамян, словно был потрёпанным футбольным мячиком и чуял, что его хотят хорошенько пнуть. — Оказывается, эти сволочи с неё уже целый месяц ржут!

— Да было у меня такое видео… — пробубнил себе под нос Соловьёв, и, кажется, его никто не услышал. И добавил громче:

— Скинь мне.

— Зачем? Любоваться будешь? С чего такой интерес?

— Педагогический интерес, — отозвался мужчина-идеал, чувствуя, что подсознательно о чём-то умолчал. — Будем думать, как её вылечить, чтобы грядущий цирк не растянулся надолго.

А Марья огненной птицей пролетела по коридору, красным растрёпанным пламенем ворвавшись в кабинет, где уже кто-то хозяйничал. Ильина испуганно замерла, увидев чёрный кожаный плащ с золотыми вставками и длинные вьющиеся волосы. Но облегчённо выдохнула, когда незваный гость ей приветливо-снисходительно улыбнулся, и она не увидела в ряду неровных зубов поблёскивающего золотого. Это был Жико.

— Доброго дня, ясноглазая, я тут зашёл подарки забрать. Брату сказали — не любы они тебе, оттого ты и неласковая такая. — говорил цыган, закидывая походный рюкзак, из которого высовывалась чёрная ушастая голова плюшевого кроля, видимо придавившего собой прочую всячину, совсем товарищу лейтенанту ненужную. — Только вот ковёр велел оставить, чтобы ножкам твоим тепло было!

— А… — опешила и онемела Ильина. — А сам Мико где?

— Скучаешь уже? — усмехнулся Жико. — В Москву умчался! Сказал, что что-то такое привезёт, что ты от него точно не убежишь!

В воображении Ильиной сразу всплыло что-то... Не то, чтобы очень неприличное. Но что-то про верёвки, наручники и цепи там было. А что ещё могло бы её удержать? Приворотное зелье? Феромоны? Короче, ей стало страшнее, чем до того… Оставалось только надеяться, что в Москве Мико наткнётся на какую-нибудь девицу, на которую переключит своё ветреное внимание. Хотя! Как же жаль будет эту девицу!

— Эй! Жико! И ковёр забери! — окликнула Марья, очнувшись от шокирующих размышлений, но цыган уже был далеко и не слышал её. — Ну, хотя бы срамоту эту античную убрал… — снова выдохнула девушка, но чувство облегчения с ней оставалось недолго.

На неё надвигался другой ураган — Фёдор Сергеевич. Вслед за ним шёл Глебушек в своей любимой цитрусовой гавайке. А впереди прыгала Диана в милом оранжевом летнем сарафане. Прямо как два притянутых мощным ветром апельсина.

— Марьюшечка! — нараспев произнесла Диана, хватая подружку за руки и утаскивая в кабинет. — Мы с Глебом придумали, как избавить тебя от боязни камеры!

И лейтенант посмотрела на напарников настолько скептически, что это даже оскорбило их.

— Будем снимать твои зажимы! — объявил Соловьёв непреклонно.

— Не надо ничего с меня снимать! — как-то неуклюже отозвалась девушка, а потом поняла двоякость сказанного. — Вы!.. — попыталась она оправдаться, заметив искорки веселья в глазах идеального сослуживца. — Вы думаете, я не пробовала справиться с этим?! Ну, ничего не помогало! Ни упражнения эти идиотские актёрские, ни скороговорки — ничего!

— А анекдоты? — хмыкнув, вдруг спросил Сокол.

Марья опешила и села на край стола. Стола Фёдора Сергеевича.

— Какие ещё анекдоты?

— Мы будем рассказывать, а Диана — снимать тебя. — начал объяснять Глебушек растерянной девушке. — На камеру снимать! Твою реакцию! — поспешил уточнить он, оборонительно выставив руки.

Ильина подумала-подумала и… Пусть недоверчиво, но всё же согласилась. Делать было нечего.

Фёдор выкатил своё кресло, чтобы Диана уселась в него поудобнее и, закинув ногу на ногу, навела камеру его телефона на милый профиль Марьи Ивановны.

— Кхм! В общем, слушай, — начал Глеб привычным ему комичным тоном.

Так он вспоминал один анекдот за другим, и Марья даже приглушённо хихикала, но всё равно оставалась напряжённой.

И тут вдруг Фёдор Сергеевич решил вклиниться. А Марья слушала и слушала. И, как бы это ни было удивительно, с каждой остротой ей было всё труднее сдерживать смех. Потому что её идеальный сослуживец, кажется, знал анекдоты только о милиции, Штирлице и Василии Иваныче, о поручике Ржевском на войне с Наполеоном или о бойких красноармейцах на Великой Отечественной.

Смешно было только от этого!

Прямо-таки явная профдеформация и гиперфиксация на службе! Причем их — капитана Соловьёва и лейтенанта Ильиной — общая!

Потому что Глеб и Диана чаще всего переглядывались либо не понимая, над чем надо смеяться, либо им было неинтересно, потому что… Ну уж слишком длинные были у тех шуток бороды.

Но вот Марья! Она улыбалась, прыскала сдавленным смехом и хохотала в голос совершенно искренне! И от её весёлого голоса и лучистого вида сам Соловьёв всё сильнее ощущал какой-то неимоверный кураж! Азарт! Радость!

Никто никогда так внимательно его не слушал, ловя каждое слово! И уж тем более не смеялся так живо! Казалось, Фёдор Сергеевич ощутил впервые, что его поняли! И что его россказни действительно интересны и даже могут сделать кого-то счастливее! Сделать счастливой эту милую рыжую пыню.

— Посадили как-то Гену и Чебурашку в тюрьму!... — вдруг снова начал Фёдор, и старший Адамян закатил глаза. И тут менты!

— Ну, это уже притянуто за уши! — вдруг возразила девчушка, уставшая от однообразия. — Их-то за что?

— За незаконное предпринимательство! — тут же нашлась Марьюшка, отвечая за опешившего Сокола. — Систематически торговали апельсинами без разрешения! И без сертификатов соответствия!

— Ну и что с того? — со скучающим видом отозвалась Диана.

— Ну как же, Ваше Высочество! — вполне серьёзно возразил Фёдор. — А если апельсины были некачественные? Вот откуда эти морды звериные взяли товар? Может, у Шапокляк? А у неё, между прочим, крыса, да и вообще, репутация неблагонадёжная!

— Нда уж, эта старуха тот ещё поставщик! — профессионально поддержал Глеб. — Поставщик проблем! Кто знает, может, она эти апель-чины накачала слабительным?!

— Как это? — недоумевала, оживившись, его сестрёнка.

— Как-как? Так! — отводя взгляд, отозвался Адамян.

И Соловьёв понял, что в этом есть что-то личное, оттого поджал губы, чтобы не расхохотаться. И Ильина сделала то же самое.

— Через шприц! Проколола тоненькой иглой кожуру — и готово! А какой-нибудь голодный Колобок и вглядываться не будет… Проглотит и покатится! А, когда почует беду… — продолжал Глебушек сконфужено и с явной обидой. — Встретит лягушку, спросит: как дойти до уборной? А она ему: пройдёте один ква-ква-ква-квартал, потом повернёте — там другой ква-ква-ква-квартал, затем ещё ква-ква-ква-к!.. Хорошо, что Колобок был по папиной линии немного волшебным клубком — сам все маршруты в Сочи знал как навигатор! И катился быстро!

— Такое реально было? — спросил осторожным шёпотом идеальный капитан, оказавшись к лейтенанту совсем близко.

— Как-то попал под экспериментальный запал моей Сонечки! Она тогда как раз загорелась медиком стать! — в тон ответила девушка, по-доброму хмыкая. — Дианы тогда ещё не было.

— Короче, Сокол! Что там с Чебургеном? — несколько нервно одёргивая свою гавайку, поспешил соскочить с щекотливой темы Адамян. — Такой вот принципиальный дядя Стёпа вроде тебя посадил спекулянтов за решётку!..

— Кха-ха-аха, да… — пряча хохот в кашле, отозвался Соловьёв.

Он открыл рот, но… Вдруг понял, что не может вспомнить и слова. Потому что слишком засмотрелся в лучащиеся озорством чистые глаза Марьи. А она мягко улыбнулась и «подставила ему плечо», совсем позабыв о том, что её снимают, но неотрывно глядя на сидящего совсем рядом Фёдора:

— Эм… Ну, значит, сидят они, значит, в камере, и Чебурашка спрашивает: «Ген, а, Ген! А в тюрьме животных тоже налысо стригут?», а Гена отвечает: «Не знаю, Чебурашка!»

— «Вон, крыса в углу сидит. Давай её спросим!», — подхватил Соловьёв, словно очнувшись и немного отстранившись от лица девушки. — Подходят, спрашивают: «Крыса, а, Крыса! А в тюрьме животных тоже налысо стригут?», а крыса им отвечает хмуро: «Я не крыса, я — Ёжик»

Пауза. Тишина.

Марья поджимает губы, ежится и прикрывает рот рукой, и, согнувшись, начинает содрогаться от беззвучного хохота. Накреняется и упирается лбом в крепкое плечо товарища идеального капитана. Ей хочется смеяться очень громко, но это просто неприлично. И она чувствует, как дрожит его плечо. Фёдор Сергеевич тоже беззвучно смеётся.

Но тут дверь недовольно и агрессивно открывается чуть ли не с грохотом. От этого Ильина вздрагивает и крепко хватается за Соловьёва, а он инстинктивно обнимает её в защитном жесте.

— Диана!!! Вот ты где!!! Ты что, совсем забыла про наш театральный кружок!!!

И Фёдор с Марьей тут же отпряли друг от друга в неловком смущении, поняв, что угрозы никакой нет.

— Ой, Сережа! — Диана мигом выключила запись, передала телефон Фёдору и соскочила с насиженного места к Серёже.

За Сережей в дверном проёме показались ещё трое — две девочки и мальчик. Все они были одноклассниками младшей Адамян и её соратниками по творческим авантюрам.

— Здарова, акселераты! — напомнил о себе Глебушек.

— Привет, Хлебушек! — отозвалась ребятня хором.

«Всё-таки не соврал Круглый, что дома его любят от мала до велика… Причём совершенно искренне! А ведь он далеко не красавец и не отличник» — подумал с восхищением и белой завистью прекрасный Сокол, которого приучили с детства, что он должен быть первым во всём, чтобы, во-первых, оправдать свои физиологические «дары» и, во-вторых, чтобы его ценили.

— Глеб просто душа. Смесь любви, простоты и юмора. Его любят, потому что он просто кайфовый, добрый, лёгкий на подъём. — шепнула Ильина, видя эмоцию Фёдора.

— Видимо, оттого и набирает килограммы, чтобы не улететь совсем, — добродушно поддел капитан. И лейтенант снова искренне улыбнулась. Ей, действительно, нравились даже самые дурацкие соколиные шутки, а это уже серьёзно!

А Адамян продолжал заступаться за немного растерянную сестрёнку:

— Вы чего до принцесски моей докопались? Что, у человека выходного не может быть?

— Но у нас через три недели конкурс! — отозвались девочки.

— А мы даже не знаем, что будем ставить! Диана сама сказала, что сегодня предложит лучший вариант! — поддержал рыжий веснушчатый мальчишка.

— А сама не явилась в клуб! А я (как дурак!) встал ни свет ни заря, чтобы тебе доску, маркеры подготовить и стул доколотить, на который ты встаёшь, чтобы тебе удобно было! — раскрасннелся от смущения и возмущения белобрысый — тонкий как журавль — Серёжа.

— И ничего ты не дурак! Я всю ночь сказку выбирала! Знаешь, сколько я перечитала!? — возразила Диана, которая вовсе не планировала сознаваться, что напрочь забыла об общем деле из-за того, что непростые отношения Марьи и Феди с головой увлекли её. Но терять лицо перед «коллегами» ей тоже не хотелось. Поэтому Диана молилась, чтобы нужная мысль пришла как можно скорее. Сейчас!

Четверо юных театралов выжидающе смотрели на своего режиссёра и давили на неё этим «ну, давай, удиви нас» видом. А Диана изо всех сил старалась не потерять самообладание, демонстративно скрестила руки на груди, гордо задрала голову и медленно перевела строгий и ищущий взгляд в сторону — на «богатырскую пару», наблюдающую за маленькой подружкой с интересом и сочувствием.

Боже, вот оно!

— Мы поставим сказку «Перышко Финиста Ясного Сокола»! — непреклонно и царственно объявила Диана, выталкивая друзей в коридор. — Сказка не такая популярная, поэтому другие её точно не возьмут, но из неё столько всего можно выжать! Одна только Марьюшка-богатырка чего стоит!

— Я эту сказку знаю… Но с чего ты взяла, что героиня — богатырка? — слышало полицейское трио звонкие детские голоса.

— А откуда у неё железные колпаки, сапоги и посохи? Это ж доспехи и копья! — жарко отстаивала свою точку зрения Диана ещё громче, как будто для того, чтобы Федор Сергеевич и Марья Ивановна её тоже слышали. — Марьюшка — сильная и независимая девушка, которая сама спасает своего мужа в беде! Да все эти диснеевские принцессы нервно курят в сторонке от зависти к такой активной отечественной героине!