Книга 1. Лафейсон, брат Одинсона (джен)

Тяжёлая рука Тора падает на плечо младшего брата, сжимает его на секунду, и громовержец отходит от Локи. Ему неуютно, некомфортно и неловко стоять рядом с братом (а братом ли вообще?), это чувствуется сразу. Тор не хочет находится рядом с ним. Одинсону неприятно касаться его. Локи противен собственному брату (не брату, Тор ему не родной!).

Громовержец что-то говорил, но Лафейсон не слышал его. Всё сознание заполняло мерзкое, тоскливое одиночество, сдавливающие сердце тупой, ноющей болью и ранящее уязвлённое самолюбие. И вдруг его охватил гнев, даже ненависть. Кровь стучала в висках. Бог обмана едва сдерживал страшную гримасу и очень надеялся, что его лицо не пошло красными пятнами.

Но Тор, судя по всему, не замечал его состояния, не видел нездорового блеска в глазах, не подозревал, что Локи всего трясёт. Разумеется, Тору совершенно плевать на него, впрочем, как и всегда. Ничего не изменилось. И с чего он вообще решил, что сегодня всё будет по-другому?

— Мы все будем рады, если ты останешься... — донеслось до Локи, словно бы откуда-то издалека.

Лафейсона передёрнуло.

Рады? Рады?! Я омерзителен тебе, Тор! Думаешь, я этого не вижу? Думаешь, я не заметил выражение твоего лица, когда ты приблизился ко мне? Думаешь, я не обратил внимания на то, что ты ни разу не посмотрел мне в глаза? Ты думаешь, что я не слышу, с какой тошнотворной смесью безразличия, презрения и высокомерного сочувствия звучит твой голос?!

Бог обмана сжал кулаки, рванулся в каюту громовержца и, резко развернувшись, вылетел за дверь, чуть не зашибив при этом растерявшегося бога грома.

Может, ты и слепец, но я-то вижу всё. Тебе абсолютно безразлично, что со мной случиться, останусь я или уйду!

Локи, не замечая ничего перед собой, мчался по коридору Властителя. Злые слёзы вдруг выступили у него на глазах, но он так ожесточённо сморгнул их, что больше, испуганные свирепостью хозяина, солёные капли не смели показываться.

Что же братец, я не дурачок, понимаю: ты не выгнал меня с корабля лишь из жалости. Думаешь, мне некуда податься? Ты и вправду решил, что я останусь здесь и буду терпеть такое отношение ко мне из-за того, что мне некуда идти? Как же ты глубоко заблуждаешься, брат мой! Я всегда находил пути. И раз уж мне здесь не рады, поверь: я смогу найти себе новый дом. Я легко могу быть счастлив, где угодно и с кем угодно.

Не расстраивайся, братик, ты не в курсе, но я прихватил с собой небольшой презентик из объявшего Асгард пламени. Так что, с помощью Тессеракта, я сегодня же, нет, сейчас же, уберусь отсюда, как можно дальше. Да и, в любом случае, уж поверь, я скорее подохну где-нибудь, чем буду подстраиваться под тебя, делать вид, что ничего не замечаю, влачить это жалкое существование рядом с тем, кто презирает меня и всё же всё ещё, в гнилой попытке лицемерить, смеет называть меня своим братом!

Локи и сам не понял, когда прекратил целенаправленное движение куда-то вперёд. Последнюю минуту он просто лихорадочно метался из стороны в сторону между стенами коридора.

Заметив это, Лафейсон наконец затормозил. Замер, даже чересчур резко. И будто очнулся. Часто заморгал, затем прикрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, прислонился к стене. Медленно, размеренно дыша, сполз по ней, осел на пол, обхватил колени руками и спрятал лицо в дрожащих ладонях. Он ненавидел сам себя. Это случилось. Снова. Он опять потерял контроль.

Да, Локи и прежде не мог похвастаться спокойным, покладистым темпераментом; но тем не менее до падения и нескольких лет жизни (можно ли назвать то существование жизнью?) у Таноса (одно только имя титана навевало леденящий ужас и фантомную боль во всём теле) он всегда был сдержан и никогда в жизни не позволял себе такого поведения, таких истерик.

(О том, как из-за накопившихся глупых, детских обид и внезапно открывшейся страшной правды о нём трикстер немножечко поехал крышей, едва не убил сводного брата и чуть не уничтожил собственную расу, Локи предпочитал не вспоминать. Получалось с переменным успехом.)

Да, может, то затмение перед его падением действительно походило на сумасшествие. Но всё же тогда он был самим собой. Через какую-то пелену безумия он всё-таки понимал, что творит. Он даже мог бы остановиться, если бы не роковое: "Нет, Локи..." от Всеотца.

Лафейсон дёрнул головой, отгоняя не слишком-то приятные воспоминания. Конечно, его поведение можно было назвать вопиющим, непозволительным. Его можно было окрестить умалишённым, помешанным на мести. Но, по крайней мере, у него тогда были причины: магом руководила обида, зависть, гнев, чувство одиночества. Ему казалось, что его предали. Он просто должен был доказать что-то отцу, или обратить на себя внимание брата, или отомстить им обоим...

Да, сейчас это действительно звучит глупо, аморально. Но кто бы мог подумать, что его кратковременная слабость приведёт к чему-то подобному?

И вот теперь речь уже не о безрассудной ребяческой мести. Теперь он сам готов сложить голову на плаху, признать свою неправоту, сознаться в собственном полоумии. Но в то же время именно теперь он не виновен. Он — лишь жертва. Более того, он просто жалкая пешка в кровавой партии безжалостного титана.

И, похоже, к нему опять вернулись уже позабытые, оставленные в прошлом приступы.

Причём очередной приступ гнева, ненависти ко всем окружающим и жалости к самому себе случился, как и всегда, практически на ровном месте.

Тор не презирает меня. Он не желает, чтобы я ушёл. Брат сейчас подавлен. И да, он зол на меня. В конце концов, его можно понять. У Тора есть немало причин гневаться. К тому же, он ведь ничего не знает...

И не узнает никогда. Уж Локи об этом позаботится.

Позаботится о том, чтобы никто не проведал, что после некоторых событий в жизни мятежного принца (даже при отдалённой мысли о "событиях" Локи не смог сдержать дрожи и едва подавил рвотный позыв) с ним порой случалось подобное: неконтролируемые вспышки паники, злости, отчаяния, обиды, неуправляемой агрессии.

В эти моменты разум полуётуна будто отключался. Оставались одни эмоции, причём лишь отрицательные и словно бы усиленные в несколько десятков раз.

Сын Лафея боялся, что однажды, в один из таких коротких, но мучительных приступов, он причинит вред окружающим или даже самому себе. Что в его положении непозволительно: никто не поддержит и не придёт на помощь выродку Ётунхейма, предателю и лжецу!

Ну вот, кажется, опять начинается. Ему стоит успокоиться и не думать вообще ни о чём, хотя бы несколько минут.

Младший Одинсон ещё раз вдохнул, пытаясь расслабиться. Вообще-то, с ним уже давно не случалось таких истерик. Трикстер только начал верить, что его сознание смогло оправиться от воздействия Камня Разума, от многолетних пыток читаури, от разочарования в самых дорогих и родных людях, бросивших его умирать, отказавшихся от него, после того как он, идиот, сам отрёкся от них!..

Спокойно. Хватит. Он дышит-дышит. Всё замечательно.

Хотя, что может быть замечательного теперь? Асгарда больше нет. Разрушены мраморные колонны и позолоченные своды дворца. Иссохли водоёмы, сады и поля обратились в пыль. Не стало его любимого вороного коня. И охотничьи псы уже никогда не зальются лаем. Но главное, слишком много асов сегодня приняли смерть. Смерть от его не дрогнувшей руки, которая бросила корону Суртура в вечное пламя.

Что ж, пожалуй, не удивительно, что у него вновь случился срыв. Хорошо ещё, что он не потерял рассудок, пока возвращался на Властитель наперегонки с языками пламени.

В первое время, когда Локи только-только вернулся в Асгард в качестве пленника такие срывы происходили постоянно. Почти каждый день, точнее сказать, почти каждую ночь. Он страдал от бессонницы, рвался и метался в собственной камере, пытался взорвать стеклянные стены клетки своей магией, расшвыривал мебель, калечил самого себя... А на утро вновь создавал иллюзию.

Он смог изрядно вымотать нервы своей матери, единственной асинье, которая замечала, что с ним происходит, которая, несмотря ни на что, продолжала в него верить. Должно быть, именно общение с Фриггой, от которого Лафейсон не смог отгородиться, как не убеждал себя, как не отталкивал её, помогло пленнику взять себя в руки, собраться по кускам.

Когда бог лжи сидел на троне и думал об умершей матери, о недоверчивом, озлобленном брате, об им же самим обманутом и преданном отце... хм, как ни странно, тогда истерик почти не было. Он смог восстановить свой разум, вновь заставил его работать как следует, опять подчинил его лишь себе самому и своей собственной воле.

Никакого постороннего вмешательства. Никаких никчёмных, ослабляющих эмоций. Никакого жалкого посттравматического стрессового расстройства, как, вероятно, назвали бы его состояние мидгардцы. По крайней мере, так Локи думал до сегодняшнего дня.

Проклятье, Тор вывел его из себя. И как? Он не обнял его. Брат его не обнял! И этот факт действительно спровоцировал очередной приступ? Какой стыд. Ведь это даже вслух произнести унизительно. Локи готов под землю провалиться от осознания. Нет, серьёзно. Вот в такие моменты невольно вспоминаешь о том докторишке из Мидгарда и его порталах в пустоту.

Ладно, не время раскисать. Конечно, проблема в первую очередь не в их с Тором отношениях, а в положении всех асгардцев в принципе. (Надо же, как легко он уже причислил себя к асам. Интересно, а что по этому поводу думает их царь?) Но не о том речь. Сейчас нужно абстрагироваться от всего и просто проанализировать произошедшее, чтобы решить: что делать дальше?

Допустим, лишь на мгновение допустим, что Тор ему дорог. В таком случае, в чём смысл? Почему, когда Локи вышел из себя, он решил немедленно покинуть этот негостеприимный корабль? Что ж, пожалуй, ответ очевиден. Танос.

(Даже когда Локи произносил это имя мысленно, ему, несмотря на великолепное воспитание, хотелось сплюнуть.)

Ведь на корабле титана ему не чаепитие со сказочной принцессой организовывали. Его пытали. А истязание рассудка Камнем Разума бесследно не проходит. Эта спрессованная в кристалл чистая энергия была направлена против него, её целью было доставить асгардскому принцу боль и страдание. А, следовательно, и побочные эффекты от этого булыжника бесконечности не несут в себе ничего положительного: поведение Локи во время таких приступов часто является отзеркаленным отражением, полной противоположностью того, как он на самом деле хотел бы поступить.

Вдруг вспомнилось, как он отталкивает от себя, почти отшвыривает царицу Асгарда. Мама, единственная пришедшая его навестить, его любимая мама отлетает к стеклянной стене его темницы. Пусть в тот момент он себя не контролировал, но он никогда в жизни не забудет испуганный взгляд матери, слёзы в её чудесных голубых глазах. Он никогда себя не простит.

Фригга же простила. Она была невероятной, всегда понимала его без слов. Царица видела, что сын её, может, и готов разнести на камушки всё её королевство (да, в те времена, когда Локи только вернулся домой после неудачного захвата Мидгарда, с головой у него было совсем не в порядке), но ни за что в жизни не посмеет причинить ей вред. А значит, её бедный мальчик не в себе. Нельзя винить прокажённого в его болезни, ведь он и без того страдает.

И царица продолжила навещать своего младшего сына. Правда, больше она не переступала порог его камеры. К Локи приходила лишь иллюзия великой волшебницы.

На глазах у трикстера выступили слёзы. В дань уважения к матери, Локи не посмел просто смахнуть их и сделать вид, будто ничего и не было. Некоторые вещи бесполезно и, более того, непозволительно отрицать.

Но мама любила его. До последнего любила. Возможно, от этого только ещё больнее, но он всё равно счастлив это осознавать. Эта вера греет его одинокую душу. Должно быть, воспоминания о матери — единственное хорошее, что осталось с ним до конца, что напоминает о доброй, светлой, родной стороне величественного, гордого и неприступного Асгарда. Его дома...

"Вообще-то, нет", — вдруг, неожиданно, для себя самого одёргивает себя младший Одинсон. Ещё есть Тор. Его бестолковая, упрямая, надоедливая, а иногда даже откровенно злобная, но такая всё-таки родная физиономия безвылазно маячит где-то на краю сознания трикстера и не даёт ему покоя. И сейчас Локи кажется, что брат глядит на него своим теперь уже единственным, как у отца, всегда таким же голубым и с недавних пор почти таким же проницательным, как у матери глазом с какой-то печалью и тоской.

— Нет, братец. — Локи вдруг улыбается. — Может, сейчас ты и не слишком мне рад, а всё-таки я остаюсь. Да. Ну, ты сам подумай: вот на кого я тебя тут оставлю? Разве что, на пьяную валькирию... Но, уж поверь мне, для будущего царя это не вариант.

Царя... Локи задумывается ещё на мгновение и с облегчением понимает: ему абсолютно всё равно. Его больше не прельщает опостылевшей трон разрушенного царства.

Впрочем, на самом деле, асгардский трон никогда не притягивал трикстера. Тогда, несколько лет назад, Локи сгубило чувство одиночества, а, главное, ревность. Но больше он не завидует брату.

Нет, он, пожалуй, даже рад. Тору уже давно пора занять его законное место на престоле. Только вот, Лафейсон не уверен, сможет ли этот оболтус грамотно управлять древней расой? Да ещё и в сложившейся ситуации...

Что ж, видимо, богу хитрости придётся сыграть роль верного (но не слишком-то услужливого) и мудрого (как же иначе) советника. Ну, на то ведь и нужны братья, верно?

Брат. Какое правильное слово. Нет, никуда Локи больше не уйдёт. Надоело уже скитаться, прятаться, бежать от себя самого. Он принимает Тора... Вот только остаётся одно "но". А примет ли громовержец его? Об этом Локи как-то не подумал.

Надо же, сам Локи, бог хитрости и коварства, и не подумал о чём-то. Это уже что-то выходящее за рамки. Видимо, влияние старшего непутёвого братца начинает сказываться. А ведь они ещё даже обняться не успели.

Что ж, решение принято. Он остаётся. О, норны, как же хорошо, что он, несмотря на настоящий бунт внутри себя, сохранил при брате лицо. Не заорал, не, упаси Бёр, разрыдался, не послал братца в Хель, не набросился на него с ножом, а просто выбежал. Такое поведение можно будет легко объяснить, если вдруг Тор заинтересуется.

Утюг забыл выключить... А что, пойдёт. Трикстер усмехнулся. Хоть для чего-то же должны пригодиться знания об этом бестолковом, свободолюбивом Мидгарде.

Локи кивнул сам себе. Оставалось последнее. Маг щёлкнул пальцами, и в руке у него появилось зеркальце в серебристой узорчатой оправе. Лафейсон придирчиво вгляделся в собственное отражение и поморщился. Глаза покраснели, нездоровая бледность (один из признаков его так называемых приступов), волосы каким-то образом спутались (да ладно, он ведь к ним, кажется, даже не прикасался!). На этом корабле есть ванная? Ему срочно нужно привести себя в порядок.

А после всё же придётся ещё раз поговорить с Тором. Младший Одинсон тоскливо вздохнул. Всё-таки, когда от семьи (пусть и неродной) остаётся один лишь брат (чокнутая сестричка, должно быть, вернувшаяся в свой Хельхейм, не в счёт); и вы этому брату до чёртиков надоели из-за вашего же собственного скверного характера и склонности к предательству и обману — ох, это немного грустно.

Но всё не могло быть так односторонне. Согласие Тора во время их беседы на Сакааре с тем, что лучше бы им никогда не встречаться, больно ранило. Шокер, под действием которого вынужден был корчиться преданный мятежный принц травмировал ещё сильнее. Но вроде бы Тор был искренне рад, когда Локи прилетел спасать его, да и весь Асгард в придачу на Властителе.

Кстати, ведь это же он, Локи, пусть и не без помощи забавных, но недалёких мятежников, угнал у Грандмастера корабль. Выходит, он вполне заслуженно может зваться капитаном Властителя. Как-то даже из головы вылетело. Любопытно. Может, он окончательно сходит с ума? Что ж, сейчас неважно. Главное, это ещё одна причина остаться здесь.

Громовержец не посмеет высадить его с его же судна. А вот Локи имеет полное право немножечко понаслаждаться почестями, полагающимися спасителю и герою.

Лафейсон мечтательно улыбнулся.

Наверняка, на самом деле брату вовсе не плевать на него. Ну не мог Тор так просто отпустить все годы, которые они прожили плечом к плечу, все их совместные приключения, общие испытания, радость и боль, которые им всегда приходилось делить на двоих. Плохая память на хорошие вещи совсем не в стиле бога грома. Нет, всё куда глубже... А впрочем, есть лишь два варианта на самом деле.

Либо Тор сердится на него (благо, причин у него предостаточно) и хочет своей холодностью наказать Локи (ну что ж, всяко лучше, чем быть запертым в очередную клетку; в памяти всплыл намордник, надетый на него после неудавшейся войны с мидгардцами; вот за намордник Тор ещё ответит, такие вещи просто так не забываются); либо же Тор просто запутался в противоречивых чувствах к брату и хочет немножко отдохнуть: устал доверяться и обманываться. Обманываться и доверяться. И так по кругу. У самого Локи уже кружится голова, и его вполне натурально подташнивает.

Нестабильная психика, тошнота, и, пожалуй, он съел бы сейчас чего-нибудь солёненького... На ум приходит глава из не так давно прочитанной им книги про скандинавских богов. Бёр побери этих извращенцев-мидгарцев, писавших главу про него и Свальдифари. Что бы он с конём... Брр, да ни за что!

Хорошо ещё, Тор не слишком любит читать. Если бы старший братец заинтересовался разделом "мидгарская литература" из их обширной библиотеки и обратил внимание на скандинавские мифы, Локи бы никогда не отмылся от позора.

Впрочем, забавно было бы посмотреть реакцию Тора на него же в свадебном платье. Там и картинки есть. Лафейсон вновь мечтательно улыбнулся. Неплохая идея для розыгрыша, кстати. Надо будет воспользоваться.

А вот самим богом хитрости никто не пользовался! Да, Слейпнир имел место быть, но Локи его нашёл! Или же Слейпнир, будучи жеребёнком, нашёл его, маленького, обиженного на весь мир шестилетнего мальчика, заблудившегося в лесу... А потом Тор нашёл их обоих, согревшихся в холодном лесу в объятьях друг друга и заснувших под каким-то деревом.

В довершении всего, уютно дремлющую троицу малышей нашёл взволнованный Всеотец. Да, знаменательный день: на уши была поднята вся дворцовая стража, и сам Один лично отправился на поиски одновременно пропавших обоих асгардских принцев.

Локи тогда на неделю остался без сладкого; восьмилетнего Тора, на правах старшего, ещё и нехиленько так отшлёпали (сын Лафея довольно фыркнул: приятные воспоминания, что тут скажешь); а Слейпнир, не пожелавший расставаться с маленькими принцами, был принят в семью. Не в королевскую, разумеется. В семью каких-то лошадей царской конюшни.

Впоследствии, восьминогий жеребёнок неизвестного происхождения станет любимым скакуном Одина, сопровождающим его в любом сражении... Но, как бы не были велики заслуги Слейпнира перед Всеотцом и даже целым Асгардом, Локи его не рожал! Норны, упасите... Впрочем, теперь это совсем не имеет значения. Необыкновенный конь, ставший ему верным другом, обуглился и перестал существовать, как и вообще всё, некогда являющееся частью главного из всех девяти миров.

Но сделанного не воротишь. В Тессеракте заключён камень пространства, а не времени. Да и не для того он в Асгард возвращался, чтобы его оплакивать. Сейчас следует заняться более насущными вопросами. Довольно нервничать перед разговором с братом, переживать за судьбу Асгарда и тщетно пытаться совладать с последствиями жизни с читаури. Рациональнее было бы побеспокоиться о том, что он голодает: второй день во рту не крошки! И совершенно неважно, что он может обходиться без пищи неделями. В конце концов, капитан корабля имеет право вкусно поужинать.

Что ж, что бы не управляло Тором: жажда ли мести, разочарование ли в брате и пустота в сердце — где-то глубоко в душе он, несомненно, хочет вернуть старые добрые времена. Старого доброго брата. Хм, точнее, молодого, привлекательного, невероятного, остроумного, но, к чему лукавить, не самого добросердечного брата.

Так, значит, чтобы вырвать у Тора признание об его настоящем отношении к магу, необходимо вывести братца на эмоции. Но этим можно будет заняться и позже. Для начала, стоит привести себя в порядок. Точнее, не просто привести в порядок, а вернуть свой королевский вид. Ничто не должно давать повод для сомнения в его величии.

Локи усмехнулся.

Примерный план действий был предельно понятен: привести себя в божеский вид, растрясти Тора, примириться, наконец, с братом, оправится от последних потерь, создать Новый Асгард, жить долго и счастливо, оставаясь лучшим и единственным советником громовержца и, разумеется, влипая в опасные, захватывающие, но всякий раз успешные (бог коварства, как никак) приключения.

Но молодой бог хитрости ещё не знал, что плану его, такому простому и безобидному, сбыться не суждено.

Всё благополучно пошло не по плану, начиная уже с того, что поиски душа успехом не завершились. Собственно говоря, они закончились, не успев начаться. И закончились весьма внезапно: Локи, затерявшийся в своих мыслях (размечтался, словно маленький, наивный ребёнок), врезался в кого-то, неожиданно (перед собой смотреть надо, когда куда-то идёшь) возникшего на его пути.

Маленький белобрысый мальчик не смог выйти победителем в недолгой схватке с силой гравитации. После столкновения с богом обмана ребёнок пошатнулся и шлёпнулся на пол. Через секунду раздался детский плач.

— Тише ты! — зашипел Локи, испуганно озираясь по сторонам.

Как?! Как можно было настолько погрузиться в себя, чтобы не заметить ребёнка прямо перед собственным носом? Отлично. Просто замечательно. Теперь он ревёт. Рёва-корова. Вообще-то, мальчишка и сам виноват. Мог бы отойти в сторону, а не стоять посреди коридора, как истукан, преграждая всем дорогу. Кто угодно мог в него врезаться. Но, разумеется, достанется снова только Локи. Сейчас сюда прибежит испуганная мамаша, рассерженный отец, может даже, готовый ввязаться в драку старший брат или какой-нибудь там дядюшка.

На то, что от скандала и, не исключено даже, физического насилия (смотря на сколько влюблена в своё чадо его мамочка), Лафейсона отгородит его принадлежность к царственному семейству, Локи не надеялся. Напротив, после недавнего фееричного раскрытия мага (Локи не мог втайне не гордиться братом: Тор, совсем чуть-чуть, разумеется, но всё же поднабрался ума за последние годы) весь Асгард знал о том, что трикстер предал Всеотца, обманом захватил власть в обличье Одина и впал в немилость к громовержцу.

Конечно, теперь Локи спас их всех. Но всё же полуётун опасался, что не все асы будут счастливы лететь на одном корабле с лжецом и изменником.

Несомненно, Локи помнил и то, что он по-прежнему оставался могущественным магом. Он мог бы скрыться с места происшествия за секунды, в самом прямом смысле выражения, растворившись в воздухе. Вот только не собирался младший Одинсон убегать. И убивать или даже калечить он сегодня тоже никого не будет. Только не сейчас, не тогда, когда он фактически решил или даже вынудил себя начать жизнь с чистого листа.

К тому же, это ведь тоже можно назвать приключением, верно? Жаль только, что прошли те времена, когда Тор сломя голову бросался к младшему брату на помощь — теперь громовержца можно было не дожидаться. Придётся разбираться с разгневанными родственниками маленького аса самостоятельно. Ладно. В конце концов, Локи ведь должен как-то заново социализироваться. Конечно, сложившаяся ситуация не лучший повод для начала общения, но, быть может, всё удастся мирно уладить...

— Извините, — звонкий голосок резко оборвал поток мыслей асгардского принца.

Ох. Локи моргнул. Оказывается, мальчонка, которого он имел неосторожность снести, успел успокоиться, подняться на ноги, и теперь с любопытством рассматривал мужчину, застывшего напротив него. Никаких тебе тётушек, дядюшек и праведно гневающихся родителей.

Но, самое главное, похоже у Локи действительно серьёзные проблемы с концентрацией. Причём не просто с концентрацией на чём-то конкретном — он в принципе не может сосредоточиться на окружающем его мире. Да что, Бёр побери, с ним вообще происходит?!

— Извините, — продолжал, между тем, ребёнок. — А вы... а ты... вы — принц Локи?

— Я, эм-м, да, я Локи. Кхм... Локи — принц Асгарда, полноправный король Ётунхейма, император Мидгарда... несостоявшийся...

По мере перечисления своих титулов Локи говорил всё менее и менее уверенно, с подозрением глядя на мальчишку. Но мальчик смотрел на принца без тени насмешки или недовольства, а в его чистых лазурных глазах (в голову лезет Тор — такой же голубоглазый блондин, как некстати) светилось внимание и любопытство.

— Да, я ещё и бог хитрости, обмана, плутовства и коварства, — вдруг осмелевает Локи. — Лафейсон я или Одинсон, я пока не определился, — небрежно добавляет он. — Может, вообще назовусь... Энсомхетсон...* — Кривая усмешка. — Да, кстати, я ведь ещё, между прочим, великий и непревзойдённый маг.

— Правда? — Глаза мальчика загораются. — А вы... ты — самый лучший маг, да?

— Я...

Секундная неуверенность. Опять на ум приходит мидгардский волшебник-недоучка. Но ведь, если бы они сразились в честном магическом поединке, без всяких там подлых порталов (леденящее ощущение падения в пустоту — ему тогда на мгновение показалось, что он опять срывается с Биврёста — всё ещё свежо в его памяти), Локи бы победил этого чернокнижника, верно? Ну, разумеется, победил бы.

— Ну, разумеется, — протяжно произносит трикстер, невольно наслаждаясь восхищением в глазах ребёнка. — Я самый сильный, самый ловкий, самый смелый маг во вселенной. Да, я первоклассный маг; но также я ещё и величайший воин и, вишенкой на торте, лучший в мире шутник. — Неожиданно для себя Локи подмигивает. Малыш явно в восторге. — Ну, а ты у нас кто? — спохватывается маг; в конце концов, правила этикета он изучал ещё в Асгарде.

— Я... я просто Барни, — тихо отвечает мальчик и его кудрявая головка понуро опускается.

— Эй! Мне показалось, или ты загрустил? Не вешай нос, Барни. Уверен, что, когда ты подрастёшь, ты станешь ничуть не худшим воином, чем я... А, может, даже и лучшим. Наверняка, лучшим.

Локи и сам не понял, почему вдруг стал утешать незнакомого ребёнка. Малыш чем-то его притягивал, располагал к себе. Быть может, Лафейсону просто было приятно, что кто-то готов слушать его, верить ему, восхищаться им. Нет, Локи не был гордецом, помешанным на славе и чужом преклонении... уже не был. Но ведь почти любому будет тепло на душе от чьего-то искреннего внимания. Особенно тому, кто уже считает себя обречённым на вечное одиночество, изгнание и презрение со стороны окружающих.

А может быть, дело было в том, что Барни неожиданно напомнил Локи его самого. Брошенное, забытое дитя, каким маг привык себя считать, никому в этом не признаваясь, и каким теперь, по какому-то неясному предчувствию, казался ему этот маленький ас.

Или, быть может, Барни напомнил Локи не его самого, а брата. Да, этот белобрысый, голубоглазый малыш сильно смахивал на Тора в детстве. А ведь именно озорной мальчишка Тор был одним из самых ярких, самых светлых воспоминаний Локи. Его маленький брат, который тогда казался таким большим и смелым, готовым всегда прийти на помощь, защитить, поддержать. Который тогда казался целым миром...

Впрочем, совершенно неважно, отчего Локи симпатизировал Барни. Важно то, что после слов мужчины, мальчик расплывается в смущённой, но счастливой улыбке, и глаза его снова сияют этой детской, неподдельной радостью.

— Ты правда так думаешь? — Детский голосок сквозит доверием и надеждой.

— Нет, конечно. — Холодный тон трикстера замораживает небесную лазурь ясных глаз в колючие обиженные льдинки. Локи усмехается. — Я ведь маг, я могу видеть будущее. Поэтому я так не думаю. Я в этом уверен.

Барни удивлённо вскидывает брови (на его детском личике это смотрится весьма забавно), а после снова искренне и смущённо улыбается.

Затем улыбка ребёнка вдруг становится какой-то хитрой, плутоватой. В глазах на секунду вспыхивает такой знакомый Локи озорной огонёк.

— Врёшь ты всё, — нахально заявляет Барни.

— Как знать.

Лафейсон пожимает плечами.

— Вот именно, как знать? Разве я могу быть уверен, что ты меня не обманываешь? Может быть, ты вовсе и не маг. А, может быть, ты даже не Локи, а кто-то совсем другой, — гнёт свою линию мальчонка.

Лафейсон недоумённо вскидывает брови. Какая резкая смена настроения. К чему бы это?

— С чего вдруг такое недоверие? Ты ведь сам меня узнал, сказал, что я Локи...

— Да, правда. Но ведь я маленький ещё, могу ошибиться. А ты можешь этим воспользоваться.

— Ну и зачем мне это, по-твоему? — Трикстер прищуривается. Это становится забавным.

— Не знаю. Возможно, ты самозванец и решил притвориться принцем Локи и захватить корабль. — Барни тоже щурится, на манер "самозванца".

Забавно. Глупо бояться, что кто-то захочет притворится Локи и захватить корабль. Скорее, Лафейсон сам поборется за власть. Впрочем, не сейчас.

— Ты ведь отлично знаешь, что это не так.

— Я, может, и знаю, может, и не знаю... а вот король Тор — точно нет.

— Прошу тебя, думай обо мне что хочешь, только не называй при мне моего братца "король Тор". Звучит ужасно, — пренебрежительно фыркает трикстер.

— Хорошо, извини... Так что, разве ты не хочешь доказать мне свою правоту? Ну, разве не хочешь доказать, что ты правда Локи... и колдовать умеешь?

Голос ребёнка становится почти выпрашивающим. Маг начинает догадываться, что к чему, и едва сдерживает улыбку. А мальчишка-то быстро учится. Конечно, какому-то ребёнку не по силам его обойти. Но, почему бы не подыграть немного? Это даже весело.

— Хм... Да, пожалуй, если я не докажу тебе этого, ты ведь пойдёшь к Тору и донесёшь на меня, верно? — Трикстер придаёт голосу испуганные нотки, впрочем, не особо стараясь скрыть иронию. Очевидно, обман. Но Барни ведётся.

— Да, конечно. Я ведь не могу не доложить о потеци... понецты...

— Потенциальном?

— Да!.. преступнике. Если не доложу, сам стану предателем.

— А ты ведь прав.

— Конечно! — облегчённо выдыхает мальчик.

Наивный ребёнок. Но издеваться над детьми — совсем не в духе асгардского принца. Он доведёт игру до конца. Финал уж близок.

— Но как я могу доказать тебе, что я правда Локи — брат Тора, сын Одина, принц Асгарда?

— Ну... Ты мог бы показать какое-нибудь волшебство, — отвечает мальчишка со всей возможной небрежностью.

Глаза выдают его: они загораются в предвкушении чуда. Локи хмыкает.

— Но разве, если я докажу тебе, что я правда маг, ты сможешь быть уверен, что я именно тот самый Локи? — Как ты теперь выкрутишься, маленький хитрец?

— Я... ну... — Глаза ребёнка потухают. Он снова печально опускает свою кудрявую голову. Нет, на это решительно невозможно смотреть!

— Я понял. Если я покажу тебе волшебство, получится, что я — маг, и что я не обманывал насчёт этого. А раз я сказал правду про магию, значит не соврал и про всё остальное. Да это же гениальный план! — Глупое, лишённое какой-либо логики умозаключение. Но, в конце концов, для такого маленького оппонента вполне сойдёт.

— Да! Да, именно это я и думал. Так что, тебе придётся сделать волшебство.

Барни улыбается так, будто бы только что победил свирепого зверя, или оседлал дикого скакуна, или ещё что-нибудь в этом роде. Это дитя совсем ещё не умеет хитрить. Впрочем, признаться, вначале он сумел поставить трикстера в тупик.

Да и вообще, далеко не каждый ребёнок в его возрасте (кстати, сколько ему лет, интересно?) догадается провернуть такую многоходовую, хоть и бесхитростную манипуляцию, чтобы получить желаемое.

Локи подозревал, что большинство детей на месте Барни просто стали были канючить, выпрашивать... И тогда, честно сказать, маг, скорее всего, просто прошёл бы мимо, не стал бы тратить своё время на глупых попрошаек.

Но Барни оказался не так прост. Каким-то образом мальчик сразу сообразил с кем имеет дело и решил провести плута, переиграть хитреца, обмануть лжеца. Конечно, не так уж и умно с его стороны. Но, так и быть, попытка засчитана.

— Что ж, ты победил. — Лафейсон поднимает руки. Оказывается, сдаваться не всегда сложно. — Какое волшебство ты хочешь увидеть?

— Сделай красивые огни в воздухе, и каких-нибудь страшных монстров, и героев, которые будут с ними сражаться, и музыку, и...

— Стоп-стоп-стоп! — перебивает Локи. — Не так быстро, я всё-таки не всесилен, — улыбается он.

А затем маг садится на пол Властителя и хлопает рядом с собой. Мальчик устраивается рядом. Младший из Одинсонов что-то шепчет, беззвучно, одними губами. Прикрывает глаза. И взмахивает рукой.

Кажется, будто ничего не происходит... Но вдруг, как будто бы издалека, доносится переливчатый, мелодичный звук, затем ещё один и ещё. И вот уже всё пространство заполняет, обволакивает тихая, немного печальная, но невероятно красивая, нежная мелодия. Мелодия, оплакивающая потерянный дом.

На стенах коридора расцветают красочные узоры, распускаются тропические цветы. А через минуту они уже находятся в джунглях. Всё вокруг заросло акациями, пальмами, непроходимым кустарником. С ветвей свешиваются лианы, а, быть может, и ядовитые змеи.

Музыка уже стихла, но их окружают другие звуки — голоса природы. Жизнь кипит вокруг них. Где-то вдали грохочет водопад. С дерева на дерево перелетают заливающиеся пением птицы. Слышатся визги обезьян и жужжание насекомых.

Несколько минут маленький Барни зачарованно наблюдает за всей этой невероятной красотой. Малыш ещё ни разу не бывал в Мидгарде, не видал тропических лесов, не видел и не слышал таких птиц. Хочется прогуляться по волшебным джунглям, и Барни уже собирается подняться на ноги, но не успевает.

Звуки вдруг становятся какими-то приглушёнными, вокруг стремительно темнеет, веет холодком. Раздаётся резкий, пугающий звук виолончели! И всё стихает... Малыш оборачивается к Локи, сидящему рядом с ним, и обнаруживает, что того нет.

Барни слышит чьи-то тихие, мягкие шаги. Кто-то крадётся к нему. Но мальчик не может ничего разглядеть, вокруг чересчур много разнообразной растительности, слишком темно. Свет начинает раздражающе мигать, ослепляя, сбивая с толку, отвлекая. Кажется, что за деревьями мелькает чья-то тень. Шаги всё ближе. Ближе. Он уже совсем рядом... Кто он?

— Ааааааа!

Из-за кустов с диким рыком выпрыгивает огромный, свирепый тигр. Он скалит свою окровавленную пасть, на секунду замирает, готовясь к прыжку, и бросается прямо на Барни. Мальчик отшатывается назад и в ужасе кричит. Он не успевает вскочить на ноги и убежать, не может уклониться, ему негде и некогда прятаться. И он не смеет закрыть глаза.

И вдруг из-за деревьев вылетает изящный, статный воин. Он хватает тигра за хвост, и острые клыки зверя щёлкают в нескольких сантиметрах от лица ребёнка. Тигр вырывается, разворачивается в прыжке и злобно рычит; теперь у него новая цель — воин в позолоченных доспехах с развевающимся зелёным плащом и шлеме с рогами — Локи.

Дикое животное и бесстрашный ас сходятся в смертоносном поединке. На губах Лафейсона играет пугающая улыбка, глаза горят непонятным огнём. Для него бой — танец, смертоносный танец. И он танцует, каждый раз, словно в последний.

С каких это пор он стал чувствовать себя живым только в моменты смертельной опасности? Наверное, после того как он выпустил Гунгнир, после того как он упал, после того как он умер... Неужели, с тех самых пор он погиб безвозвратно?

Локи грациозно уворачивается, уклоняется от клыков зверя. В его руках зажаты боевые кинжалы, но он не торопится наносить ответные удары, ждёт подходящего момента.

Барни испуганно вскрикивает, когда тигр вдруг весь подбирается и с неистовым рыком взлетает выше, дальше обычного. Он набрасывается на трикстера с явным намерением перегрызть шею. Ещё секунда, и раздастся хруст переломанных костей, брызнет кровь.

Кровь действительно льётся... Но не кровь ётуна и даже не кровь аса. В последний момент Лафейсон выставляет перед собой клинки и резким ударом вгоняет их в глотку чудовища, затормаживая прыжок тигра, останавливая его, заставляя захрипеть, задёргаться в конвульсиях на несколько секунд и умереть.

Носком ботинка бог обмана безжалостно отпихивает от себя тушу зверя, упавшего в обагрённую кровью траву. Доставать из трупа кинжалы Локи не хочет. Принц морщится: да, он любит сражаться, любит опасность, не боится убить, но мертвецы ему отнюдь не приятны.

Впрочем, разве тут есть кто-то мёртвый?

Тигр медленно растворяется в воздухе; деревья, кустарники, цветы, лианы — все растения вянут и рассыпаются в невидимый пепел; птицы взлетают в воздух и беззвучно взрываются яркими красками, будто превратившись в петарды. И уже через минуту от всего яркого, сумасшедшего тропического разнообразия остаётся лишь Локи, теперь как-то одиноко стоящий посреди коридора. Без рогатого шлема и развивающегося плаща.

Лафейсон тяжело дышит. Да, всё вокруг было лишь причудливой, замысловатой иллюзией, он сам управлял тигром. Но, во-первых, не так-то просто создать за раз столько всего. После такой сложной иллюзии придётся восстанавливать силы, видимо, какое-то время он не сможет колдовать.

А во-вторых, бой казался почти реальным. Конечно, Локи понимал, что умереть, да и в принципе как-либо пострадать невозможно. Но это действительно было невероятно, словно бы схватка с самим собой. Давно он так не тренировался.

— Здорово... — наконец тихо произносит Барни, заворожённо наблюдавший сначала за сражением, а затем и за истлением джунглей. — Это... это было просто... это так... Вау! Это самое удивительное, красивое, волшебное, что я только видел! Я даже забыл, что это не по-настоящему. Я так испугался, когда тигр на меня бросился. Думал, что сейчас умру. И за тебя я тоже боялся. Но ты очень здорово сражаешься. Я обязательно буду как ты, когда вырасту. Обязательно. Я буду тренироваться каждый день! Жаль только, что я совсем не умею колдовать.

Локи улыбнулся. Он сам ещё не до конца понимал, зачем устроил такое масштабное представление ради одного ребёнка, с которым и знаком-то всего несколько минут. Но, в конце концов, он и сам знатно повеселился, да и отвлёкся, наконец, от мучающих его мыслей. Да, к тому же, и одинокому изгою-ётуну приятно слышать искреннюю похвалу своим умениям.

И вдруг стало обидно, что какой-то незнакомый мальчишка так восхищается им, так откровенно радуется, а родной братец (ну то есть не совсем родной, конечно, но тем не менее брат) совершенно не замечает его способностей. И больше всего на свете Локи захотелось прочитать восторг, гордость, признание в других голубых глазах (ох, ну теперь то уж, после встречи с сестричкой, лишь в одном глазу).

Если бы этот мальчишка был Тором...

Впрочем, глупости это всё. Был бы здесь Тор, он бы не обрадовался. Скорее уж, испугался бы, разозлился. Конечно, такой магический потенциал у предателя, ётунхеймского выродка...

Но не стоит о грустном. Не время выпадать из реальности и вдаваться в бессмысленное самобичевание. Локи понял, что улыбка сбежала с его омрачившегося лица и усилием воли вернул её обратно.

— Спасибо, — задумчиво ответил он. — Магия — это действительно невероятно красиво. Но в ней на самом деле нет ничего удивительного. Не многие знают, но вообще-то любой ас обладает каким-никаким магическим потенциалом. Магия исходит из глубины души, прячется в закромах нашего сознания, льётся бурным водопадом наших страстей и эмоций, — Локи, увлечённо описывающий магию, как будто бы помолодел на несколько сотен лет и как-то преобразился. С горящими от воодушевления глазами он действительно выглядел настоящим, величественным принцем Асгарда. — Ну и, разумеется, нужно быть очень талантливым и сильным, чтобы почувствовать её в себе, высвободить её, разбудить. И не утонуть в ней, не захлебнуться, но, напротив, усмирить её, укротить, подчинить её своему сознанию, своей воле... Так что, не расстраивайся. Вполне вероятно, что ты тоже научишься колдовать, если, конечно, не сдашься, не отступишься и будешь упорно трудиться.

— Здорово... — мечтательно протянул Барни, похоже уже представляя, как он создаёт что-то чудесное одной силой мысли, одним взмахом своей руки. — Ты, кстати, очень красиво всё рассказываешь. Ты мог бы, наверное, сочинять очень интересные сказки, совсем как моя мама.

Лафейсон уже собирался польщённо улыбнуться, но от него не ускользнула странная интонация ребёнка во время последней фразы. Взгляд мага задержался на лице мальчика, и Локи всё понял.

Лицо ребёнка внезапно омрачилось, глубокая тень совсем не детской печали легла на его детские черты. Скорбные глаза мальчика наполнились слезами. Он торопливо заморгал, избавляясь от них, шмыгнул носом, облизнул губы и как-то виновато посмотрел на бога хитрости, будто бы извиняясь за свою минутную слабость.

"А это всё-таки далеко не обыкновенный ребёнок. Похоже, что ему слишком быстро пришлось повзрослеть. Вот почему никто не прибежал на его плач. Выходит, не просто так мне показалось, что он одинок", — с тоской подумал Локи. Теперь он отчего-то чувствовал себя виноватым.

И действительно, он должен был догадаться, что что-то не так ещё тогда, когда только встретил этого мальчика в коридоре совсем одного. Такие маленькие дети — мальчишке было на вид не больше шести-семи лет (по меркам асов, младенец) — просто так в одиночестве по коридорам не блуждают. И уж тем более не тогда, когда разбитые, несчастные асгардцы стремятся собраться своими семьями, чтобы хоть как-то утешиться, оправиться от потерь с помощью близости с родными людьми.

Выходит, этот маленький мальчик похож на него гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Локи тоже не к кому податься, он тоже чувствует себя одиноким и брошенным. Вот только Лафейсон — взрослый мужчина, воин, маг, принц Асгарда, а Барни — просто ребёнок, просто маленький невинный голубоглазый малыш.

Сердце Локи разрывается от давно позабытых им чувств: сочувствия, сострадания. Бог хитрости опускается перед ребёнком на колени, чтобы оказаться с ним примерно одного роста, и осторожно притягивает малыша к себе, бережно обнимая его и гладя по белокурой, кудрявой макушке. Мальчик неуверенно замирает в объятиях мужчины, а затем вдруг всхлипывает, утыкается маленьким носиком в плечо Локи и даёт волю слезам.

Несколько минут они проводят в тишине. Только Барни шумно вдыхает и выдыхает. А что может сказать Локи? Что он может сделать? Маг чувствует себя беспомощным. Но вдруг понимает: может, он и не в силах исправить судьбу бедного ребёнка, но он отнюдь не бесполезен. Ведь иногда просто нужно быть рядом.

И Лафейсон прижимает к себе Барни, будто этот малыш — самое драгоценное сокровище трикстера. Впрочем, может быть, сейчас это действительно так... Просто иногда нужно, чтобы кто-то был рядом.

* Энсомхетсон — это описательное выражение, которое можно перевести как "сын одиночества" или "сын уединения"