Лафейсон, брат Одинсона (джен)

— Будь ты здесь, я бы тебя даже обнял...

Конечно, Тор сказал так лишь потому, что знал: никакого Локи в его каюте и в помине нет. Нет, и быть не может. Тор даже не был уверен, находится ли сейчас его брат на Властителе. Искусному магу было вполне по силам отыскать какую-нибудь скрытую щель между мирами, и Тор подозревал, что бог обмана уже скрылся где-то в бескрайних просторах космоса.

А потому громовержец был искренне благодарен брату уже за то, что тот соизволил-таки посетить его, пусть и в форме неосязаемой иллюзии, безмолвно поддержать, уверить в том, что он, Локи, жив, не сгорел в пламени Рагнарёка. Для Тора действительно было важно, что Локи всё же заставил себя показаться ему, быть может, в последний раз и попрощаться на дружеской или, Тору бы хотелось в это верить, даже на братской ноте.

В том, что Локи собирается уйти, Тор не сомневался. То, что Локи уже ушёл, громовержец тоже почти не ставил под сомнение.

Поэтому бог грома сам не знал, зачем он сказал последнюю фразу. Может, в качестве неозвученного упрёка или простой шутки, из чувства братского долга или же из холодной вежливости? Ответа на этот вопрос у громовержца не было, поэтому, чтобы предотвратить неловкую паузу, Тор подобрал какую-то безделушку со стола и привычно швырнул её в сторону брата. Ну а что, должна ведь, в конце концов, эта иллюзия понимать, кто тут главный.

Понимать. Понимать брата. Проще говоря, делать то, что сам Тор порой, кажется, делать не в состоянии. В этом он убедился уже в следующую секунду, когда бесплотная иллюзия бога обмана вдруг вполне себе материальной рукой поймала летящий в него предмет.

— Я здесь, — почти тепло сказал Локи и грустно улыбнулся.

А в следующую секунду уже прикусил свой подлый, предавший хозяина язык почти что до крови. Ведь он мог обратить всё в шутку, увернуться от летевшего в него предмета, мог обмануть наивного Тора очередной иллюзией, мог, в крайнем случае, быстро скрыться за дверью, оставив братца теряться в догадках о своём истинном местоположении. И в любом из этих вариантом он не выглядел бы таким жалким. Нет. Нет-нет-нет!

Тор удивлён, что он здесь. Это видно по его теперь единственному распахнувшемуся на секунду глазу. Но старший Одинсон в последнее время научился держать свои эмоции под контролем. И вот громовержец уже расплывается в улыбке.

Локи чувствует, как старые, только начавшие заживать раны на его сердце опять вскрываются, обагряя всё его внутреннее естество обжигающей холодом кровью. Это не была искренняя улыбка любящего старшего брата, который счастлив видеть младшего, готов простить ему все ошибки и принять его в свои распростертые объятия. Локи бы не за что не признался в этом никому, особенно Тору, но он с замиранием сердца в какой-то безумной, отчаянной надежде так ждал этой улыбки на лице брата.

Но, Локи мог бы и догадаться, в очередной раз сокровенному желанию молодого бога не суждено было сбыться. Тор улыбался устало, почти вымученно, со словно бы заранее отрепетированным выражением лица, которое будто говорило: "Вот видишь, я в тебя верил, молодец. Горжусь тобой. Продолжай в том же духе и сможешь добиться большего". Этакая заученная фразочка, которой командир поддерживает слабого, бесполезного бойца, совершившего что-то, чего от него никто не ожидал. Но Локи не нуждался в этом фальшивом проявлении гордости за него.

Лафейсона передёрнуло. Если бы он не проголодался за этот день так сильно, его бы сейчас, несомненно, стошнило.

И вдруг Тор решительным шагом двинулся к нему. Локи почувствовал, как земля, а точнее пол Властителя, уходит из-под его внезапно ослабевших ног. Угаснувшая надежда опять затеплилась у него в груди, одновременно поддерживая и согревая, и отчего-то пугая его. Неужели Тор всё-таки?.. Локи хотелось убежать, съязвить, спрятаться там, где его никто не найдёт, кричать на Тора до хрипоты, ударить его!

И так хотелось броситься к брату на шею, прижаться к нему как можно сильнее, забыться, потеряться, хотя бы ненадолго, и наконец согреться, избавляясь от многолетнего, въевшегося до самых костей холода, забывая и отпуская всю боль и обиду, открывая для себя путь в будущее. В будущее, где у него будет дом. Где его всегда будут ждать, несмотря ни на что; где он сможет исправить свои ошибки; где он наконец будет счастлив. В будущее, где у него есть брат.

Тор подошёл к нему. Локи вдруг понял, что неосознанно задержал дыхание и тихо, стараясь не выдавать своё волнение и усмирить глупое, бешено колотящееся сердце, вдохнул.

Ну же Тор, что ты встал, как истукан, зачем ты мучаешь меня, сделай хоть что-нибудь, Бёр тебя подери!

Локи, уже уверившийся, что сейчас его обнимут, одновременно боящийся этой секунды и ждущий её больше всего на свете, вздрогнул, когда тяжёлая рука Тора, стоящего напротив него на расстоянии шага, резко опустилась на его плечо. Громовержец на секунду сжал руку брата, кивнул ему, как бы выражая благодарность за его присутствие и отпустил плечо Локи, отступая.

— Я рад... Честно говоря, я думал, что ты уже ушёл. — Тор опять улыбнулся. На этот раз почти искренне, но Локи этого уже не заметил. Перед глазами трикстера стояла пелена. — Мы все будем рады, если ты останешься... — продолжал Тор.

Локи его не слышал. Бога обмана выворачивало наизнанку от боли, беспощадно заполнявшей всё его сознание, каждую клеточку его тела, всё свободное пространство между органами.

Разумеется, Тор, который был уверен, что его младшего брата здесь нет, не собирался его обнимать. Локи прочёл это в той опустошающей улыбке, в некоторой заминке, в неловкой позе громовержца. И всё-таки он в очередной раз повёлся. Наивный. Идиот. Ну на что, на что он надеялся?! На что рассчитывал, когда говорил: "Я здесь"? Верил, что брат прослезится, бросится к нему, прижмёт к себе, как в детстве, пожалеет его?

Пожалеет?! Нет. Локи внутренне поморщился. Только жалости ему не хватало.

Что ж, так даже лучше. К чему эти сантименты? Чувства для слабых. Он не такой. Он столько раз предавал, изменял, обманывал. (Вообще-то, он столько лгал, что и сам уже запутался.) Он избавился от собственного отца. От обоих, кто мог бы зваться его отцом. (Про мать Локи не вспоминал, мысли о Фригге по-прежнему были слишком болезненными.) Он победил саму смерть, и не один раз. Он самолично обрёк место, которое, вопреки всему, всё ещё считал своим домом, на гибель в пламени Рагнарёка. О нет, он не был слабым.

Так к чему ему брат? Не стоит строить из себя несчастную жертву. Пора отбросить даже мысли о том, чтобы примириться и жить как раньше. Слишком много воды утекло, слишком много людей погибло. Не нужно было вообще сюда приходить. Надо было уйти ещё вчера, сразу же после того, как он бросил корону Суртура в Вечный Пламень.

Мертвенно бледный Лафейсон стиснул зубы, кусая и без того уже настрадавшийся язык, сжал кулаки, оставляя глубокие следы от ногтей на собственных ладонях и наконец нашёл в себе силы отмереть. Он стремительно шагнул мимо брата чуть дальше вглубь его каюты, только для того чтобы получить возможность развернуться не задев Тора, рванул к двери, резко распахнув её (громовержец едва успел отшатнуться в сторону), и стремглав выскочил из каюты, оставив Тора ошеломлённо и непонимающе пялиться на закрывшуюся прямо перед его носом дверь.

Дверь в счастливое будущее, в которую уже был готов зайти один, но которую не потрудился отпереть другой.

Какое-то время Тор стоял, сжав губы, и осмысливал события последних минут. Он уже давно разучился понимать поступки младшего брата, перестал наделять их каким-то смыслом. Но ведь смысл есть во всём. Почему брат не скрылся ещё вчера, остался на корабле и сегодня заявился прямо к нему? На что он рассчитывал? Чего ожидал? Ему показалось или Локи расстроился? Он правда хотел, чтобы Тор обнял его? Да, нет. Быть не может. А если всё-таки?..

Тору стыдно, но он всё же признаёт: если бы он знал, что Локи правда здесь, он был бы осторожнее, держал рот на замке и не ляпнул бы эту глупость про объятия. Да, громовержец с нежностью вспоминал прошлое. Когда-то они с Локи были неразлучны. И, казалось бы, не так давно они потеряли друг друга. Но после всего, что между ними произошло, смогут ли они когда-нибудь вновь стать братьями?

Будет ли Локи когда-нибудь опять смотреть на Тора так, как умел только он: одновременно с лёгкой усмешкой и снисхождением и, как бы младший не старался это скрывать, Тор всегда читал это в его глазах, с восхищением и любовью?

Сможет ли Тор когда-нибудь улыбнуться младшенькому покровительственно, в то же время переполняясь гордостью за него и чуть не лопаясь от нежности, подойти к Локи, потрепать его по волосам, как в детстве, шепнуть на ухо что-то глупое, но такое доброе и приятное, что уши младшего запылают от смущения и удовольствия?

Отчего-то Тору стало неловко. Он раздражённо мотнул головой, отгоняя глупое наваждение. В конце концов, они оба уже давно не маленькие дети.

Но зато как они могли бы биться вместе. О, во всей вселенной не нашлось бы достойного противника, способного противостоять этим братьям. Как слаженно, умело и ловко бросались они в бой когда-то. Тор прорывался вперёд с неистовой, почти звериной силой и в то же время с лёгкостью, сметая всё на своём пути, неумолимый и грозный, он не оставлял врагам и шанса.

Локи же порхал вокруг него, как ветер, грациозный и неуловимый, рассекая воздух и плоть противников своими клинками, нашёптывая заклинания, сражающие врагов наповал, на ходу успевая сменить десятки тактик, не забывая в то же время следовать своей идеально продуманной стратегии, и всегда защищал спину старшего, но порой такого непутёвого брата.

Да. Всё это было. И не только это. Тор мог бы часами перечислять всё то, за что он любил своего брата; то, что хотел бы повторить и вновь пережить вместе с ним; то, что хотел бы разделить с ним бок о бок в будущем; то, что он готов совершить ради Локи; и то, что он сделает с теми, кто посмеет обидеть его младшего брата. Тор мог бы. Мог бы, но не хотел.

Уже просто не оставалось сил. Тор угас, отчаялся и перестал верить. Он вроде и хотел бы довериться брату, отпустить прошлое, как страшный сон, как глупый кошмар. Но слишком велик был страх опять быть оставленным, брошенным, преданным. А ещё была обида. И злость. Слишком много всего.

Тор не мог так просто, за одно мгновение отпустить прошлое. Не мог забыть, кто сорвал его коронацию, совершив предательство и провёл во дворец ётунов; кто тогда предал его, доложив о неповиновении Всеотцу; кто был готов избавиться от него и солгал об изгнании; кто обманом занял престол; кто в бешенстве и в каком-то безумии отрицал их братство; кто был готов его убить, а в итоге... умер сам.

Тогда Тор простил брата. Он искренне горевал по нему, корил себя, вспоминал всё лучшее, что между ними было и не понимал: "За что, Локи? За что ты так со мной? Ведь можно же было просто поговорить..." А потом Тор одёргивал себя и думал в ещё большем отчаянии: "А разве я стал бы слушать? Мне было всё равно. Я отдалился. Не замечал, как родной (даром, что, как оказалось, сводный) брат тоскует, страдает от недостатка внимания, уважения, признания и любви, тихо завидует в тени, разрушает себя самого изнутри... А я что?"

А он в это время пропадал целыми днями на тренировках. На тренировках, на которые Локи ходить не любил из-за грубой компании неотёсанных (по словам брата) воинов, стремящихся всякий раз высмеять за что-нибудь младшего принца.

Над Локи смеялись из-за то, что он выглядел слишком хрупким (Тор знал, что на деле это совершенно не так), за его чрезмерно изящные, "женские" движения (если быть до конца честным, этой элегантности Локи, которую Тор и сам не раз высмеивал, старший в тайне завидовал), за его выбор оружия (да ладно, эти невероятные обоюдоострые клинки только выглядят дамским аксессуаром, в бою же Локи способен за секунду перерезать противнику какую-нибудь жизненно-важную артерию и оставить его захлёбываться в собственной крови), да и за много чего ещё.

А Тор не обращал внимания. И даже напротив, громовержец частенько поддерживал издевательские шутки в сторону такого, как оказалось, ранимого и эмоционального младшего брата... Поэтому-то Локи и предпочитал тренироваться в одиночестве или же, несмотря на уколы старшего, только с ним — Тором.

С Тором, который за последние несколько лет перед "падением" ни разу не составил Локи компанию на его тренировках. А ведь, теперь Тор это понимал, брат всякий раз ждал его.

Но днём громовержец либо бился только со своими друзьями-воинами, либо, что ещё хуже, тратил такое драгоценное время, которое он мог бы провести со своей семьёй, на бездумные пиры и попойки, пьяные разборки и бездумный мордобой. Вспоминать тошно.

Вечером он не заглядывал к брату, чтобы поболтать (действительно, как давно он не общался с Локи уже в то время, когда они ещё считали друг друга родными), спросить, как прошёл его день (как-как, в полном одиночестве, отчаянии, обиде и бессильной злости), убедиться, что всё в порядке (а всё было далеко не в порядке, и Тор должен был, обязан был это заметить) или хотя бы просто пожелать спокойной ночи (нет, спокойствия и умиротворения в душе младшего и в помине не было).

Ночи же Тор проводил либо в пьяном угаре, либо с асгардскими красавицами, либо же совмещая два этих варианта.

Нет, ну не то, чтобы Тор был настолько плохим асом. Просто он немного сбился с пути. Не то чтобы даже сбился, скорее уж напился и валялся где-то на развилке, не имея возможности куда-либо свернуть. Ему самому нужна была помощь.

И он получил её. Но какой ценой? Отрезвляющим фактором стало безумие младшего брата. Пусть всегда хитрого, самодовольного, порой слишком самоуверенного, но такого любимого брата... Поэтому Тор без раздумий простил его тогда, разделяя с ним его вину и убиваясь в бессмысленном раскаянии и сожалении.

А потом оказалось, что брат жив. Оказалось, что он врал и скрывался всё это время, издевался над Тором, заставляя его ночь за ночью просыпаться от кошмара, в котором младший, чтобы Тор не делал, выпускал Гунгнир и летел в пустоту... Но Локи был жив. Только, как оказалось, стал ещё безумнее прежнего.

Он заявился на Землю и попытался захватить её. Попытался подчинить и уничтожить тех, кто был дорог громовержцу. А сколько незнакомых Тору, но невинных, не заслуживающих такой жестокости мидгардцев погибло тогда... (Вообще-то, если подумать, не так уж и много.) Но всё-таки Тор ненавидел Локи в то время. Ненавидел и продолжал любить. Если бы брат тогда послушал его и одумался, всё могло бы быть по-другому.

Но Локи ударил его ножом. Младший брат готов был его убить…

Локи был повержен. Его отвезли в Асгард и заключили в камеру. Тор не навещал брата. К чему лишний раз слушать его пропитанные ядом речи? Да и к тому же Локи совершил чересчур много злодеяний. Он должен был быть наказан. Должен был страдать, если не от мук совести, то хотя бы от скуки. Так зачем было Тору спускаться к нему и развлекать его своими жалкими попытками помириться?

Фригга... (Как же грустно было о ней вспоминать, сколько бы времени не прошло.) Его... их мама (Тор вздохнул: глупо и несправедливо было бы это отрицать) Локи простила и жалела. И продолжала навещать своего младшего сына, несмотря на все попытки Тора оградить её от него.

Может, со стороны громовержца это было жестоко. Но разве не ещё более жестоко поступил его младший брат, когда заставил всех поверить в свою смерть, а потом и вовсе, как ни в чём не бывало, явился в Мидгард, убивая невинных?

Впрочем, Фригга не слушала громовержца и продолжала ходить к Локи, приносила ему подарки в виде новых книг и предметов интерьера, пыталась с ним разговаривать.

И только сейчас Тор вдруг всерьёз задумался. А может это была не пустая любовь матери к избалованному ребенку? Может Фригга догадывалась о чём-то, видела что-то, сокрытое от глаз Тора и самого Одина? Ведь она всё-таки была потомственной и невероятно сильной волшебницей... Но теперь поздно. Он уже не сможет спросить маму ни о чём. Потому что она мертва.

Потеряв маму, Тор ещё больше стал бояться потерять Джейн. Ведь на тот момент она оказалась для него самым дорогим человеком. (Бог грома грустно улыбнулся: он всё-таки потерял девушку, ведь, хоть её и удалось спасти, сейчас они уже расстались. Он всё ещё любил её, но теперь это было не так уж и важно. Тогда же она была всем его миром.) И поэтому Тору пришлось обратиться за помощью ко второму самому дорогому человеку в его жизни (хоть тогда Тор и пытался это отрицать), к брату.

И Локи помог ему. Хотя Тор злился на него, был грубым и недоверчивым. А всё-таки из них тогда вышла замечательная команда. Времяпровождение их, правда, было омрачено трагичной смертью матери. Это заставляло страдать, мучало, терзало сердце, но в то же время сплочало их. Пусть они объединились только ради того, чтобы отомстить, но первый шаг навстречу друг другу был сделан.

А потом Локи несколько раз спас Джейн, придумал гениальный и коварный план для их победы, спас их и все девять миров в придачу. Тогда Тор всё же смог ему довериться, и брат не подвёл. А потом... потом этот гад умер! Снова.

Только-только их отношения потеплели, сердца обоих, казалось, начали оттаивать друг к другу. Всё только начало налаживаться. Быть может, выживи Локи, и Тору бы удалось уговорить Всеотца смягчить наказание для мятежного принца.

Но Локи умер.

По крайней мере, так думал Тор, в очередной раз безжалостно разбитый, со слезами на глазах оставляя безжизненное, окровавленное тело брата в Свартальфахейме. "Ты смог отомстить за нашу маму, Локи, будь спокоен. Надеюсь, что ты попал в Вальхаллу, ведь ты же всё-таки погиб в бою. Я верю, что ты будешь счастлив, брат, и что ты встретишь маму, и... прости".

Казалось бы, во второй раз должно было быть легче, чем в первый. Но нет. Было ещё хуже. В первый раз Локи умер предателем, он пытался убить Тора, и, в конце концов, он сам выпустил копьё. И хотя с одной стороны от этого было больно и тяжело на сердце, с другой — обида всё же облегчала боль, как-то притупляя её. Ну не то чтобы заслужил, конечно, но... Обижаться было глупо, несправедливо, неправильно, это было явно проявление слабости, и всё же... так было легче.

Брат хотел смерти? Получил. И всё хорошо, все остались при своём, все довольны.

(Хотя Тор, разумеется, понимал, что по-настоящему смерти его брат тогда не желал. А чтобы всё было хорошо, и Тор был доволен после смерти брата — это... это нелепица какая-то. Но тогда Тор продолжал утешать себя, хотя бы и так. Всяко легче, чем просто корить себя.)

Во-второй же раз Локи умер героем. Он защищал Тора и его возлюбленную, да и все девять миров вдобавок. Теперь-то он уж точно не хотел умирать, его убили. И он сказал старшему: "Я сделал это ради тебя". После такого не было у Тора ни защиты, ни оправдания, ни глупой байки про "каждому по заслугам" и "получил, что хотел", в которую он не верил, но которой продолжал утешаться после первой "гибели" Локи.

Теперь бог грома абсолютно точно остался один. У него больше не было ни мамы, ни брата. Зато Тор вновь доверился, вновь простил... Впрочем, как оказалось, напрасно. Слишком долго горевать не пришлось, через два года выяснилось, что братец жив-здоров. Восседает себе на асгардском троне и в ус не дует.

(Это мидгардское выражение звучало красиво и как будто даже уместно. Хотя, что оно значит, Тор представлял смутно, ведь у его брата и усов-то не было... Ну вот, отлично, теперь громовержец будет думать ещё и над этим. Его брат так идеально бреется или ещё настолько молод, что усы у него не растут? Как же давно они отдалились друг от друга, раз Тор не знает о Локи даже такую, вроде бы и незначительную, но, на самом деле, довольно важную составляющую жизни молодого мужчины?)

А отца Локи сослал в Мидгард. Ещё и заклятие на него наложить пытался. Ну и сволочь. Что? Вы уж извините за выражение, но по-другому Тор изъясниться просто не может.

И вот их с братом пути вновь пересекаются. Тор вроде и хочет радоваться тому, что Локи жив. В то же время ему полагается расстраиваться и злиться, из-за того, что подлец вновь обманул его, опять заставил скорбеть и страдать понапрасну, что предатель избавился от их отца и почти два года обманным путём управлял Асгардом.

Да, Тор должен испытывать хотя бы что-то, но... похоже, ему абсолютно всё равно.

Наверное, бог грома просто устал сейчас. Он действительно не против того, чтобы брат остался. Но он не расстроится, и если Локи уйдёт.

Это странно. Неправильно. Такого не должно быть. Тору, вероятно, впору быть пристыженным, но он не чувствует даже этого. Кажется, он вообще больше не чувствует ничего по отношению к брату и всему, что с ним связано.

Громовержец присаживается на койку и устало вздыхает. Да, бой за Асгард, в котором нет победителей, окончился несколько часов назад, наверное, даже можно сказать, что это было вчера, но Тор почему-то до сих пор чувствует себя уставшим, обессиленным, даже никчёмным. Хотя разве он имеет право чувствовать себя как-то иначе, после того, что произошло? Он подвёл свой народ, не смог его защитить.

Хела оборвала немало жизней, но безжалостный огонь не уступил богине смерти в кровожадности. Разумеется, все спастись не могли. Тор уничтожил не только свой дворец и их общий дом. По его приказу сгорели и задохнулись от дыма звери, птицы, люди, которые не успели добраться до Властителя. Он обрёк асов, которые верили ему, любили его, на мучительную бессмысленную смерть в огне... Так стоило ли отдавать тот роковой приказ?

Недавний шрам на месте правого (его некогда любимого) глаза неприятно саднит. И в этом нет ничего удивительного, ведь оружие Хелы, которым та ранила его, было отравлено. Но бог грома не привык ощущать себя таким беспомощным, таким слабым…

Прямо как тогда, когда Локи отпустил Гунгнир, когда его брат в первый раз умер... Нет. Нет, сейчас не об этом. Прошлое должно оставаться в прошлом. Будто бы у него и без этих горьких воспоминаний душа на части не рвётся.

А ведь Тор так и не узнал, что случилось с братом после его падения. Вряд ли Локи бы что-то рассказал, конечно... Но разве громовержец спрашивал? Они ведь так ни разу и не поговорили друг с другом, не считая недавней стычки на Сакааре (что ж, кажется, это прорыв в их отношениях за последние несколько лет), после того рокового дня.

Именно тогда всё изменилось, сломалось. Как будто вместе с разрушенным Радужным мостом сгорел мост между двумя братьями; словно со смертью Локи погиб и Тор. Не весь, разумеется, но какая-то очень важная его часть. Часть, которую он раньше почти не замечал, которой раньше не дорожил. Пока не стало слишком поздно.

Удастся ли воскрешению брата оживить то, что давно мертво? И хочет ли Тор что-то оживлять?

Громовержец вздохнул. Философия не его конёк. Это всё скорее по части его серебряноязычного братца. А он просто устал.

Тор обессиленно откидывается на подушки. Может быть, ему стоит немного вздремнуть? Ещё ведь необходимо провести военный совет, определить их маршрут, план действий, судьбу асгардского народа в целом.

Но совет будет завтра. Сегодня асы должны хоть немного отдохнуть, оправиться от вчерашнего потрясения, постараться смириться с многочисленными утратами.

Сегодня они просто летят по бескрайнему космосу. Без дома. Без направления. Без цели.

Тор закрывает глаза. Наверное, он самый ужасный в мире царь. С этой беспокойной мыслью громовержец незаметно проваливается в такой же неспокойный сон.

... ... ...

Тор очнулся от забытья так же незаметно, как и уснул. И, в который уже раз, бог грома устало вздыхает. Что-то часто громовержец стал охать, да ахать. Он садится на койке, и ему становится тошно. От себя самого, от всего вокруг.

А ещё, несмотря на то что он находится на корабле, полном асгардцев, ему вдруг становится безумно одиноко. Вообще-то, это не удивительно. У него ведь не осталось никого. Совсем никого.

Мама, сражённая Малекитом, умерла уже давно. Эта невероятная, восхитительная женщина, рядом с которой он всегда чувствовал себя маленьким мальчиком, которой он всегда восторгался, на которую всегда хотел быть похож, которую он так сильно любил, мертва.

Она уже больше никогда не погладит его по голове, никогда не посмотрит на него с нежностью и какой-то ей лишь одной известной тихой тоской, никогда не улыбнётся, немного грустно, но с такой всепоглощающей любовью, что ради одной этой улыбки Тор готов был отдать свою жизнь.

Локи тоже. Как бы Тор не отдалился от брата, в этом он был уверен.

И отца не было. Пусть выяснилось, что он многое скрывал от них, пусть он оказался не идеальным. Тор теперь знал, что Один в прошлом глубоко заблуждался, следовал не за той звездой, совершал страшные поступки и ужасные ошибки. Но он ведь всё же обрёл себя, встал на истинный путь, стал мудрым и великим правителем. Недаром во всех мирах его называют Один Всеотец. Тор уважал его, возможно, немного боялся и, несмотря ни на что, любил.

С Локи в этом плане дела обстояли сложнее. Если вдуматься, его отношения с Одином ещё с детства были натянутыми. Потом, опять-таки, это безумное стремление заслужить отцовское признание. Потом злоба и непроглядная ненависть…

А всё-таки, если вспомнить, как блеснули у Локи глаза, когда перед смертью Один сказал им, не Тору, а им обоим: "Возлюбленные сыновья мои...", можно понять: что бы Локи не говорил, он всё ещё любит Одина. От неожиданности Лафейсон тогда даже забыл оспорить своё родство с Всеотцом.

Тор грустно усмехнулся. Нет, всё-таки его брат любил приёмного папу, пусть и не стремился это как-либо выразить, считая эти чувства слабыми и недостойными его.

Кроме родителей, которых Тор лишился, у него были друзья. Весёлые, смелые, верные, бравые воины и одна воительница… Которых теперь тоже нет.

Локи, кажется, как-то давно, намекал Тору, что Сиф в него влюблена. Громовержец тогда только посмеялся: "Глупости какие! Сиф — воин, и ей не свойственны такие чисто женские чувства, как влюблённость".

Теперь Тор всё воспринимал иначе. Раньше, например, поверил бы он, что когда-нибудь ему придётся рыдать над телом умершего брата, который окажется сводным, биться с родной сестрой, о существовании которой он не подозревал, самолично отдавать приказ об уничтожении собственного царства?

Что ж, в любом случае, Тор не знал, что случилось с Сиф, и не желал об этом думать. Он подозревал, что бойкая и отважная девушка-воительница мертва, как и остальная троица воинов.

Вольстагг больше никогда не составит ему компанию на торжественном пиру. Хогун не встанет с ним плечом к плечу на поле боя. Фэндрал не будет больше жаловаться и причитать: "Эти бесконечные сражения совершенно не позволяют мне уделять время на себя. Я только сделал маникюр, и вот пожалуйста: палец отрубило!".

Тор вдруг вспомнил, как Локи, который вообще-то не особо ладил с его друзьями, всю ночь после той знаменательной битвы провёл над Фэндралом, старательно нашёптывая сложнейшие целительские заклинания.

Как потом выяснилось, Локи и самому нужна была помощь. Он получил достаточно серьёзное ранение и не посчитал необходимым кому-либо об этом сообщить. Он всегда предпочитал справляться сам.

Около недели его младший брат не вставал с постели. Не мог оправиться от сильнейшего упадка сил из-за ранения и сложной магии. Но палец Фэндрала был восстановлен. И Тор не мог не восхищаться невероятными способностями брата в магии и его силой воли и самоотверженностью.

Помимо погибших друзей из Асгарда у Тора были новые друзья с Мидгарда — Мстители. Но он уже давно (по человеческим меркам) с ними не общался. Их пути разошлись почти сразу после того, как его брат, напавший на Землю, был побеждён. Нет, Тор помогал им ещё несколько раз, к примеру, в битве с Альтроном. Наверное, он чувствовал некоторую ответственность за Мидгард после преступлений брата. К тому же, Земля — это ведь дом Джейн.

Но разве были Мстители его настоящими друзьями? Эта разношёрстная команда мидгардцев и между собой-то до последнего не может окончательно примириться и договориться, не то что уж, найти контакт с богом. Они были его союзниками, возможно, приятелями, просто хорошими людьми, но не более.

А сейчас, потеряв отца, своё царство, свой дом и обретя народ, измученный и испуганный, непонимающий, что делать дальше и ждущий мудрое слово правителя, Тор и вовсе чувствовал себя отрешённым от всего мира.

Непревзойденным политиком и мудрым правителем, способным решить все вопросы своих людей был Локи. Никак не Тор. Тор был тем, кто способен защитить их, даровать им свободу и жизнь без страха. Вот только и этого он сделать не смог... Что уж и говорить теперь о мудрых решениях настоящего правителя, когда он сам разбит и потерян?

Помимо родителей, друзей и команды Мстителей у Тора была Джейн. Девушка, которую громовержец безумно любил, которую готов был защищать до последнего, которой он без раздумий доверил своё сердце, истерзанное муками за заблудшего брата.

Но Джейн тоже ушла от него... Нет, хвала Одину, она жива, а ушла в самом прямом смысле слова. Они расстались. И Тор теперь даже не знал, чья в этом была вина. Впрочем, это уже и не важно.

Видимо, на своей второй тысяче лет Тор, наконец, начал взрослеть и понял: смертная, которая не сможет прожить больше сотни лет, а значит никогда не станет полноправной королевой Асгарда, не может быть его судьбой.

Да и характер у Джейн был, может, и милым, и очаровательным, и достаточно любознательным, и в меру храбрым, а всё же чего-то в нём не хватало. Чего-то важного, чего не мог не заметить Тор, всё же на задворках сознания признающий: Джейн не смогла бы стать новой Всематерью.

И пусть Тор всё ещё любил бывшую девушку, но эти чувства ощущались как-то странно. Не пылкой, огненной страстью, а скорее тихой, едва заметной тоской об очередной упущенной возможности.

Выходит, что из родных Тору людей выжил и не бросил его лишь Хеймдалль. Но что в этом было толку, если страж, хоть и утешал, и успокаивал своим присутствием и немой поддержкой, всё же не был близок Тору настолько, чтобы хоть чуть-чуть облегчить его душевные страдания и заполнить его одиночество... Да и неразговорчив был этот Хеймдалль. Ну что с него взять?

Поэтому Тор был совсем один. Этакий гордый одиночка. Нелюдимый воин. Забытый, оставленный и покинутый всеми, кто был ему когда-то дорог.

Ещё несколько минут Тор смог продержаться, игнорируя настойчивые мысли о брате, но вскоре сдался. Бёр бы побрал этого Локи!

Конечно, Тор опять солгал самому себе. Не мог он забыть брата, не мог оставить в прошлом всё, что с ним связано, не мог выбросить из головы буквально тысячу лет жизни с этим оболтусом! Просто не мог. Как бы ни хотел, не мог. Да он и не хотел вовсе. Довольно. Хватит врать самому себе.

Сколько бы раз Локи его не предавал, он навсегда останется его братом. А это, хоть что-нибудь да значит. Да что там, что-нибудь. Это ого-го сколько значит. И без разницы, что бы там не произошло раньше, в итоге они будут вместе.

Тор знал: судьба всегда сводила их двоих. Сначала выводила их из себя, ссорила, стравливала, как двух цепных собак. Потом побеждала их поодиночке, швыряла в стороны, била об стены, ставила на колени, вдавливала в грязь... А они переглядывались, подавали друг другу руки, вставали спина к спине, опираясь друг на друга, и давали судьбе сдачи. Вдвоём. Вместе. Всегда.

Только раньше им не приходилось по-настоящему страдать, раньше ссоры их никогда не затягивались на целые годы, раньше всё не заходило настолько далеко и не ранило так сильно. Но ведь, чем дальше их отбросило друг от друга, тем ближе они должны сойтись, тем крепче они впоследствии будут друг за друга держаться.

И Тор вдруг понял: нет, он больше не отпустит брата. Он не готов его опять потерять. И уж точно не сейчас, когда Локи — единственный человек, который, по правде говоря, теперь значил для Тора всё. Потому что больше никого не осталось. И Тор теперь должен был, обязан был сделать всё, чтобы с его младшим братишкой ничего не случилось. Чтобы всё было хорошо.

Тор — старший, сильный брат. И пора бы ему осознать, что сила — это не только власть или возможность доказать в чём-то своё превосходство, это ещё и ответственность.

Тор упустил много шансов. Слишком много. Не уберёг маму, потерял отца, не смог защитить своих друзей, не сохранил отношения со своей девушкой, лишился дома, подвёл свой народ. Но этот, последний шанс, самый важный и значимый шанс в его жизни он не упустит. Ни за что на свете. Он вернёт брата домой. Будет всегда его защищать... Нет. Локи бы этого не одобрил. Они всегда будут защищать друг друга. Да, так-то лучше. Всегда вместе, вдвоём. Бок о бок, спина к спине.

Большая, мускулистая спина Тора к, несомненно, жилистой и сильной, но, всё же, по мнению громовержца, слишком уж стройной и хрупкой, с чересчур резко выделяющимися лопатками спине Локи.

Вдруг нахлынула давно позабытая, какая-то отчаянная нежность. Может быть, она завладела им теперь лишь от того, что ему самому нужна была чья-то поддержка, чьё-то внимание. Он больше не мог оставаться в одиночестве и продолжать винить себя во всём. Это убивало. Нужно было отвлечься, сделать хоть что-нибудь, чтобы вновь почувствовать себя сильным и нужным, любимым. И Тору так захотелось закрыть брата всем своим телом, защищая от любой возможной опасности, прижать к себе до хруста костей (но вместе с тем бережно, чтобы ни в коем случае не навредить) и никогда-никогда больше не выпускать из объятий.

Да, Тор наконец признал: ему нужен брат. А сейчас даже необходим. Он готов простить Локи, готов всё отпустить, готов начать всё сначала... Нет, не так. Тор не желает начинать сначала. Он хочет продолжить. Продолжить их замечательные, захватывающие дух приключения, их битвы плечом к плечу, их дружеские подколки и весёлые перепалки, их общую историю. Лишь бы отвлечься, только бы не быть одному.

И ведь брат, который не бросил его и весь Асгард, который прилетел к ним на Властителе и спас их всех, который не исчез, а пришёл к нему, Тору в каюту, похоже, уже успел поразмышлять по этому поводу и, видимо, сделал похожие выводы.

И тут до Тора дошло. От резкого осознания он прикусил нижнюю губу и зажмурил глаза, а затем и вовсе спрятал лицо в ладонях.

Локи был тут.

Он пришёл, подгоняемый одиночеством и тоской, с явным намерением помириться и всё исправить. Теперь Тор был в этом уверен. И что же он получил за свой первый шаг, который пусть и был совсем маленьким, но, несомненно, дался молодому гордецу с большим трудом? Локи наткнулся на отрешённого, холодного и равнодушного старшего брата.

Тор вспомнил, как Локи замер в мучительном ожидании, как брат дёрнулся от его прикосновения, как стремительно выбежал из каюты. Перед глазами всплыло бледное лицо младшего, на котором застыло выражение болезненного разочарования и душераздирающего одиночества.

О, хуже этого просто быть ничего не может! Локи, хотя часто и ведёт себя как безучастная и бездушная машина, на самом деле, слишком эмоциональный, чересчур чувствительный. Такого удара его уязвлённая гордость точно не перенесёт. И теперь, даже если раньше он хотел остаться, Лафейсон пожелает уйти… Но этого нельзя допустить!

Ну почему Тор не мог переселить себя, подойти к брату и обнять его? Сначала через силу, подавляя неприязнь. Потом, отрешаясь от прошлого и оставаясь в пустоте. Затем, медленно успокаиваясь и утешаясь, вспоминая что-то давно утерянное и находя в себе что-то новое. И наконец, вдруг осознавая, что объятия с младшим братом — это именно то, что было ему так необходимо. Что было необходимо им обоим.

Но громовержец не смог справится со своими эмоциями. Он опять подвёл. Подвёл себя, брата, всех. Опять.

Нет! Не время раскисать. Только не сейчас. Пора взять себя в руки. Сколько времени Тор тут погружается в себя, философствует, старается разобраться с собственными мыслями и чувствами? Сколько времени он провёл в бессмысленном, беспокойном сне? Полчаса? Полтора? Два?

А сколько времени может понадобиться Локи, чтобы покинуть корабль? Хоть Лафейсон и достаточно могущественный маг, он всё же далеко не всесилен, и громовержец это отлично понимал. Чтобы отыскать пространственную щель между мирами, через которую можно было бы безопасно пройти, нужно потратить немало времени и усилий. К тому же, их корабль не стоит на месте. Они летят по космосу с приличной скоростью, и это существенно осложняет задачу.

Значит, Локи, в любом случае, ещё не мог никуда деться. Сейчас Тор пойдёт, отыщет его и скажет ему всё, что думает. Что события последних лет не могут так просто выветриться из его памяти, что обида всё ещё гложет его сердце и не даёт ему покоя. Но также и то, что он признаёт свою вину в случившемся, что он готов выслушать брата, если тот пожелает говорить, или просто побыть рядом в тишине, если сказать будет нечего, что он не собирается так просто отпускать Локи, что теперь ему как никогда нужен младший брат, что он его любит.

И в каком-то смысле это желание, даже потребность, могло показаться эгоистичным. Но ведь Локи сам первым пришёл, значит и ему это было так же необходимо. Тор решительно кивнул самому себе и быстрыми шагами двинулся к выходу из каюты.

Громовержец понимал, что ему стоит поторопиться. А ведь он ещё даже не подозревал, что случилось с Локи после их последнего разговора...

Резко распахнувший дверь собственной каюты, Тор чуть не сбил с ног маленького мальчика. Ребёнок, на вид, лет шести, нерешительно замялся и смущённо уставился на такого большого и взрослого, по сравнению с ним, бога грома. Тор тоже порядком удивился, но быстро взял себя в руки.

— Ты чего это тут? Тебе нужна помощь? — озабоченно, почти ласково спросил он.

— Дядя Тор, — робко начал малыш, и если "дядя" Тор и удивился такому необычному обращению, то виду не подал. — Дядя Тор, я лишь хотел сказать... Вы только не пугайтесь. — Тут, надо сказать, громовержцу стало не по себе. — Дело в том, что ваш брат, Локи... — Вот теперь Тор, кажется, даже побледнел немного. Что уже успел натворить его непутёвый братец? Вместо того чтобы уйти с корабля, он всё же решил как-то напакостить Тору? Устроил бунт? Захватил и без того подавленных асгардцев в заложники? Ох, только бы не было погибших... Такого Тор точно не переживёт. — Он... Ему нужна помощь.

Одинсон облегчённо выдохнул. С одной стороны, плохо, конечно, что брат опять влип в какие-то неприятности. Но хорошо, даже отлично уже то, что Локи сам попал в беду, а не стал причиной бед для всех вокруг, как это частенько бывало в последнее время.

Тор расслабился: как-то серьёзно пострадать на корабле Локи точно не мог. Да и наверняка с богом хитрости вообще ничего не случилось. Он просто хочет отомстить Тору за его толстокожесть и заставить его лишний раз понервничать. Не выйдет братец, не так просто. Больше Тор на такие очевидные уловки не ведётся.

Эх, знал бы громовержец, что всё далеко не просто...

— Помощь говоришь ему нужна? — почти весело спросил Тор. Мальчик кивнул. — Ну и где же он?

— Вы просто по коридору вперёд пройдите, и его там увидите. Он прямо посередине прохода лежит, его нельзя не заметить, — заверил бога грома мальчик.

Тор нахмурился. Слово "лежит" ему решительно не понравилось. С чего бы его щепетильному и даже довольно брезгливому брату валяться на пыльном полу Властителя?

— Спасибо, что предупредил, — искренне поблагодарил Тор и торопливо направился вперёд.

Он, конечно, не особо тревожился. Ну в самом деле, что плохого могло случиться с его братом? Но всё же слова ребёнка и его чрезмерная серьёзность, редко присущая детям такого юного возраста, слегка встревожили громовержца. И вскоре оказалось, что волновался Тор не напрасно.

Свернув за очередной поворот какого-то слишком уж длинного и извилистого коридора (этот корабль что, бесконечный что ли?!), Тор наконец увидел брата и тут же замер как вкопанный. Сердце пропустило удар.

Локи действительно лежал прямо на полу, прикрыв глаза. И совершенно точно не спал. Его волосы, совсем недавно аккуратно уложенные, растрепались, спутались и липли к неестественно бледному, практически белому лицу, аристократичные черты которого исказились от боли. Из многочисленных ран в груди сочилась кровь. Она же стекала по измученному лицу. И ею же были залиты ладони. Видимо, Локи старался зажать собственные раны, перед тем как силы окончательно покинули его, и руки беспомощно упали на пол. Кровь, кровь, кровь. Всюду кровь.

Бог озорства не шевелился, лишь его длинные ресницы слегка подрагивали, и истерзанная грудь изредка вздымалась и опускалась. Он был ещё жив.

Белый как полотно Тор подлетел к брату и упал перед ним на колени. Локи, почувствовав движение рядом с собой и исходящее от кого-то тепло, слегка приоткрыл глаза и сипло, дрожащим голосом прошептал:

— Тор... ты... ты пришёл...

Больше Локи ничего не сказал. Он потерял сознание. Бог грома почувствовал, как на него накатывает волна леденящего ужаса. Его охватили неверие, страх, боль, опустошение. Что здесь произошло? Что случилось? Как такое вообще возможно?! Локи... Нет... Пожалуйста... Пожалуйста...

Неужели он и его тоже не смог уберечь?

Тор закрыл глаза, успокаивая колотящееся сердце и выравнивая дыхание. Не время паниковать. Нужно успокоиться и действовать, пока не поздно.

И вдруг до громовержец дошло: это иллюзия! Брат оскорбился из-за отчуждённости и холодности Тора и решил жестоко подшутить над ним, заодно выведя его на настоящие эмоции. Вот же подлец!

Тор схватил Локи за запястье, впервые в жизни мечтая о том, чтобы его руки просочились сквозь брата, чтобы всё это оказалось глупым обманом, жестоким розыгрышем… Но этого не случилось.

Вместо того, чтобы увидеть, как иллюзия растворяется на его глазах, Тор почувствовал неестественный холод. Рука Локи была совершенно ледяной.

С минуту Тор сидел перед братом на коленях, сжимая в своей ладони тонкое запястье младшего, в неверии всматриваясь в него, механически вдыхая и выдыхая воздух, думая о чём-то, ему одному известном, и хмурясь. А потом вдруг рухнул на пол без чувств.

Тяжёлая рука Тора падает на плечо младшего брата, сжимает его на секунду, и громовержец отходит от Локи. Ему неуютно, некомфортно и неловко стоять рядом с братом (а братом ли вообще?), это чувствуется сразу. Тор не хочет находится рядом с ним. Одинсону неприятно касаться его. Локи противен собственному брату (не брату, Тор ему не родной!).

Громовержец что-то говорил, но Лафейсон не слышал его. Всё сознание заполняло мерзкое, тоскливое одиночество, сдавливающие сердце тупой, ноющей болью и ранящее уязвлённое самолюбие. И вдруг его охватил гнев, даже ненависть. Кровь стучала в висках. Бог обмана едва сдерживал страшную гримасу и очень надеялся, что его лицо не пошло красными пятнами.

Но Тор, судя по всему, не замечал его состояния, не видел нездорового блеска в глазах, не подозревал, что Локи всего трясёт. Разумеется, Тору совершенно плевать на него, впрочем, как и всегда. Ничего не изменилось. И с чего он вообще решил, что сегодня всё будет по-другому?

— Мы все будем рады, если ты останешься... — донеслось до Локи, словно бы откуда-то издалека.

Лафейсона передёрнуло.

Рады? Рады?! Я омерзителен тебе, Тор! Думаешь, я этого не вижу? Думаешь, я не заметил выражение твоего лица, когда ты приблизился ко мне? Думаешь, я не обратил внимания на то, что ты ни разу не посмотрел мне в глаза? Ты думаешь, что я не слышу, с какой тошнотворной смесью безразличия, презрения и высокомерного сочувствия звучит твой голос?!

Бог обмана сжал кулаки, рванулся в каюту громовержца и, резко развернувшись, вылетел за дверь, чуть не зашибив при этом растерявшегося бога грома.

Может, ты и слепец, но я-то вижу всё. Тебе абсолютно безразлично, что со мной случиться, останусь я или уйду!

Локи, не замечая ничего перед собой, мчался по коридору Властителя. Злые слёзы вдруг выступили у него на глазах, но он так ожесточённо сморгнул их, что больше, испуганные свирепостью хозяина, солёные капли не смели показываться.

Что же братец, я не дурачок, понимаю: ты не выгнал меня с корабля лишь из жалости. Думаешь, мне некуда податься? Ты и вправду решил, что я останусь здесь и буду терпеть такое отношение ко мне из-за того, что мне некуда идти? Как же ты глубоко заблуждаешься, брат мой! Я всегда находил пути. И раз уж мне здесь не рады, поверь: я смогу найти себе новый дом. Я легко могу быть счастлив, где угодно и с кем угодно.

Не расстраивайся, братик, ты не в курсе, но я прихватил с собой небольшой презентик из объявшего Асгард пламени. Так что, с помощью Тессеракта, я сегодня же, нет, сейчас же, уберусь отсюда, как можно дальше. Да и, в любом случае, уж поверь, я скорее подохну где-нибудь, чем буду подстраиваться под тебя, делать вид, что ничего не замечаю, влачить это жалкое существование рядом с тем, кто презирает меня и всё же всё ещё, в гнилой попытке лицемерить, смеет называть меня своим братом!

Локи и сам не понял, когда прекратил целенаправленное движение куда-то вперёд. Последнюю минуту он просто лихорадочно метался из стороны в сторону между стенами коридора.

Заметив это, Лафейсон наконец затормозил. Замер, даже чересчур резко. И будто очнулся. Часто заморгал, затем прикрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, прислонился к стене. Медленно, размеренно дыша, сполз по ней, осел на пол, обхватил колени руками и спрятал лицо в дрожащих ладонях. Он ненавидел сам себя. Это случилось. Снова. Он опять потерял контроль.

Да, Локи и прежде не мог похвастаться спокойным, покладистым темпераментом; но тем не менее до падения и нескольких лет жизни (можно ли назвать то существование жизнью?) у Таноса (одно только имя титана навевало леденящий ужас и фантомную боль во всём теле) он всегда был сдержан и никогда в жизни не позволял себе такого поведения, таких истерик.

(О том, как из-за накопившихся глупых, детских обид и внезапно открывшейся страшной правды о нём трикстер немножечко поехал крышей, едва не убил сводного брата и чуть не уничтожил собственную расу, Локи предпочитал не вспоминать. Получалось с переменным успехом.)

Да, может, то затмение перед его падением действительно походило на сумасшествие. Но всё же тогда он был самим собой. Через какую-то пелену безумия он всё-таки понимал, что творит. Он даже мог бы остановиться, если бы не роковое: "Нет, Локи..." от Всеотца.

Лафейсон дёрнул головой, отгоняя не слишком-то приятные воспоминания. Конечно, его поведение можно было назвать вопиющим, непозволительным. Его можно было окрестить умалишённым, помешанным на мести. Но, по крайней мере, у него тогда были причины: магом руководила обида, зависть, гнев, чувство одиночества. Ему казалось, что его предали. Он просто должен был доказать что-то отцу, или обратить на себя внимание брата, или отомстить им обоим...

Да, сейчас это действительно звучит глупо, аморально. Но кто бы мог подумать, что его кратковременная слабость приведёт к чему-то подобному?

И вот теперь речь уже не о безрассудной ребяческой мести. Теперь он сам готов сложить голову на плаху, признать свою неправоту, сознаться в собственном полоумии. Но в то же время именно теперь он не виновен. Он — лишь жертва. Более того, он просто жалкая пешка в кровавой партии безжалостного титана.

И, похоже, к нему опять вернулись уже позабытые, оставленные в прошлом приступы.

Причём очередной приступ гнева, ненависти ко всем окружающим и жалости к самому себе случился, как и всегда, практически на ровном месте.

Тор не презирает меня. Он не желает, чтобы я ушёл. Брат сейчас подавлен. И да, он зол на меня. В конце концов, его можно понять. У Тора есть немало причин гневаться. К тому же, он ведь ничего не знает...

И не узнает никогда. Уж Локи об этом позаботится.

Позаботится о том, чтобы никто не проведал, что после некоторых событий в жизни мятежного принца (даже при отдалённой мысли о "событиях" Локи не смог сдержать дрожи и едва подавил рвотный позыв) с ним порой случалось подобное: неконтролируемые вспышки паники, злости, отчаяния, обиды, неуправляемой агрессии.

В эти моменты разум полуётуна будто отключался. Оставались одни эмоции, причём лишь отрицательные и словно бы усиленные в несколько десятков раз.

Сын Лафея боялся, что однажды, в один из таких коротких, но мучительных приступов, он причинит вред окружающим или даже самому себе. Что в его положении непозволительно: никто не поддержит и не придёт на помощь выродку Ётунхейма, предателю и лжецу!

Ну вот, кажется, опять начинается. Ему стоит успокоиться и не думать вообще ни о чём, хотя бы несколько минут.

Младший Одинсон ещё раз вдохнул, пытаясь расслабиться. Вообще-то, с ним уже давно не случалось таких истерик. Трикстер только начал верить, что его сознание смогло оправиться от воздействия Камня Разума, от многолетних пыток читаури, от разочарования в самых дорогих и родных людях, бросивших его умирать, отказавшихся от него, после того как он, идиот, сам отрёкся от них!..

Спокойно. Хватит. Он дышит-дышит. Всё замечательно.

Хотя, что может быть замечательного теперь? Асгарда больше нет. Разрушены мраморные колонны и позолоченные своды дворца. Иссохли водоёмы, сады и поля обратились в пыль. Не стало его любимого вороного коня. И охотничьи псы уже никогда не зальются лаем. Но главное, слишком много асов сегодня приняли смерть. Смерть от его не дрогнувшей руки, которая бросила корону Суртура в вечное пламя.

Что ж, пожалуй, не удивительно, что у него вновь случился срыв. Хорошо ещё, что он не потерял рассудок, пока возвращался на Властитель наперегонки с языками пламени.

В первое время, когда Локи только-только вернулся в Асгард в качестве пленника такие срывы происходили постоянно. Почти каждый день, точнее сказать, почти каждую ночь. Он страдал от бессонницы, рвался и метался в собственной камере, пытался взорвать стеклянные стены клетки своей магией, расшвыривал мебель, калечил самого себя... А на утро вновь создавал иллюзию.

Он смог изрядно вымотать нервы своей матери, единственной асинье, которая замечала, что с ним происходит, которая, несмотря ни на что, продолжала в него верить. Должно быть, именно общение с Фриггой, от которого Лафейсон не смог отгородиться, как не убеждал себя, как не отталкивал её, помогло пленнику взять себя в руки, собраться по кускам.

Когда бог лжи сидел на троне и думал об умершей матери, о недоверчивом, озлобленном брате, об им же самим обманутом и преданном отце... хм, как ни странно, тогда истерик почти не было. Он смог восстановить свой разум, вновь заставил его работать как следует, опять подчинил его лишь себе самому и своей собственной воле.

Никакого постороннего вмешательства. Никаких никчёмных, ослабляющих эмоций. Никакого жалкого посттравматического стрессового расстройства, как, вероятно, назвали бы его состояние мидгардцы. По крайней мере, так Локи думал до сегодняшнего дня.

Проклятье, Тор вывел его из себя. И как? Он не обнял его. Брат его не обнял! И этот факт действительно спровоцировал очередной приступ? Какой стыд. Ведь это даже вслух произнести унизительно. Локи готов под землю провалиться от осознания. Нет, серьёзно. Вот в такие моменты невольно вспоминаешь о том докторишке из Мидгарда и его порталах в пустоту.

Ладно, не время раскисать. Конечно, проблема в первую очередь не в их с Тором отношениях, а в положении всех асгардцев в принципе. (Надо же, как легко он уже причислил себя к асам. Интересно, а что по этому поводу думает их царь?) Но не о том речь. Сейчас нужно абстрагироваться от всего и просто проанализировать произошедшее, чтобы решить: что делать дальше?

Допустим, лишь на мгновение допустим, что Тор ему дорог. В таком случае, в чём смысл? Почему, когда Локи вышел из себя, он решил немедленно покинуть этот негостеприимный корабль? Что ж, пожалуй, ответ очевиден. Танос.

(Даже когда Локи произносил это имя мысленно, ему, несмотря на великолепное воспитание, хотелось сплюнуть.)

Ведь на корабле титана ему не чаепитие со сказочной принцессой организовывали. Его пытали. А истязание рассудка Камнем Разума бесследно не проходит. Эта спрессованная в кристалл чистая энергия была направлена против него, её целью было доставить асгардскому принцу боль и страдание. А, следовательно, и побочные эффекты от этого булыжника бесконечности не несут в себе ничего положительного: поведение Локи во время таких приступов часто является отзеркаленным отражением, полной противоположностью того, как он на самом деле хотел бы поступить.

Вдруг вспомнилось, как он отталкивает от себя, почти отшвыривает царицу Асгарда. Мама, единственная пришедшая его навестить, его любимая мама отлетает к стеклянной стене его темницы. Пусть в тот момент он себя не контролировал, но он никогда в жизни не забудет испуганный взгляд матери, слёзы в её чудесных голубых глазах. Он никогда себя не простит.

Фригга же простила. Она была невероятной, всегда понимала его без слов. Царица видела, что сын её, может, и готов разнести на камушки всё её королевство (да, в те времена, когда Локи только вернулся домой после неудачного захвата Мидгарда, с головой у него было совсем не в порядке), но ни за что в жизни не посмеет причинить ей вред. А значит, её бедный мальчик не в себе. Нельзя винить прокажённого в его болезни, ведь он и без того страдает.

И царица продолжила навещать своего младшего сына. Правда, больше она не переступала порог его камеры. К Локи приходила лишь иллюзия великой волшебницы.

На глазах у трикстера выступили слёзы. В дань уважения к матери, Локи не посмел просто смахнуть их и сделать вид, будто ничего и не было. Некоторые вещи бесполезно и, более того, непозволительно отрицать.

Но мама любила его. До последнего любила. Возможно, от этого только ещё больнее, но он всё равно счастлив это осознавать. Эта вера греет его одинокую душу. Должно быть, воспоминания о матери — единственное хорошее, что осталось с ним до конца, что напоминает о доброй, светлой, родной стороне величественного, гордого и неприступного Асгарда. Его дома...

"Вообще-то, нет", — вдруг, неожиданно, для себя самого одёргивает себя младший Одинсон. Ещё есть Тор. Его бестолковая, упрямая, надоедливая, а иногда даже откровенно злобная, но такая всё-таки родная физиономия безвылазно маячит где-то на краю сознания трикстера и не даёт ему покоя. И сейчас Локи кажется, что брат глядит на него своим теперь уже единственным, как у отца, всегда таким же голубым и с недавних пор почти таким же проницательным, как у матери глазом с какой-то печалью и тоской.

— Нет, братец. — Локи вдруг улыбается. — Может, сейчас ты и не слишком мне рад, а всё-таки я остаюсь. Да. Ну, ты сам подумай: вот на кого я тебя тут оставлю? Разве что, на пьяную валькирию... Но, уж поверь мне, для будущего царя это не вариант.

Царя... Локи задумывается ещё на мгновение и с облегчением понимает: ему абсолютно всё равно. Его больше не прельщает опостылевшей трон разрушенного царства.

Впрочем, на самом деле, асгардский трон никогда не притягивал трикстера. Тогда, несколько лет назад, Локи сгубило чувство одиночества, а, главное, ревность. Но больше он не завидует брату.

Нет, он, пожалуй, даже рад. Тору уже давно пора занять его законное место на престоле. Только вот, Лафейсон не уверен, сможет ли этот оболтус грамотно управлять древней расой? Да ещё и в сложившейся ситуации...

Что ж, видимо, богу хитрости придётся сыграть роль верного (но не слишком-то услужливого) и мудрого (как же иначе) советника. Ну, на то ведь и нужны братья, верно?

Брат. Какое правильное слово. Нет, никуда Локи больше не уйдёт. Надоело уже скитаться, прятаться, бежать от себя самого. Он принимает Тора... Вот только остаётся одно "но". А примет ли громовержец его? Об этом Локи как-то не подумал.

Надо же, сам Локи, бог хитрости и коварства, и не подумал о чём-то. Это уже что-то выходящее за рамки. Видимо, влияние старшего непутёвого братца начинает сказываться. А ведь они ещё даже обняться не успели.

Что ж, решение принято. Он остаётся. О, норны, как же хорошо, что он, несмотря на настоящий бунт внутри себя, сохранил при брате лицо. Не заорал, не, упаси Бёр, разрыдался, не послал братца в Хель, не набросился на него с ножом, а просто выбежал. Такое поведение можно будет легко объяснить, если вдруг Тор заинтересуется.

Утюг забыл выключить... А что, пойдёт. Трикстер усмехнулся. Хоть для чего-то же должны пригодиться знания об этом бестолковом, свободолюбивом Мидгарде.

Локи кивнул сам себе. Оставалось последнее. Маг щёлкнул пальцами, и в руке у него появилось зеркальце в серебристой узорчатой оправе. Лафейсон придирчиво вгляделся в собственное отражение и поморщился. Глаза покраснели, нездоровая бледность (один из признаков его так называемых приступов), волосы каким-то образом спутались (да ладно, он ведь к ним, кажется, даже не прикасался!). На этом корабле есть ванная? Ему срочно нужно привести себя в порядок.

А после всё же придётся ещё раз поговорить с Тором. Младший Одинсон тоскливо вздохнул. Всё-таки, когда от семьи (пусть и неродной) остаётся один лишь брат (чокнутая сестричка, должно быть, вернувшаяся в свой Хельхейм, не в счёт); и вы этому брату до чёртиков надоели из-за вашего же собственного скверного характера и склонности к предательству и обману — ох, это немного грустно.

Но всё не могло быть так односторонне. Согласие Тора во время их беседы на Сакааре с тем, что лучше бы им никогда не встречаться, больно ранило. Шокер, под действием которого вынужден был корчиться преданный мятежный принц травмировал ещё сильнее. Но вроде бы Тор был искренне рад, когда Локи прилетел спасать его, да и весь Асгард в придачу на Властителе.

Кстати, ведь это же он, Локи, пусть и не без помощи забавных, но недалёких мятежников, угнал у Грандмастера корабль. Выходит, он вполне заслуженно может зваться капитаном Властителя. Как-то даже из головы вылетело. Любопытно. Может, он окончательно сходит с ума? Что ж, сейчас неважно. Главное, это ещё одна причина остаться здесь.

Громовержец не посмеет высадить его с его же судна. А вот Локи имеет полное право немножечко понаслаждаться почестями, полагающимися спасителю и герою.

Лафейсон мечтательно улыбнулся.

Наверняка, на самом деле брату вовсе не плевать на него. Ну не мог Тор так просто отпустить все годы, которые они прожили плечом к плечу, все их совместные приключения, общие испытания, радость и боль, которые им всегда приходилось делить на двоих. Плохая память на хорошие вещи совсем не в стиле бога грома. Нет, всё куда глубже... А впрочем, есть лишь два варианта на самом деле.

Либо Тор сердится на него (благо, причин у него предостаточно) и хочет своей холодностью наказать Локи (ну что ж, всяко лучше, чем быть запертым в очередную клетку; в памяти всплыл намордник, надетый на него после неудавшейся войны с мидгардцами; вот за намордник Тор ещё ответит, такие вещи просто так не забываются); либо же Тор просто запутался в противоречивых чувствах к брату и хочет немножко отдохнуть: устал доверяться и обманываться. Обманываться и доверяться. И так по кругу. У самого Локи уже кружится голова, и его вполне натурально подташнивает.

Нестабильная психика, тошнота, и, пожалуй, он съел бы сейчас чего-нибудь солёненького... На ум приходит глава из не так давно прочитанной им книги про скандинавских богов. Бёр побери этих извращенцев-мидгарцев, писавших главу про него и Свальдифари. Что бы он с конём... Брр, да ни за что!

Хорошо ещё, Тор не слишком любит читать. Если бы старший братец заинтересовался разделом "мидгарская литература" из их обширной библиотеки и обратил внимание на скандинавские мифы, Локи бы никогда не отмылся от позора.

Впрочем, забавно было бы посмотреть реакцию Тора на него же в свадебном платье. Там и картинки есть. Лафейсон вновь мечтательно улыбнулся. Неплохая идея для розыгрыша, кстати. Надо будет воспользоваться.

А вот самим богом хитрости никто не пользовался! Да, Слейпнир имел место быть, но Локи его нашёл! Или же Слейпнир, будучи жеребёнком, нашёл его, маленького, обиженного на весь мир шестилетнего мальчика, заблудившегося в лесу... А потом Тор нашёл их обоих, согревшихся в холодном лесу в объятьях друг друга и заснувших под каким-то деревом.

В довершении всего, уютно дремлющую троицу малышей нашёл взволнованный Всеотец. Да, знаменательный день: на уши была поднята вся дворцовая стража, и сам Один лично отправился на поиски одновременно пропавших обоих асгардских принцев.

Локи тогда на неделю остался без сладкого; восьмилетнего Тора, на правах старшего, ещё и нехиленько так отшлёпали (сын Лафея довольно фыркнул: приятные воспоминания, что тут скажешь); а Слейпнир, не пожелавший расставаться с маленькими принцами, был принят в семью. Не в королевскую, разумеется. В семью каких-то лошадей царской конюшни.

Впоследствии, восьминогий жеребёнок неизвестного происхождения станет любимым скакуном Одина, сопровождающим его в любом сражении... Но, как бы не были велики заслуги Слейпнира перед Всеотцом и даже целым Асгардом, Локи его не рожал! Норны, упасите... Впрочем, теперь это совсем не имеет значения. Необыкновенный конь, ставший ему верным другом, обуглился и перестал существовать, как и вообще всё, некогда являющееся частью главного из всех девяти миров.

Но сделанного не воротишь. В Тессеракте заключён камень пространства, а не времени. Да и не для того он в Асгард возвращался, чтобы его оплакивать. Сейчас следует заняться более насущными вопросами. Довольно нервничать перед разговором с братом, переживать за судьбу Асгарда и тщетно пытаться совладать с последствиями жизни с читаури. Рациональнее было бы побеспокоиться о том, что он голодает: второй день во рту не крошки! И совершенно неважно, что он может обходиться без пищи неделями. В конце концов, капитан корабля имеет право вкусно поужинать.

Что ж, что бы не управляло Тором: жажда ли мести, разочарование ли в брате и пустота в сердце — где-то глубоко в душе он, несомненно, хочет вернуть старые добрые времена. Старого доброго брата. Хм, точнее, молодого, привлекательного, невероятного, остроумного, но, к чему лукавить, не самого добросердечного брата.

Так, значит, чтобы вырвать у Тора признание об его настоящем отношении к магу, необходимо вывести братца на эмоции. Но этим можно будет заняться и позже. Для начала, стоит привести себя в порядок. Точнее, не просто привести в порядок, а вернуть свой королевский вид. Ничто не должно давать повод для сомнения в его величии.

Локи усмехнулся.

Примерный план действий был предельно понятен: привести себя в божеский вид, растрясти Тора, примириться, наконец, с братом, оправится от последних потерь, создать Новый Асгард, жить долго и счастливо, оставаясь лучшим и единственным советником громовержца и, разумеется, влипая в опасные, захватывающие, но всякий раз успешные (бог коварства, как никак) приключения.

Но молодой бог хитрости ещё не знал, что плану его, такому простому и безобидному, сбыться не суждено.

Всё благополучно пошло не по плану, начиная уже с того, что поиски душа успехом не завершились. Собственно говоря, они закончились, не успев начаться. И закончились весьма внезапно: Локи, затерявшийся в своих мыслях (размечтался, словно маленький, наивный ребёнок), врезался в кого-то, неожиданно (перед собой смотреть надо, когда куда-то идёшь) возникшего на его пути.

Маленький белобрысый мальчик не смог выйти победителем в недолгой схватке с силой гравитации. После столкновения с богом обмана ребёнок пошатнулся и шлёпнулся на пол. Через секунду раздался детский плач.

— Тише ты! — зашипел Локи, испуганно озираясь по сторонам.

Как?! Как можно было настолько погрузиться в себя, чтобы не заметить ребёнка прямо перед собственным носом? Отлично. Просто замечательно. Теперь он ревёт. Рёва-корова. Вообще-то, мальчишка и сам виноват. Мог бы отойти в сторону, а не стоять посреди коридора, как истукан, преграждая всем дорогу. Кто угодно мог в него врезаться. Но, разумеется, достанется снова только Локи. Сейчас сюда прибежит испуганная мамаша, рассерженный отец, может даже, готовый ввязаться в драку старший брат или какой-нибудь там дядюшка.

На то, что от скандала и, не исключено даже, физического насилия (смотря на сколько влюблена в своё чадо его мамочка), Лафейсона отгородит его принадлежность к царственному семейству, Локи не надеялся. Напротив, после недавнего фееричного раскрытия мага (Локи не мог втайне не гордиться братом: Тор, совсем чуть-чуть, разумеется, но всё же поднабрался ума за последние годы) весь Асгард знал о том, что трикстер предал Всеотца, обманом захватил власть в обличье Одина и впал в немилость к громовержцу.

Конечно, теперь Локи спас их всех. Но всё же полуётун опасался, что не все асы будут счастливы лететь на одном корабле с лжецом и изменником.

Несомненно, Локи помнил и то, что он по-прежнему оставался могущественным магом. Он мог бы скрыться с места происшествия за секунды, в самом прямом смысле выражения, растворившись в воздухе. Вот только не собирался младший Одинсон убегать. И убивать или даже калечить он сегодня тоже никого не будет. Только не сейчас, не тогда, когда он фактически решил или даже вынудил себя начать жизнь с чистого листа.

К тому же, это ведь тоже можно назвать приключением, верно? Жаль только, что прошли те времена, когда Тор сломя голову бросался к младшему брату на помощь — теперь громовержца можно было не дожидаться. Придётся разбираться с разгневанными родственниками маленького аса самостоятельно. Ладно. В конце концов, Локи ведь должен как-то заново социализироваться. Конечно, сложившаяся ситуация не лучший повод для начала общения, но, быть может, всё удастся мирно уладить...

— Извините, — звонкий голосок резко оборвал поток мыслей асгардского принца.

Ох. Локи моргнул. Оказывается, мальчонка, которого он имел неосторожность снести, успел успокоиться, подняться на ноги, и теперь с любопытством рассматривал мужчину, застывшего напротив него. Никаких тебе тётушек, дядюшек и праведно гневающихся родителей.

Но, самое главное, похоже у Локи действительно серьёзные проблемы с концентрацией. Причём не просто с концентрацией на чём-то конкретном — он в принципе не может сосредоточиться на окружающем его мире. Да что, Бёр побери, с ним вообще происходит?!

— Извините, — продолжал, между тем, ребёнок. — А вы... а ты... вы — принц Локи?

— Я, эм-м, да, я Локи. Кхм... Локи — принц Асгарда, полноправный король Ётунхейма, император Мидгарда... несостоявшийся...

По мере перечисления своих титулов Локи говорил всё менее и менее уверенно, с подозрением глядя на мальчишку. Но мальчик смотрел на принца без тени насмешки или недовольства, а в его чистых лазурных глазах (в голову лезет Тор — такой же голубоглазый блондин, как некстати) светилось внимание и любопытство.

— Да, я ещё и бог хитрости, обмана, плутовства и коварства, — вдруг осмелевает Локи. — Лафейсон я или Одинсон, я пока не определился, — небрежно добавляет он. — Может, вообще назовусь... Энсомхетсон...* — Кривая усмешка. — Да, кстати, я ведь ещё, между прочим, великий и непревзойдённый маг.

— Правда? — Глаза мальчика загораются. — А вы... ты — самый лучший маг, да?

— Я...

Секундная неуверенность. Опять на ум приходит мидгардский волшебник-недоучка. Но ведь, если бы они сразились в честном магическом поединке, без всяких там подлых порталов (леденящее ощущение падения в пустоту — ему тогда на мгновение показалось, что он опять срывается с Биврёста — всё ещё свежо в его памяти), Локи бы победил этого чернокнижника, верно? Ну, разумеется, победил бы.

— Ну, разумеется, — протяжно произносит трикстер, невольно наслаждаясь восхищением в глазах ребёнка. — Я самый сильный, самый ловкий, самый смелый маг во вселенной. Да, я первоклассный маг; но также я ещё и величайший воин и, вишенкой на торте, лучший в мире шутник. — Неожиданно для себя Локи подмигивает. Малыш явно в восторге. — Ну, а ты у нас кто? — спохватывается маг; в конце концов, правила этикета он изучал ещё в Асгарде.

— Я... я просто Барни, — тихо отвечает мальчик и его кудрявая головка понуро опускается.

— Эй! Мне показалось, или ты загрустил? Не вешай нос, Барни. Уверен, что, когда ты подрастёшь, ты станешь ничуть не худшим воином, чем я... А, может, даже и лучшим. Наверняка, лучшим.

Локи и сам не понял, почему вдруг стал утешать незнакомого ребёнка. Малыш чем-то его притягивал, располагал к себе. Быть может, Лафейсону просто было приятно, что кто-то готов слушать его, верить ему, восхищаться им. Нет, Локи не был гордецом, помешанным на славе и чужом преклонении... уже не был. Но ведь почти любому будет тепло на душе от чьего-то искреннего внимания. Особенно тому, кто уже считает себя обречённым на вечное одиночество, изгнание и презрение со стороны окружающих.

А может быть, дело было в том, что Барни неожиданно напомнил Локи его самого. Брошенное, забытое дитя, каким маг привык себя считать, никому в этом не признаваясь, и каким теперь, по какому-то неясному предчувствию, казался ему этот маленький ас.

Или, быть может, Барни напомнил Локи не его самого, а брата. Да, этот белобрысый, голубоглазый малыш сильно смахивал на Тора в детстве. А ведь именно озорной мальчишка Тор был одним из самых ярких, самых светлых воспоминаний Локи. Его маленький брат, который тогда казался таким большим и смелым, готовым всегда прийти на помощь, защитить, поддержать. Который тогда казался целым миром...

Впрочем, совершенно неважно, отчего Локи симпатизировал Барни. Важно то, что после слов мужчины, мальчик расплывается в смущённой, но счастливой улыбке, и глаза его снова сияют этой детской, неподдельной радостью.

— Ты правда так думаешь? — Детский голосок сквозит доверием и надеждой.

— Нет, конечно. — Холодный тон трикстера замораживает небесную лазурь ясных глаз в колючие обиженные льдинки. Локи усмехается. — Я ведь маг, я могу видеть будущее. Поэтому я так не думаю. Я в этом уверен.

Барни удивлённо вскидывает брови (на его детском личике это смотрится весьма забавно), а после снова искренне и смущённо улыбается.

Затем улыбка ребёнка вдруг становится какой-то хитрой, плутоватой. В глазах на секунду вспыхивает такой знакомый Локи озорной огонёк.

— Врёшь ты всё, — нахально заявляет Барни.

— Как знать.

Лафейсон пожимает плечами.

— Вот именно, как знать? Разве я могу быть уверен, что ты меня не обманываешь? Может быть, ты вовсе и не маг. А, может быть, ты даже не Локи, а кто-то совсем другой, — гнёт свою линию мальчонка.

Лафейсон недоумённо вскидывает брови. Какая резкая смена настроения. К чему бы это?

— С чего вдруг такое недоверие? Ты ведь сам меня узнал, сказал, что я Локи...

— Да, правда. Но ведь я маленький ещё, могу ошибиться. А ты можешь этим воспользоваться.

— Ну и зачем мне это, по-твоему? — Трикстер прищуривается. Это становится забавным.

— Не знаю. Возможно, ты самозванец и решил притвориться принцем Локи и захватить корабль. — Барни тоже щурится, на манер "самозванца".

Забавно. Глупо бояться, что кто-то захочет притворится Локи и захватить корабль. Скорее, Лафейсон сам поборется за власть. Впрочем, не сейчас.

— Ты ведь отлично знаешь, что это не так.

— Я, может, и знаю, может, и не знаю... а вот король Тор — точно нет.

— Прошу тебя, думай обо мне что хочешь, только не называй при мне моего братца "король Тор". Звучит ужасно, — пренебрежительно фыркает трикстер.

— Хорошо, извини... Так что, разве ты не хочешь доказать мне свою правоту? Ну, разве не хочешь доказать, что ты правда Локи... и колдовать умеешь?

Голос ребёнка становится почти выпрашивающим. Маг начинает догадываться, что к чему, и едва сдерживает улыбку. А мальчишка-то быстро учится. Конечно, какому-то ребёнку не по силам его обойти. Но, почему бы не подыграть немного? Это даже весело.

— Хм... Да, пожалуй, если я не докажу тебе этого, ты ведь пойдёшь к Тору и донесёшь на меня, верно? — Трикстер придаёт голосу испуганные нотки, впрочем, не особо стараясь скрыть иронию. Очевидно, обман. Но Барни ведётся.

— Да, конечно. Я ведь не могу не доложить о потеци... понецты...

— Потенциальном?

— Да!.. преступнике. Если не доложу, сам стану предателем.

— А ты ведь прав.

— Конечно! — облегчённо выдыхает мальчик.

Наивный ребёнок. Но издеваться над детьми — совсем не в духе асгардского принца. Он доведёт игру до конца. Финал уж близок.

— Но как я могу доказать тебе, что я правда Локи — брат Тора, сын Одина, принц Асгарда?

— Ну... Ты мог бы показать какое-нибудь волшебство, — отвечает мальчишка со всей возможной небрежностью.

Глаза выдают его: они загораются в предвкушении чуда. Локи хмыкает.

— Но разве, если я докажу тебе, что я правда маг, ты сможешь быть уверен, что я именно тот самый Локи? — Как ты теперь выкрутишься, маленький хитрец?

— Я... ну... — Глаза ребёнка потухают. Он снова печально опускает свою кудрявую голову. Нет, на это решительно невозможно смотреть!

— Я понял. Если я покажу тебе волшебство, получится, что я — маг, и что я не обманывал насчёт этого. А раз я сказал правду про магию, значит не соврал и про всё остальное. Да это же гениальный план! — Глупое, лишённое какой-либо логики умозаключение. Но, в конце концов, для такого маленького оппонента вполне сойдёт.

— Да! Да, именно это я и думал. Так что, тебе придётся сделать волшебство.

Барни улыбается так, будто бы только что победил свирепого зверя, или оседлал дикого скакуна, или ещё что-нибудь в этом роде. Это дитя совсем ещё не умеет хитрить. Впрочем, признаться, вначале он сумел поставить трикстера в тупик.

Да и вообще, далеко не каждый ребёнок в его возрасте (кстати, сколько ему лет, интересно?) догадается провернуть такую многоходовую, хоть и бесхитростную манипуляцию, чтобы получить желаемое.

Локи подозревал, что большинство детей на месте Барни просто стали были канючить, выпрашивать... И тогда, честно сказать, маг, скорее всего, просто прошёл бы мимо, не стал бы тратить своё время на глупых попрошаек.

Но Барни оказался не так прост. Каким-то образом мальчик сразу сообразил с кем имеет дело и решил провести плута, переиграть хитреца, обмануть лжеца. Конечно, не так уж и умно с его стороны. Но, так и быть, попытка засчитана.

— Что ж, ты победил. — Лафейсон поднимает руки. Оказывается, сдаваться не всегда сложно. — Какое волшебство ты хочешь увидеть?

— Сделай красивые огни в воздухе, и каких-нибудь страшных монстров, и героев, которые будут с ними сражаться, и музыку, и...

— Стоп-стоп-стоп! — перебивает Локи. — Не так быстро, я всё-таки не всесилен, — улыбается он.

А затем маг садится на пол Властителя и хлопает рядом с собой. Мальчик устраивается рядом. Младший из Одинсонов что-то шепчет, беззвучно, одними губами. Прикрывает глаза. И взмахивает рукой.

Кажется, будто ничего не происходит... Но вдруг, как будто бы издалека, доносится переливчатый, мелодичный звук, затем ещё один и ещё. И вот уже всё пространство заполняет, обволакивает тихая, немного печальная, но невероятно красивая, нежная мелодия. Мелодия, оплакивающая потерянный дом.

На стенах коридора расцветают красочные узоры, распускаются тропические цветы. А через минуту они уже находятся в джунглях. Всё вокруг заросло акациями, пальмами, непроходимым кустарником. С ветвей свешиваются лианы, а, быть может, и ядовитые змеи.

Музыка уже стихла, но их окружают другие звуки — голоса природы. Жизнь кипит вокруг них. Где-то вдали грохочет водопад. С дерева на дерево перелетают заливающиеся пением птицы. Слышатся визги обезьян и жужжание насекомых.

Несколько минут маленький Барни зачарованно наблюдает за всей этой невероятной красотой. Малыш ещё ни разу не бывал в Мидгарде, не видал тропических лесов, не видел и не слышал таких птиц. Хочется прогуляться по волшебным джунглям, и Барни уже собирается подняться на ноги, но не успевает.

Звуки вдруг становятся какими-то приглушёнными, вокруг стремительно темнеет, веет холодком. Раздаётся резкий, пугающий звук виолончели! И всё стихает... Малыш оборачивается к Локи, сидящему рядом с ним, и обнаруживает, что того нет.

Барни слышит чьи-то тихие, мягкие шаги. Кто-то крадётся к нему. Но мальчик не может ничего разглядеть, вокруг чересчур много разнообразной растительности, слишком темно. Свет начинает раздражающе мигать, ослепляя, сбивая с толку, отвлекая. Кажется, что за деревьями мелькает чья-то тень. Шаги всё ближе. Ближе. Он уже совсем рядом... Кто он?

— Ааааааа!

Из-за кустов с диким рыком выпрыгивает огромный, свирепый тигр. Он скалит свою окровавленную пасть, на секунду замирает, готовясь к прыжку, и бросается прямо на Барни. Мальчик отшатывается назад и в ужасе кричит. Он не успевает вскочить на ноги и убежать, не может уклониться, ему негде и некогда прятаться. И он не смеет закрыть глаза.

И вдруг из-за деревьев вылетает изящный, статный воин. Он хватает тигра за хвост, и острые клыки зверя щёлкают в нескольких сантиметрах от лица ребёнка. Тигр вырывается, разворачивается в прыжке и злобно рычит; теперь у него новая цель — воин в позолоченных доспехах с развевающимся зелёным плащом и шлеме с рогами — Локи.

Дикое животное и бесстрашный ас сходятся в смертоносном поединке. На губах Лафейсона играет пугающая улыбка, глаза горят непонятным огнём. Для него бой — танец, смертоносный танец. И он танцует, каждый раз, словно в последний.

С каких это пор он стал чувствовать себя живым только в моменты смертельной опасности? Наверное, после того как он выпустил Гунгнир, после того как он упал, после того как он умер... Неужели, с тех самых пор он погиб безвозвратно?

Локи грациозно уворачивается, уклоняется от клыков зверя. В его руках зажаты боевые кинжалы, но он не торопится наносить ответные удары, ждёт подходящего момента.

Барни испуганно вскрикивает, когда тигр вдруг весь подбирается и с неистовым рыком взлетает выше, дальше обычного. Он набрасывается на трикстера с явным намерением перегрызть шею. Ещё секунда, и раздастся хруст переломанных костей, брызнет кровь.

Кровь действительно льётся... Но не кровь ётуна и даже не кровь аса. В последний момент Лафейсон выставляет перед собой клинки и резким ударом вгоняет их в глотку чудовища, затормаживая прыжок тигра, останавливая его, заставляя захрипеть, задёргаться в конвульсиях на несколько секунд и умереть.

Носком ботинка бог обмана безжалостно отпихивает от себя тушу зверя, упавшего в обагрённую кровью траву. Доставать из трупа кинжалы Локи не хочет. Принц морщится: да, он любит сражаться, любит опасность, не боится убить, но мертвецы ему отнюдь не приятны.

Впрочем, разве тут есть кто-то мёртвый?

Тигр медленно растворяется в воздухе; деревья, кустарники, цветы, лианы — все растения вянут и рассыпаются в невидимый пепел; птицы взлетают в воздух и беззвучно взрываются яркими красками, будто превратившись в петарды. И уже через минуту от всего яркого, сумасшедшего тропического разнообразия остаётся лишь Локи, теперь как-то одиноко стоящий посреди коридора. Без рогатого шлема и развивающегося плаща.

Лафейсон тяжело дышит. Да, всё вокруг было лишь причудливой, замысловатой иллюзией, он сам управлял тигром. Но, во-первых, не так-то просто создать за раз столько всего. После такой сложной иллюзии придётся восстанавливать силы, видимо, какое-то время он не сможет колдовать.

А во-вторых, бой казался почти реальным. Конечно, Локи понимал, что умереть, да и в принципе как-либо пострадать невозможно. Но это действительно было невероятно, словно бы схватка с самим собой. Давно он так не тренировался.

— Здорово... — наконец тихо произносит Барни, заворожённо наблюдавший сначала за сражением, а затем и за истлением джунглей. — Это... это было просто... это так... Вау! Это самое удивительное, красивое, волшебное, что я только видел! Я даже забыл, что это не по-настоящему. Я так испугался, когда тигр на меня бросился. Думал, что сейчас умру. И за тебя я тоже боялся. Но ты очень здорово сражаешься. Я обязательно буду как ты, когда вырасту. Обязательно. Я буду тренироваться каждый день! Жаль только, что я совсем не умею колдовать.

Локи улыбнулся. Он сам ещё не до конца понимал, зачем устроил такое масштабное представление ради одного ребёнка, с которым и знаком-то всего несколько минут. Но, в конце концов, он и сам знатно повеселился, да и отвлёкся, наконец, от мучающих его мыслей. Да, к тому же, и одинокому изгою-ётуну приятно слышать искреннюю похвалу своим умениям.

И вдруг стало обидно, что какой-то незнакомый мальчишка так восхищается им, так откровенно радуется, а родной братец (ну то есть не совсем родной, конечно, но тем не менее брат) совершенно не замечает его способностей. И больше всего на свете Локи захотелось прочитать восторг, гордость, признание в других голубых глазах (ох, ну теперь то уж, после встречи с сестричкой, лишь в одном глазу).

Если бы этот мальчишка был Тором...

Впрочем, глупости это всё. Был бы здесь Тор, он бы не обрадовался. Скорее уж, испугался бы, разозлился. Конечно, такой магический потенциал у предателя, ётунхеймского выродка...

Но не стоит о грустном. Не время выпадать из реальности и вдаваться в бессмысленное самобичевание. Локи понял, что улыбка сбежала с его омрачившегося лица и усилием воли вернул её обратно.

— Спасибо, — задумчиво ответил он. — Магия — это действительно невероятно красиво. Но в ней на самом деле нет ничего удивительного. Не многие знают, но вообще-то любой ас обладает каким-никаким магическим потенциалом. Магия исходит из глубины души, прячется в закромах нашего сознания, льётся бурным водопадом наших страстей и эмоций, — Локи, увлечённо описывающий магию, как будто бы помолодел на несколько сотен лет и как-то преобразился. С горящими от воодушевления глазами он действительно выглядел настоящим, величественным принцем Асгарда. — Ну и, разумеется, нужно быть очень талантливым и сильным, чтобы почувствовать её в себе, высвободить её, разбудить. И не утонуть в ней, не захлебнуться, но, напротив, усмирить её, укротить, подчинить её своему сознанию, своей воле... Так что, не расстраивайся. Вполне вероятно, что ты тоже научишься колдовать, если, конечно, не сдашься, не отступишься и будешь упорно трудиться.

— Здорово... — мечтательно протянул Барни, похоже уже представляя, как он создаёт что-то чудесное одной силой мысли, одним взмахом своей руки. — Ты, кстати, очень красиво всё рассказываешь. Ты мог бы, наверное, сочинять очень интересные сказки, совсем как моя мама.

Лафейсон уже собирался польщённо улыбнуться, но от него не ускользнула странная интонация ребёнка во время последней фразы. Взгляд мага задержался на лице мальчика, и Локи всё понял.

Лицо ребёнка внезапно омрачилось, глубокая тень совсем не детской печали легла на его детские черты. Скорбные глаза мальчика наполнились слезами. Он торопливо заморгал, избавляясь от них, шмыгнул носом, облизнул губы и как-то виновато посмотрел на бога хитрости, будто бы извиняясь за свою минутную слабость.

"А это всё-таки далеко не обыкновенный ребёнок. Похоже, что ему слишком быстро пришлось повзрослеть. Вот почему никто не прибежал на его плач. Выходит, не просто так мне показалось, что он одинок", — с тоской подумал Локи. Теперь он отчего-то чувствовал себя виноватым.

И действительно, он должен был догадаться, что что-то не так ещё тогда, когда только встретил этого мальчика в коридоре совсем одного. Такие маленькие дети — мальчишке было на вид не больше шести-семи лет (по меркам асов, младенец) — просто так в одиночестве по коридорам не блуждают. И уж тем более не тогда, когда разбитые, несчастные асгардцы стремятся собраться своими семьями, чтобы хоть как-то утешиться, оправиться от потерь с помощью близости с родными людьми.

Выходит, этот маленький мальчик похож на него гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Локи тоже не к кому податься, он тоже чувствует себя одиноким и брошенным. Вот только Лафейсон — взрослый мужчина, воин, маг, принц Асгарда, а Барни — просто ребёнок, просто маленький невинный голубоглазый малыш.

Сердце Локи разрывается от давно позабытых им чувств: сочувствия, сострадания. Бог хитрости опускается перед ребёнком на колени, чтобы оказаться с ним примерно одного роста, и осторожно притягивает малыша к себе, бережно обнимая его и гладя по белокурой, кудрявой макушке. Мальчик неуверенно замирает в объятиях мужчины, а затем вдруг всхлипывает, утыкается маленьким носиком в плечо Локи и даёт волю слезам.

Несколько минут они проводят в тишине. Только Барни шумно вдыхает и выдыхает. А что может сказать Локи? Что он может сделать? Маг чувствует себя беспомощным. Но вдруг понимает: может, он и не в силах исправить судьбу бедного ребёнка, но он отнюдь не бесполезен. Ведь иногда просто нужно быть рядом.

И Лафейсон прижимает к себе Барни, будто этот малыш — самое драгоценное сокровище трикстера. Впрочем, может быть, сейчас это действительно так... Просто иногда нужно, чтобы кто-то был рядом.

* Энсомхетсон — это описательное выражение, которое можно перевести как "сын одиночества" или "сын уединения"

Спустя несколько тихих минут, Лафейсон наконец решается поделиться с мальчиком своими мыслями. Он берёт себя в руки и произносит:

— Знаешь, Барни... — Голос Локи звучит хрипло. — А ведь у меня тоже нет мамы... уже нет.

Мальчик поднимает головку с груди мага и с выражением грусти и удивлённого сочувствия смотрит на него.

— Королева Фригга, — тихо выдыхает он.

— Да.

— А папа? Ведь твой папа — король Один, да? Где он?

— Вообще, Один не мой биологический отец, — грустно усмехается Локи. — Впрочем, и Фригга мне не родная мама. — Он вздыхает.

Лафейсон уже выпустил Барни из объятий, и теперь мальчик и молодой мужчина вновь сидели друг напротив друга на полу. В глазах ребёнка теперь читалось явное удивление. Ну, конечно, ведь никто из асгардцев (не считая разве что Хеймдалля) до сих пор даже не подозревал о том, что Локи не родной, а приёмный сын Одина.

Может, Лафейсону и сейчас стоило бы держать язык за зубами. Но орган вкуса сегодня явно не на его стороне. Да и кому ещё можно выговориться, как не этому неожиданному собеседнику, маленькому, но не по годам серьёзному? А выговориться порой очень хочется. Тем более, быть может, так Локи хоть чуть-чуть, хоть ненадолго сможет отвлечь ребёнка от его собственного горя.

— Да... Один подобрал меня младенцем. Я — ледяной великан из Ётунхейма.

Локи с подозрением косится на Барни. Но на лице мальчика не отображается ни страха, ни отвращения, ни ненависти. Лишь удивление и лёгкое сочувствие.

— Впрочем, думаю я могу называть Фриггу... и Одина своими родителями. Ведь они растили меня, заботились обо мне... как могли. Мои отношения с ними не всегда можно было назвать утешительными. Но всё же... Должно быть, как это не удивительно, они любили меня. И, вероятно, я тоже сохранил в душе тёплое отношение не только к маме, но и к отцу. По крайней мере, теперь, когда и его не стало, я испытываю сожаление в большей степени, нежели удовлетворение.

— Не стало... — глухо повторяет Барни. — Так... король Один тоже умер?

На секунду губы Локи сжимаются в непроизвольном нервном порыве. Он кивает.

— Но... но как же мы теперь? — Голос ребёнка звучит совсем уж не по-детски отчаянно. — Когда мама говорила, что всё плохо, папа всегда отвечал ей: "Не переживай, ведь с нами Один Всеотец. С ним Асгард никогда не падёт. Мы все под его защитой". А теперь короля Одина нет. И, кажется, теперь всё совсем плохо, верно?

— Верно, — сознаётся Локи. — Для асов настали тяжёлые времена... Но поверь, Барни, и запомни на всю жизнь: без горя не бывает радости, как, впрочем, и наоборот. Боль лишь закаляет нас, опасности сплочают, трудности делают сильными. — Лафейсон не улыбался, он говорил серьёзно. — Я ни за что не пожелал бы тебе страданий, но понимаю: тебе уже пришлось несладко. Ты многое пережил, особенно для такого маленького мальчика. Ты очень смелый мальчишка, честно. И я верю, что ты сможешь с достоинством перенести все испытания, даже если судьба окажется чересчур жестока.

Магу оставалось лишь надеяться, что он не запугал бедного малыша до смерти. Но Барни смотрел на трикстера внимательно и серьёзно. Малыш не стал спорить со словами старшего, лишь покачал головой. Кого-то боль действительно закаляет, других она ломает, а некоторые привыкли её не замечать. Асы разные. Нельзя сравнивать их всех между собой. Так говорила ему мама.

— А насчёт Одина не переживай, — продолжил Лафейсон. — Он попал в Вальхаллу и, верно, уже пирует там, поглядывая на нас свысока... А мы не пропадём. Мой брат Тор достоин стать новым царём. — К своему собственному удивлению, Локи понял, что говорит вполне искренне. — Не сомневайся, он сможет защитить асгардцев, сможет найти нам новый дом. Тор сильный, он справится. А мы ему поможем. Ведь правда?

— Да. Да, конечно, — серьёзно отвечает Барни.

— Ты молодец, — кивнул Локи. — И, знаешь, что, я не привык просить прощения, но... извини, что так напугал тебя тигром.

Малыш слабо улыбается.

— Нет-нет, это было весело, правда. Жалко только, что мама не может посмотреть на эту красоту. Ей очень нравилась магия.

— Она была волшебницей? — тихо спросил Локи.

Трикстер не знал, как правильно себя вести. Но ему вдруг подумалось: должно быть, мальчик будет рад выговориться, рассказать что-нибудь о матери. Тем более, быть может, она была великой колдуньей. В таком случае как раз в стиле мага излишний раз предостеречься и узнать: что смогло погубить волшебницу, и может ли это быть опасным для самого Локи.

— Нет, мама не умела колдовать, только интересовалась волшебством. Но она всё равно была самой лучшей.

Да, наверное, Лафейсон частенько был эгоистом. Но теперь, когда Барни заговорил и в глазах ребёнка заплескалась неизмеримая нежность, Локи просто не смог сдержать печальную улыбку. Его болезненно умиляла любовь ребёнка к ушедшей матери. Вероятно, от того, что он и сам вспоминал о Фригге именно с таким блеском в глазах.

— Она, наверное, была очень красивой, да? — спросил маг первое, что пришло ему в голову и, к счастью, не прогадал.

— Да, — расплылся в улыбке Барни. — На праздниках все гости были в восторге, потому что мама очень красивая и очень хорошо танцует. У неё были такие красивые, длинные золотые волосы с кудряшками, как у принцессы, и самые добрые глаза... И мне все говорили, что я похож на маму, — Барни вздохнул. — Она была очень весёлая, всегда рассказывала интересные и смешные сказки... Я, конечно, уже большой был, но мама всё равно пела мне вечером колыбельные. У неё очень красиво получалось. И она пекла очень вкусные пироги, и вкусно пахла чем-то сладким и... и... — Голос Барни стал прерывистым. Мальчик несколько раз глубоко вдохнул, успокаиваясь. И тихо закончил: — И я её очень-очень любил.

— Нет, — неожиданно холодно прервал Лафейсон.

— Что? — опешил Барни.

— Нет. Даже не думай говорить такое.

— О чём вы? — непонимающе, с обидой в голосе повторил ребёнок.

— О твоей матери. Не смей говорить: "Я её любил". — Барни нахмурился, но не успел начать спорить; Локи продолжал: — Не говори так, потому что, поверь мне, ты её не любил. Ты её любишь. Любишь сейчас, а не когда-то там давно. Не говори так, будто твоя мама осталась в прошлом. Двигаться вперёд нужно всегда, но некоторые вещи нельзя забывать ни при каких обстоятельствах. И твоя мама тоже не любила тебя. Она тебя любит. И сейчас она наблюдает за тобой из чертогов Вальхаллы, оберегает тебя и, я уверен, гордится.

Барни внимательно посмотрел на Локи, но затем покачал головой.

— Не обманывай меня, пожалуйста, — тихо произнёс он. — Моя мама не была воином. Она тяжело заболела. А у нас не было знакомых целителей. Мы сделали всё, что было возможно, но... этого было мало... — Мальчик сглотнул. А затем продолжил резко, почти с вызовом: — Мама не попала в Вальхаллу, потому что она не была воином и умерла не в бою.

Но Локи услышал в этом вызове затаившуюся где-то глубоко в душе ребёнка отчаянную надежду.

— Знаешь, Барни... вот ты, например, сказал, что твоя мама рассказывала тебе сказки. Но ведь то, что она говорила — это неправда, всего лишь вымысел. И, взять хоть меня, я читал скандинавские мифы из мидгардской литературы. Там написано, что я превратился в кобылицу и родил Слейпнира.

Брови малыша поползли вверх. Он с недоверием уставился на мага.

— Это чистая правда, — кивнул Локи. — То-есть, не то, что я родил жеребёнка, разумеется! — поспешил исправиться он. — А то, что про данный вымышленный инцидент целая глава в книге написана, хоть это и чушь полнейшая. А ещё в мифологии этих бестолковых мидгардцев было написано, что меня привязали к скале (Локи предусмотрительно опустил фразу "кишками собственного сына") и подвесили надо мной ядовитую змею. Но, как ты сам можешь видеть, я здесь, жив и здоров.

Барни кивнул. Он, чуть хмурясь, внимательно слушал трикстера, пытаясь понять: причём же здесь его мама.

— Так вот, к чему это я, — продолжал маг. — Знаешь ли ты, откуда пошли предания о Вальхалле? — Барни помотал головой. — Очень зря. Потому что иногда самое важное кроется в деталях. Вальхалла — обитель умерших богов, погибших асов действительно существует. Но описание её, предложенное теми же мидгардцами во всё той же скандинавской мифологии: гигантский зал с мечами, где каждый день насмерть сражаются встретившие смерть храбрых воины — скучное, бессмысленное. Не хотел бы я оказаться в столь отталкивающем месте. На бесконечную бойню может позарится разве что мой братец, да и то вряд ли.

Локи презрительно фыркнул, но затем продолжил почти с благоговением:

— Только вот Вальхалла, настоящая Вальхалла — это совсем другое. Это необъятный, непостижимый, чудесный мир, в каком сбываются все самые сокровенные мечты, в котором любой сможет обрести своё счастье, и куда попадают действительно лишь достойные. Но, чтобы стать достойным сыном Вальхаллы, вовсе не обязательно умирать мучеником. Вполне достаточно прожить честную жизнь, совершая благородные поступки. Путь в Вальхаллу будет открыт всем, кто обладал чистым сердцем и не запятнал свою честь порочными деяниями. А я уверен: твоя мама была чиста сердцем. Ведь она воспитала такого замечательного мальчишку.

Локи улыбнулся. Барни смотрел на полуётуна большими глазами и не мог поверить собственным ушам.

— Это... это правда?! Значит... значит, моя мама... мама, она... она там... Ты уверен? — Локи ещё раз улыбнулся и кивнул. — Это же так здорово! Это же... Мама, мамочка, я тебя люблю, слышишь?

Барни улыбался сквозь выступившие слёзы. А затем прошептал что-то так тихо, что Локи, несмотря на отличный слух, не удалось его расслышать.

— Но откуда ты всё это знаешь? — уже вполне спокойно, с живым интересом спросил мальчик. — И почему тогда придумали эти легенды?

— Сложный вопрос, но вполне справедливый. Надо признаться, я теперь уже не смогу вспомнить наверняка, откуда я черпал информацию. Но можешь не сомневаться в истинности моих слов. В юности, слушая рассказы Одина о Вальхалле, куда попадают воины, погибшие от вражеской руки, я смотрел на восхищённого брата и думал: "Тор — наивный идиот. А мне ни в коем случае нельзя погибнуть в бою. Ведь оказаться в этой нескончаемой, залитой кровью Вальхалле — самое ужасное, что может случиться после смерти". В то же время я понимал, что не хочу попасть и в мрачный, пустынный, холодный Хельхейм.

Кстати, теперь, после того как они порядком разозлили сестричку, путь в Хельхейм Лафейсону был заказан... Но об этом можно будет подумать и позже. Сейчас Локи продолжал рассказывать внимательно слушающему его мальчику про свои изыскания.

— Затем я подумал: "Что станется с бравыми воинами, побеждающими всех своих противников, и, в итоге, мирно покидающими мир живых на старости лет? Ведь нечестно, чтобы им пришлось страдать и прозябать в Хельхейме в награду за свою силу и доблесть". И наконец я задумался: "А что станет с мамой? Безусловно, Фригга несравненная воительница, но она точно не пожелает провести вечность в кровавых боях. И, уж конечно, Один не допустит, чтобы его жена оказалась в Хельхейме". В таком случае ребром вставал вопрос: "Отчего доблестным, могущественным, полубожественным асам причитается такое неумолимое и безжалостное посмертие?".

Барни с задумчивым видом покачал головой. Локи сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил:

— И тогда я понял, что, верно, Один что-то скрывает. И, как понимаешь, не ошибся. О, я несколько недель безвылазно провёл в библиотеке, перерыл и сверил десятки старинных книг, куда более древних, чем вся мидгардская литература вместе взятая. Их тексты пестрили разногласиями и только сбивали с толку. Но наконец, я нашёл книгу, написанную на древнем альвхеймском. В отличие от братца, я внимательно занимался на уроках, и потому имел представление об этом языке. Именно в этой книге была описана Вальхалла. Несомненно, настоящая, поскольку описание, представленное на страницах этого древнего артефакта, наконец было целостным и не противоречило самому себе. Я убедился, что каждое последующее упоминание Вальхаллы в других произведениях, во-первых, увидело мир куда позже альвхеймского, а, во-вторых, имеет с ним некоторые сходства и переплетения. Так, все легенды о Вальхалле были сложены на основе книги из Альвхейма, но сильно перевраны.

— Вот это ты, конечно... зануда, — по-доброму хмыкнул Барни.

— Да. Стоп, что?! — Локи удивлённо и обиженно заморгал. Он хотел было оскорбиться, но не смог: Барни улыбался так по-простому и по-дружески, что обидеться не представлялось возможным. — Ну, эм, возможно?

— А всё-таки зачем они всё переврали? И неужели Один не знал правды?

— Нет, этот старый лис всё знал, я не сомневаюсь, — усмехнулся Локи. — А многие сказатели легенд перевирали их из-за того, что писали по памяти или по чьим-то заинтересовавшим их рассказам, из-за трудностей перевода на другой язык, из-за противоречивых исходных данных и по другим причинам в таком же роде... Я думаю, что Один и другие, подобные ему, прикрывались лицемерной маской "ради всеобщего блага" и не рассказывали асам всей правды ради собственной выгоды. Сам посуди, какому правителю нужны спокойные, рассудительные, самодостаточные, мирные подданные? Нет, им нужны бездумные, безвольные воины, с радостью готовые пожертвовать собой ради их великого царя... Оттуда и пошли эти нелепые легенды для дурачков про то, что настоящий ас обязательно должен умереть в бою, чтобы попасть в Вальхаллу.

— Вот это да. Такое ощущение, что я прослушал урок истории, — похвалил Барни.

— Не, такого в школе не расскажут, — улыбнулся Локи.

— И зачем только эти школы придумали? — подхватил мальчишка.

— Не скажи, порой на уроках ты можешь узнать что-то действительно новое и полезное. Впрочем, лично я предпочёл бы заниматься самостоятельно, без контакта с гнилым обществом "золотого" Асгарда.

Барни как-то оценивающе посмотрел на мага.

— Тебя дразнили, — неожиданно выдал он. — Может, даже издевались.

— С чего ты это взял? — опешил Локи.

— Ты слишком умный, чересчур худой для аса, наверное, в детстве был не по годам маленьким, часто витаешь в облаках и, как мне кажется, слишком чувствительный. Обычно таким приходится не сладко, — просто ответил мальчик.

Локи молчал. Как так получилось, что буквально через час после знакомства с ним, незнакомый мальчишка выложил всю подноготную детства полуётуна? Неужели, по нему всё так легко читается? А ещё бог лжи, называется.

— Что ж... не знаю, обрадую я тебя или огорчу, но... боюсь, ты прав, — сознался трикстер.

Невольно вспомнились ежедневные, ставшие привычными насмешки, глумливые фразочки, грубые толчки в бок, презрительные взгляды, ехидное перешёптывание...

— Мне жаль, — произнёс Барни, понимающе кивая.

Локи поджал губы и безразлично дёрнул плечами.

А затем всплыл в памяти оглушающий, жестокий смех окруживших его мальчишек. Лафейсон поёжился от воспоминаний.

* * *

Ребята, на несколько лет старше самого Локи, а, может быть, просто крупнее щуплого ребёнка, обступили его со всех сторон. Они решили проучить "зазнайку, ябеду, маменькиного сыночка" и прижали бедолагу к стене, перекрыв все возможные пути к отступлению.

Маленький Локи тогда ещё не обладал достаточной магической и, уж тем более, физической силой, чтобы противостоять обидчикам. А потому с дрожащими губами терпел откровенные издёвки.

В какой-то момент молчать стало просто невыносимо, и маленький ас, уже обладающий острым умом, ловко и иронично поставил их всех на место. На несколько секунд воцарилась звенящая тишина…

Что всё-таки стоило промолчать, Локи понял, когда его вдруг резко схватили за руку и дёрнули на пол. Несколько минут мальчишки пинали (не со всей силы, ведь проблемы никому не нужны) асгардского бога. А затем бросили его лежать на полу, разбитого и униженного.

* * *

— Да, в детстве мне порой приходилось невесело, — задумчиво кивнул Лафейсон. — Какое-то время я ходил в обыкновенную асгардскую школу. Я не кичился происхождением, и мои одноклассники понятия не имели, кто мои родители. Уж не знаю, за что меня невзлюбили...

— Среди одноклассников, особенно в начальной школе, часто находится жертва. Тот, кто будет отличаться от всех. И не важно, в худшую сторону или в лучшую, — серьёзно заключил Барни.

— Похоже, ты снова прав.

* * *

Мальчишки, издевавшиеся над Локи, действительно не знали, что он является их принцем. Царские особы вообще-то редко общались с обыкновенными крестьянскими детьми. Обучаться Локи должен был у лучших целителей, великих воинов, сильнейших магов и просто у мудрейших из асов вместе с Тором, который был старше брата всего на несколько лет. Но Одину внезапно пришла в голову мысль отправить своих сыновей в простую деревенскую школу. Хотя бы на полгода. Чтобы принцы увидели простую жизнь за пределами золотого дворца, узнали свой народ.

Общительный, яркий, весёлый и активный двенадцатилетний Тор легко влился в незнакомый коллектив и быстро нашёл новых друзей. А вот его скромному, тихому, хрупкому десятилетнему брату, отправленному в другой класс, повезло меньше.

Локи никому не рассказывал о том, что происходит в школе. Он не хотел расстраивать маму, боялся разочаровать отца. Это было бы слабостью.

Но в тот злосчастный день он не выдержал… Стоило видеть лицо Тора, когда поздним вечером заплаканный и не пытающийся скрыть свои синяки младший брат, который прятался в своей комнате весь день, вдруг появился в дверях его покоев.

Ту ночь братья провели вместе, в одной кровати. Совсем как в раннем детстве, когда Локи ещё не выделили отдельную комнату.

Тор утешал младшего брата, гладил его по волосам, успокаивал. А потом, когда Локи не выдержал и, уткнувшись брату в плечо, рассказал вообще всё, Тор хмурился и бранил Локи за то, что тот молчал раньше.

Брат сказал, что отомстит злым мальчишкам и поставит их на место.

А когда Локи, сопящий у брата под боком, совсем уже проваливался в сон, он почувствовал лёгкий поцелуй в макушку и услышал тихий, серьёзный шёпот: "Спи спокойно, братишка. Обещаю, я всегда буду рядом, всегда буду тебя защищать".

И Локи, сгорая от разливающегося по всему телу уютного, родного тепла, поверил. И уснул крепким, спокойным сном.

... ... ...

На следующий день Тор посоветовал брату остаться дома. Он сам сказал родителем, что Локи плохо себя чувствует и не пойдёт на занятия. В отличие от известного проказника Локи, его "кристально чистому" старшему брату поверили безоговорочно.

Фригга хотела пойти к младшему сыну, чтобы поухаживать за бедняжкой, но Тор, понимая, что брат не хочет, чтобы кто-нибудь видел его слабым и побитым (синяки ещё не прошли, а все кофты с длинными рукавами по нелепому совпадению оказались выстираны и развешены в саду), убедил маму, что Локи сейчас спит и не стоит его тревожить.

С утра Тор был необычно тихим. Днём, к ужасу Фригги, вернулся растрёпанный, с фингалом под глазом и разбитой губой. (Но, кажется, он был вполне доволен собой.) Всё тем же днём из школы пришёл учитель и серьёзно, хоть и не без трепета, беседовал с Одином. А вечером уже сам Всеотец вызвал Тора на серьёзный разговор.

Юный громовержец стойко выдержал выговор и ответил Одину лишь: "Извини, отец, но я не мог поступить иначе. Я не буду просить прощения ни перед одним мальчишкой, который от меня получил. Поверь, им досталось по заслугам". После такой дерзости Тор был на неделю заперт под домашний арест.

А на следующий день выяснилось, что принцев исключают из школы. Тора за массовую драку, а Локи, просто потому что он показался причастным к этому беспорядку. Маленький маг был в восторге. Но, заметив притихшего брата, погрустнел.

— Тор, а как же ты? Ведь в твоём классе у тебя были друзья…

Старший Одинсон угрюмо посмотрел на брата, но затем вдруг тепло улыбнулся.

— С друзьями я могу и вне школы поиграть. К тому же их у меня много. А ты, братик, у меня один. И, если бы можно было вернуть время назад, я всё равно пошёл бы и надавал тем идиотам, которые тебя обижали, — уверенно заявил он.

Локи просиял.

* * *

Лафейсон встретился с понимающе-сочувствующим взглядом Барни и улыбнулся.

— Да, в детстве, когда я ещё не умел постоять за себя, многие пытались меня задеть... Но лишь до того момента, пока не знакомились с моим старшим братиком. — Локи усмехнулся с какой-то несвойственной ему нежностью. — Ты только Тору не говори! — спохватился он.

— Что не говорить? Что ты его любишь? — улыбнулся мальчишка.

— Я превращу тебя в жабу, — смущённо проворчал маг, и Барни опять тихонько рассмеялся.

— А ты умеешь?

— Тора однажды превратил.

— Не может быть!

— Ему было пятнадцать, мне тринадцать. Поспорили о чём-то, теперь уж не упомню... Зато как Тор, запертый в банку, без умолку квакал два часа подряд, помню отлично. — Губы трикстера тронула ностальгическая улыбка.

— И тебя не наказали? — удивился мальчик.

— Я сказал Тору, что, если он пожалуется родителям, я превращу его в таракана и выброшу в окно. Этот дуралей поверил, — хмыкнул маг. — Правда, мама всё равно узнала, — посерьёзнел он. — Она всегда всё узнавала. Всё. Как бы я не пытался скрыть... Тайное всегда становится явным. Глупое мидгардское выражение. Глупое, необоснованное, иррациональное. Но оно работает. Иногда правда открывается на следующий день. Иногда спустя несколько лет. Но тайное всегда становится явным... Что ж, хоть в чём-то с этой отсталой расой можно согласиться, — небрежно заключил Локи, будто переводя тему.

Они помолчали.

— Так тебя в итоге наказали?

— Что? А. Нет. — Трикстер улыбнулся. — Мама пожурила меня, конечно, немного. Но отцу ничего не сказала. И с Тором она нас помирила.

— Какая она была хорошая...

— Да, очень.

Асы замолчали. Они думали о своих матерях. Безусловно, каждый из них думал, что его мама была самой лучшей. И, несомненно, оба они были правы.

— Знаешь, Барни, — заговорил наконец маг. — Вот, что я хотел спросить: ты так хорошо знаешь про школу и... сопутствующие не самые приятные моменты, — Локи вздохнул. — Скажи честно, тебя обижали? Конечно, я уже никак не могу на это повлиять, — нахмурился Лафейсон. — Но я во всяком случае могу выслушать тебя. Так ведь и должны поступать... — Локи замялся, — приятели... Ну, или же я могу прикончить твоих обидчиков. Ты только намекни.

Барни удивлённо поднял брови. Но похоже его новый знакомый не шутил. Впрочем, сознавать, что кто-то готов пойти ради тебя на преступление, это очень даже приятно. Хоть и странно, конечно.

— Спасибо за... предложение. На самом деле, я выгляжу младше своего возраста. Почти все так говорят. Но меня никогда не дразнили. У меня был очень хороший класс, — Барни заулыбался. — У меня была куча друзей... Но я хорошо знаю про жестокость в школе, — Мальчик вздохнул. — Один раз я увидел, как ребята постарше били какого-то малыша. Конечно, я вступился. И мне тоже досталось. Но папа... — Внезапно Барни запнулся и побледнел. — Папа... сказал, что я молодец и поступил, как настоящий воин, — едва слышно закончил он.

Локи нахмурился и почему-то стал похож на недовольную серую дождевую тучу тоскливой осенью. Он ведь уже догадался, что что-то ещё не так. И опять это проигнорировал.

— Барни, — серьёзно заговорил он. — Можешь мне не врать, я уже понял. Глупо было пытаться это скрыть. Слушай, я знаю, тебе очень тяжело, но... если обсудить это, будет гораздо легче, поверь. Я тоже проходил через нечто подобное. Может быть, разговор об этом поможет тебе избежать страшных ошибок... Я не хочу, чтобы кто-то ещё ступил на мой путь...

— Я не понимаю, о чём ты, — глухо отрезал мальчик.

— Барни, — Локи тяжело вздохнул. — Я понимаю: после смерти матери твои отношения с отцом ухудшились, да? — Ребёнок побледнел ещё сильнее. — Он забросил тебя? Стал пить?

— Прекрати, — хрипло попросил малыш.

— Я представляю, как тебе трудно. И не желаю издеваться, поверь. Но я знаю, если ты всё расскажешь, тебе будет легче. Возможно, я даже смогу тебе помочь.

— С чего вы решили, что мне нужна помощь?

Барни, сидевший на полу, вскочил на ноги. Голос мальчишки звучал резко, а в его глазах опять стояли слёзы. Локи тоже поднялся.

— Ты рассказывал о матери, но почти ничего не сказал об отце. Ты разгуливаешь по коридору совсем один, в то время как остальные асгардские дети сидят в обнимку со своими родителями...

— Прошу вас, хватит, — едва слышно выговорил малыш.

— И, наконец, случайно упомянув об отце ты стал сам не свой... Я хочу помочь тебе. Он на тебя кричит? — Лицо мальчика перекосилось. — Бьёт тебя?..

— Заткнитесь! — вдруг заорал Барни. Локи вздрогнул. — Вы понятия не имеете о чём говорите! У меня был самый лучший папа в мире! Только... только... Теперь и его тоже нет.

Взгляд Барни стал пустым. А Лафейсона будто молния шарахнула. Он тоже побледнел.

С каких это пор бог коварства стал настолько профессиональным лгуном, что обманул сам себя?

— Прости, — пролепетал Локи.

— Нет. Это вы меня простите, ваше высочество. Я не хотел на вас кричать, — безэмоционально проговорил ребёнок. — Я, наверное, пойду. Мне уже пора.

И Барни отвесил детский, но вполне церемониальный поклон. Маг чуть не застонал.

Около часа назад ему было абсолютно плевать на этого ребёнка. Сколь многое может измениться за столь короткий срок. Сейчас он почему-то чувствовал себя ответственным за этого одинокого, брошенного мальчишку. И самое необыкновенное заключалось в том, что чувство ответственности не было противно трикстеру. Он искренне хотел помочь малышу, защитить его, утешить.

А теперь он чувствовал ещё и вину. Как можно было так ошибиться? Он задел самые святые чувства маленького аса, можно сказать, осквернил память о его покойном отце. Если бы кто-то посмел сказать нечто подобное про Фриггу... Локи бы, верно, убил глупца.

Отныне же глупцом был он сам... Барни развернулся и медленно побрёл по коридору вперёд. Что же он натворил?!

— Барни! Стой, прошу тебя!

Маг схватил ребёнка за руку. Он думал, что мальчик начнёт вырываться, но Барни безвольно замер.

— Пожалуйста, прости. Я идиот, я... Из-за моих собственных отношений с отцом я совершенно не подумал о том, что всё может быть ещё хуже, чем кажется. Я не хотел оскорбить твои чувства, клянусь. Я бы опять сказал, что беседа отвлечёт тебя и поможет, но этого слишком мало. Конечно, я уже ничего не могу изменить. И ты, разумеется, можешь ничего не рассказывать мне, это твоё полное право. Но я всё-таки принц. Я обязан заботиться о благополучии моего народа. И я не могу допустить, чтобы шестилетний ребёнок находился на корабле совершенно один и, в итоге, умер от голода или ещё от чего-нибудь…

— Мне десять, — равнодушно перебил Барни.

— Десять? — опешил Локи.

— Что, будете смеяться над тем, что десятилетний пацан ревел, как девчонка? — дерзко спросил мальчишка.

— Не говори ерунды. Во-первых, не как девчонка. И я знаю одну девушку-воительницу, которую бы очень оскорбила эта фраза. Во-вторых, зачастую слёзы ошибочно принимают за слабость. Однако же именно слёзы, слёзы настоящей, истинной утраты позволяют нам нравственно расти, становится выше самих себя. А, в-третьих, тебе ведь в сто раз меньше лет, чем мне, ты ещё совсем малыш.

— Нет. Вы не правы, я уже совсем не малыш, — тихо, уже беззлобно перебил Барни.

— Да, ты снова прав. Я забываюсь. Ты уже далеко не ребёнок, это очевидно. Слишком многое тебе пришлось... впрочем, извини. Но я чту твою силу духа и восхищаюсь тобой. Однако же, скажи, разве я могу, разве имею право оставить тебя одного?

Барни мнётся. Но, кажется, он больше не злиться. Гнев быстро овладел маленьким асом и также быстро оставил его.

— Я не один, — наконец отвечает мальчик.

Затем он снова присаживается на пол. Локи осторожно, неуверенно опускается рядом с ним. Барни не против. Наоборот, он вдруг пододвигается ближе к магу и слегка прижимается к нему, уютно устраиваясь у Локи под боком. На секунду трикстер чувствует себя обескураженным.

Вообще, Лафейсон считает себя нетактильным. Он не любит прикосновений. А может быть, он опять пытается обмануть самого себя, чтобы утешить своё одиночество? Во всяком случае, маг не гонит Барни. Даже напротив, ребёнок ощущается приятным, уютным, правильным теплом.

— Прости, — тихо говорит мальчик. — Ты ведь правда не знал... Мне ведь можно обращаться к вам на ты? — уточняет он.

— Ты уже обращался ко мне на ты, и не раз, — пожимает плечами Локи.

— Извините, я иногда забываюсь.

— Нет, что ты, я не имею ничего против. Наоборот, мне приятно, что ты не считаешь меня стариком.

— Ну какой же из тебя старик? — улыбнулся Барни.

— Тысячелетний. Глупый и ворчливый...

— О, и ещё хвастливый, — радуется мальчишка.

— Эй! Я ведь обижусь.

— Что вы, дедушка, я ничего такого про вас не говорил. Вы ведь старенький, слух уже не тот, подводит вас. Вот вам всякое и мерещиться, — смеётся Барни.

Локи улыбается. Забавный всё-таки этот мальчишка. Так и не скажешь, что сирота... Они сидят в тишине ещё какое-то время. Им это нравится. Иногда бывает хорошо просто сидеть рядом, в тепле.

Но вдруг в голове мага что-то щёлкает, и Локи с ужасом начинает осознавать.

Безусловно, Барни — незаурядный ребёнок, с задатками великого и мудрого воина и трагичной судьбой. Мальчишка понравился Локи, заинтересовал его. Нет смысла это отрицать. Однако, если подумать, во что маг ввязался, — мурашки по коже.

Десятилетний мальчик, круглая сирота, который, похоже, теперь будет считать его, Локи, своим другом и заступником. Причём небезосновательно. Вот это он влип. Сходил, что называется, в душ… Нет, ну не то чтобы Локи был так уж против... Хотя кого он пытается обмануть? Он против! Ещё как против!

Он сам ещё молод, он не готов к такой ответственности. Он не хочет, в конце концов, тратить свои лучшие годы (да, где-то глубоко в душе Локи всё ещё надеялся, что то, что предстоит пережить ему в будущем, можно будет назвать его лучшими годами) на воспитание какого-то ребёнка.

Трикстер начинает нервничать. Да, было отрадно пообщаться с этим маленьким асом. Локи вспомнил некоторые приятные моменты из своей биографии, получил возможность хоть чуть-чуть выговориться, знатно потренировался и смог по-новому взглянуть на старые вещи. Но ведь пора и честь знать. Он вообще-то искал прохладный душ, а не тёплые отношения с детьми-сиротами.

Тут магу становится стыдно. Лафейсон действительно получил положительные эмоции от знакомства с Барни, а что он сам сделал для малыша? Конечно, трикстер ничего ему не должен, но всё-таки... Эх, Бёр бы побрал в нём эту геройскую жилку! Как бы Локи не старался быть злодеем, нет-нет, да и проявиться в нём что-нибудь героически-патетическое.

Да, пафосу магу не занимать, и это не так уж вовсе и плохо: узурпатор и "бог, тупые вы создания" для успеха в своих начинаниях не может не обладать некоторой склонностью к патетике. Но вот врождённая, а, быть может, приобретённая под влиянием примера братца — извечного победителя — предрасположенность к геройствованию, которую Локи так старался выкорчевать из своей души (и уже было думал, что у него получилось) могла немало отравить ему жизнь.

На самом деле, Лафейсон хотел, чтобы его считали героем. Впрочем, это знали уже практически все. Но вот почти никто даже не задумывался о том, что Локи и вправду хотел им быть. Он всегда хотел не просто считаться, но и быть героем. Для любимой мамы, для строгого отца, для непобедимого старшего брата, для своего народа (разве теперь асгардцев можно назвать его народом?), для самого себя.

А, в итоге, стать героем получилось разве что лишь в глазах матери. Хотя нет, и она была разочарована. Просто Фригга единственная смогла понять. Смогла простить... А после была убита, не без его, Локи, вины. (Ох, он ведь хотел никогда более не думать об этом!)

Локи чуть не застонал. Только за это, за его отношение к убийству матери, он заслуживал смерти. Но трикстер ведь представить не мог, что брошенная им тёмному эльфу от отчаяния и надежды на освобождение фраза про то, по какой лестнице лучше наступать, может привести к гибели его матери от руки Малекита.

Нет, не быть Локи героем. Даже для себя самого. Особенно для себя самого.

Локи чуть повернул голову и с грустью посмотрел на светловолосого мальчика, уткнувшегося в его плечо. Не быть ётуну и предателю героем... Но, быть может, стоит попытаться?

А что Локи может сделать для этого бойкого, иногда дерзкого, но такого ещё маленького и настолько уже одинокого мальчишки? Разве может опальный принц заменить этому ребёнку отца? Захотел бы этого сам Барни? Смог бы Локи? Справился бы трикстер с подобной ответственностью?

Нет. Нет-нет-нет. Не этого Локи хотел. Лафейсон и сам не был уверен, что знает, чего ищет, но, по крайней мере, точно не этого. Скорее уж, даже чего-то противоположного. Маг никому не признается, конечно, но он, пожалуй, был бы не против, если бы кто-то о нём заботился, оберегал бы его, любил... Да и не просто кто-то, на самом деле, а кое-кто вполне конкретный.

Хотя бы ненадолго Локи хотел почувствовать себя вновь под защитой. Он хотел знать, что не одинок. Что есть те, кому на него не плевать. Тот, кому не плевать. Тот единственный, кому, Локи очень хочет, чтобы было не наплевать.

А вот сам Локи не хотел ни о ком заботиться. Должно быть, это звучит очень эгоистично. И пусть, Лафейсон — эгоцентричный самолюб. Но единственный, о ком маг был бы не против заботиться, совершенно в этом не нуждается. Напротив, сейчас он презирает Локи и не подпустит к себе и на метр.

Ну не хочет трикстер брать на себя ответственность за этого ребёнка. Вообще-то Локи уже план себе на жизнь дальнейшую составил. И там не было пункта "забота о сиротках". Ему идти пора, душ искать. Потом ещё жизнь свою пропащую налаживать. Засиделся он тут с этим мальчишкой.

Но просто встать и уйти, и бросить здесь это ребёнка в одиночестве... Это какой же скотиной надо быть? Это предательство Локи доверившегося ему маленького мальчика будет почти таким же страшным, как предательство Всеотца по отношению к самому Лафейсону. Нет, повторять ошибки Одина маг уж точно не намерен. Не для того он его в дом престарелых сплавлял.

Но как же правильно поступить? Как выйти из сложившейся ситуации? Быть может, попробовать подпихнуть ребёнка Тору? Громовержец образумился, взял себя в руки, повзрослел. К тому же, братец теперь король и должен заботиться о своём (нашем, подавись, Тор) народе. Он не сможет отказать в помощи беззащитному сиротке. Да это, кстати говоря, помимо прочего, отличный повод ещё раз поговорить с братом и даже, возможно, шанс доказать: не такой уж он, Локи, пропащий.

Только вот, есть в этом гениальном плане небольшое "но". Если Тора заставить заботиться об этом ребёнке, воспитывать его, как своего сына, как нового младшего брата... Да Локи же изведётся весь, с ума сойдёт! И, того и гляди, прирежет Барни ночью кинжалом. Ну, чтоб не повадно было чужих старших братьев уводить. Нда, дилемма... А делать-то теперь что?

Стоп. Локи бы хлопнул себя рукой по лбу, если бы на этой самой руке не устроился со всем удобством его недавний знакомый. Барни ведь сказал, что-то про то, что он не один. И как это вылетело у мага из головы? Накатила волна облегчения. Как бы Локи не симпатизировал мальчишке, нянчиться с ребёнком до самого его совершеннолетия Лафейсону явно не хотелось.

Отлично, значит для успокоения непонятно с чего вдруг разыгравшейся совести достаточно будет найти того самого родственника или друга малыша, о котором он говорил, и передать ребёнка ему. И можно будет наконец-таки, со спокойным сердцем отправиться по своим делам.

Нет, не то чтобы, Локи так уж рвался поскорее избавиться от мальчика. Но он не привык общаться с детьми. А этот и вовсе был ребёнком особенным, может даже, немного странным. К тому же маг уже пережил один из своих кратковременных приступов, потом устроил целое волшебное представление, исчерпав почти всю свою магию на ближайшее время, и вымотался в бою с иллюзией тигра. Так что теперь бог обмана не то чтобы устал, но слегка притомился. А также он всё ещё хотел найти треклятый душ.

В частности, напрягало Локи и то, что сейчас, раз он был не один, ему приходилось следить за своими действиями, своими словами, даже за своими непослушными мыслями, что доставляло некоторый дискомфорт. Тем более, если учесть, что диалог вести приходилось не с обычным ребёнком, а с обездоленным сиротой.

Поэтому-то Локи и решил, что пора бы уж, наконец, прощаться. Осталось только как-то осторожно выведать у мальчишки, куда же его можно сплавить.

— Так ты... — заговорил Локи, — ты сказал, что не один, верно?

Барни, очевидно, уже вознамерившийся уснуть на плече у своего новоявленного друга, приоткрыл на секунду глаза, затем снова закрыл их.

— Да, — просто ответил он.

— Но... Ну и кто же тот счастливчик, которому повезло дружить с таким мальчишкой? — почти совсем искренне поинтересовался маг.

— Мы не просто дружим. Я её люблю.

— Ты... кхм... Что?!

Локи чуть не поперхнулся. Одного малолетнего обездоленного ему, видите ли, было мало. Теперь к нему добавляется его таинственная возлюбленная. Супер. Просто класс.

Если бы это был друг, он мог бы быть любого возраста, он мог бы по совместительству являться другом погибшего отца, братом покойной матери. Но возлюбленная... Либо мальчишка совсем не в себе и выбрал себе в спутницы какую-нибудь валькирию, что слишком маловероятно, либо теперь Локи придётся отвечать сразу за двоих десятилетних детей.

— Я люблю Дису, — уверенно повторил Барни.

— Угу... — пробормотал разбитый трикстер. — А, может быть, ты... хочешь мне о ней рассказать?

Кажется, это прозвучало жалко. Барни пожал плечами. Но затем всё-таки заговорил.

— В детстве, ну то есть, когда я был ещё младше и когда мама была ещё здорова... мы всё время с ней ссорились. Не с мамой, конечно. С Дисой. Она ведь старше, сильнее была, поэтому мне постоянно доставалось.

Локи удивлённо вздёрнул брови, но промолчал. Это же насколько возлюбленная мальчишки должна быть старше, чтобы ему от неё доставалось?

— А ещё мы не могли поделить папу с мамой, — продолжал Барни. — Я хотел, чтобы мама рассказывала мне сказки, играла со мной; а она хотела, чтобы мама выбирала с ней наряды и разговаривала о каких-то взрослых вещах для девочек. Я хотел, чтобы папа со мной тренировался, а она хотела кататься с ним на лошадях. И... я уже и не помню, почему мы так часто ссорились, — Мальчик повёл плечами. — Ведь папа с мамой нас обоих любили.

Почему они делят родителей? У девчонки своих нет? Только не это. Пожалуйста, только не это.

Барни меж тем продолжал:

— А потом мама заболела и... и всё. Через месяц мы были уже одни. Но папа... он старался делать вид, что всё хорошо. Он продолжал работать на полях, приносил нам что-нибудь вкусное, рассказывал весёлые истории, катался на лошадях с нами обоими, тренировался со мной... А Диса уже не была против, наоборот, она сидела, смотрела, хвалила меня и иногда тоже пыталась сражаться. Она ведь старше, у неё получалось не хуже, чем у меня. Но и я тоже стал старше. Я понял, что нельзя завидовать и обижаться, потому что... потому что... она теперь стала мамой.

У неё ребёнок? Как? От кого? От этого мальчика? Невозможно! Ему только сейчас десять, тогда было ещё меньше. Он, пожалуй, и знать-то не должен, откуда дети берутся.

У асов считается, что период юности оканчивается, когда исполняется сто двадцать один год. А по-настоящему зрелыми они и вовсе становятся лишь к тысяче годам. Например, верховные боги могут быть коронованы на престол только после истечения этого срока.

И хотя Локи считал себя достаточно взрослым и в пятьсот лет, и в сотню, и даже в далёкие пятнадцать, сейчас, с высоты прожитых десяти веков, магу казалось, что, несмотря на то что он, разумеется, всегда являлся гениальным дарованием, тогда, давно, он был просто мальчишкой.

Десятилетнего Барни же можно было и вовсе считать младенцем. Можно было бы, если бы Локи не помнил так хорошо себя в свои десять лет... Впрочем, это воспоминание, напротив, лишь только явственнее доказывало, что десять лет — возраст ребёнка, даже не способного за себя постоять.

С другой стороны, этот мальчишка в свои десять лишился матери, отца, своего дома, всего Асгарда... А теперь, как ни в чём не бывало, смеялся, восторгался магией, веселился... Но уж не Локи осуждать малыша. Никому не осудить его. Ведь он — дитя. И это великий подвиг и большое счастье, что мальчик остался в своём уме, и что он, как всякий другой ребёнок способен испытывать искреннюю радость от всяких мелочей.

На самом деле, это даже волшебно. И, может быть, именно это притягивает Локи, не позволяет ему так просто уйти. Этот яркий пример, эта наивная надежда на то, что, несмотря на всё пережитое, ещё можно всё спасти, всё восстановить... Ещё можно жить и быть счастливым, и радоваться глупостям, как маленький ребёнок.

И, быть может, именно поэтому Локи не может видеть слёзы этого мальчика, не может вынести его пустой взгляд и глухой, безжизненный голос. И Локи кажется, что он обязан спасти мальчишку. Будто это может спасти его самого.

— Она стала мамой, говоришь? Что это значит? — догадался уточнить маг.

— Ну, — Барни слегка смешался. — Понимаешь... Диса была как мама. Она готовила нам еду, убирала дом. Я тоже старался ей помогать. Она делала со мной уроки, читала мне книжки, пела колыбельные... хотя я и был уже большой, конечно... В общем, Диса стала другой, я это сразу как-то понял... Но, наверное, и я сам тоже стал другим... А папа... папа старался быть прежним, но я видел, что он становился очень грустным, когда не знал, что я на него смотрю.

Убирала дом, готовила еду... Сколько же лет девочке? Быть может, вернее будет сказать, девушке? И что всё-таки сталось с отцом ребёнка? Давно ли он остался в одиночестве?

— Но что же случилось с твоим папой? И почему ты плакал, когда думал о матери, но всё же вспоминал о ней с радостью, а об отце, которого так же любишь, упоминать не хотел?

Выпалив это, Локи пожалел, сообразив, что такие слова, должно быть, верх бестактности. К тому же, наверняка у мальчишки были причины. Возможно, они с отцом поссорились прямо перед смертью последнего, и теперь Барни просто не мог об этом думать или ещё что в этом роде.

Но, к счастью, маленький ас не стал злиться и обижаться. Он только тяжело вздохнул и заговорил:

— Просто... мама умерла уже давно. И это больно, конечно, до сих пор. Но я уже привык. И я верю, особенно после твоего рассказа, но и до него я тоже верил, что с мамой всё хорошо. И... было грустно, конечно, порой, но мы с папой и Дисой продолжали жить. Почти что как раньше. И... и всё было почти совсем хорошо... — Губы Барни задрожали, но он не плакал. — До вчерашнего дня.

Слова ребёнка раздались громом. Ну, конечно. Это ведь так очевидно, так просто, так логично. А он просто идиот. Идиот...

А Барни между тем, не замечая подрагивающих губ и скрывающегося голоса, продолжал свой страшный рассказ.

— Когда началась битва, мы случайно разделились. Я оказался с Дисой, а папа... папа пошёл сражаться вместе с настоящими воинами, чтобы защитить нас... А потом ты прилетел на этом корабле. Ты нас спас, — сказал Барни серьёзно; а в грустных глазах его, обращённых на трикстера, плескалась благодарность, даже любовь. — Мы с Дисой оказались как раз рядом с кораблём, и толпа втолкнула нас на него. Я думал, что мы спасены, радовался. И даже сначала не понял, что папы с нами нет...

Барни сглотнул. Сейчас он выглядел совсем как взрослый. И ничего детского не оставалось в этом десятилетнем мальчике.

— Вчера мы были очень испуганы и устали. Мы ничего не понимали, по крайней мере я. Не знаю, что думала Диса, но мне казалось, что папа где-то здесь, где-то на корабле. Я даже не думал за него бояться. Мы зашли в одну из кают с другими асами. Мы никого не знали. Многие плакали... А мы просто уснули на полу: кто-то хороший дал нам плед, и Диса спела мне колыбельную, тихо-тихо.

Барни вздохнул. Ему было тяжело продолжать, но и остановиться он уже не мог.

— И только сегодня с утра, когда мы проснулись среди незнакомых асов, я вдруг понял: а что если папы уже нет, что если он так и не попал на корабль? Я не стал говорить это Дисе, я только попросил её отпустить меня погулять по кораблю. Она согласилась с радостью. Мне кажется, ей хотелось поплакать, но она не хотела, чтобы я это понял. А я долго-долго ходил везде и заглядывал во все каюты, потому что... я искал папу. Я думал, может быть, он жив, может быть, он где-то здесь, тоже ищет нас... Но везде было много грустных асов, а папы... папы нигде не было. Я его так и не нашёл.

Барни дёрнул плечами почти так же, как и Локи, вспомнивший о мальчишках, которые над ним издевались.

— Знаешь, почему я заплакал, когда мы столкнулись, и я упал? Не потому, что я упал, конечно. А потому что я наконец ясно понял: больше никто не заступится за меня, когда меня кто-нибудь толкнёт, больше никто не протянет мне руку, когда я упаду, больше никто не защитит и не поддержит меня... больше у меня нет папы... А потом, когда мы говорили и я вспомнил про маму, я заплакал не из-за неё. Из-за неё я уже много раз плакал и перестал. Я заплакал, потому что, когда вспомнил о её смерти, тут же подумал и о том, что папы у меня теперь тоже нет... А говорить я об этом не хотел, потому что... потому что я всё думал: а вдруг папа жив? Если бы я заговорил о том, что он умер... значит я бы окончательно поверил в это. А я не хотел в это верить. Я хотел надеяться.

Теперь Локи явственно чувствовал боль ребёнка. А ведь раньше он и не догадывался, что на его глазах умерла самая большая, самая великая детская надежда.

— Я, это как-то странно, но я... не привык к этому, понимаешь? — продолжал объяснять свои чувства Барни. — Мама долго болела и умерла. И я мог этого ждать, никто не говорил мне, но я догадывался... А папа... папа был с нами ещё вчера. Ещё несколько дней назад всё было хорошо. Мы играли в настольную игру, когда услышали объявление о том, что Хела теперь королева. И мы подумать не могли, что случится после этого... — Внезапно интонация Барни как-то изменилась. — А теперь я думаю ещё вот что, — серьёзно произнёс он. — Когда мама умерла, Диса стала для меня новой мамой; и теперь, когда папы нет, я думаю, нет, я знаю, что должен стать для неё папой. Конечно, я ещё маленький, но... я должен, и у меня получится. Ради неё, получится... Ты мне веришь?

— Верю, — хрипло произнёс Локи. — Диса — это ведь твоя старшая сестра, да?

Барни кивнул. Что ж, сейчас это и так уже было очевидно. И как он не догадался сразу? Возлюбленная... Кто про что, а вшивый про баню. Это забавное недопонимание и мидгардская глупая поговорка знатно бы позабавили трикстера; только вот теперь ему было отнюдь не до смеха.

— А сколько лет твоей сестре?

— Ей 117.

Локи облегчённо выдохнул. Слава норнам, девочку уже вполне можно считать взрослой. От сердца немного отлегло. Лафейсон может вернуть ребёнка его старшей сестре без зазрения совести и не беспокоиться о том, что он бросил двух маленьких, несамостоятельных, не способных позаботится о себе детей на верную смерть.

— Получается, ты ушёл из вашей каюты с самого утра? — уточнил маг.

— Ну, на самом деле, я не совсем понимаю, когда в космосе утро, — смутился Барни.

— Да, разумеется, я не подумал... Лично я определяю асгардское время с помощью магии. Кстати, как ни удивительно, время асов совпадает со временем в Мидгарде. Да и в принципе наше понятие о времени совпадает с представителями мидгардцев. Это значительно упрощает некоторые вещи... Впрочем, не о том... Ты ушёл как только проснулся? — Мальчик кивнул. — Что ж, сейчас уже... около четырёх. Скорее всего, ты ушёл из вашей каюты несколько часов назад. В таком случае, твоя сестрёнка, должно быть, уже очень о тебе тревожится.

— Ты так думаешь? — забеспокоился Барни. — Я вовсе не хочу, чтобы она волновалась... Я и вправду уже давно её бросил. Наверное, мне стоит поскорее идти к ней.

— Давай я тебя провожу.

— Нет-нет! Не обижайся, пожалуйста, просто Диса очень стеснительная. И одновременно гордая — не любит жаловаться. Она расстроится, если узнает, что я всё тебе рассказал... А я не хочу её огорчать.

— Что ж, ладно, хорошо, — Локи надеялся, что его голос прозвучал вполне естественно и повседневно. Он ведь вроде сам хотел поскорее распрощаться с мальчишкой, но теперь, когда тот собрался уходить, Лафейсон вдруг почувствовал какую-то пустоту.

Когда мальчик уйдёт, Локи останется один. Совсем один.

— Спасибо, — вдруг тепло произнёс Барни.

— За что? — совершенно искренне опешил маг.

— Ну, во-первых, ты ведь спас нас, когда прилетел. А, во-вторых... как ты и говорил, мне правда стало легче, когда я всё тебе рассказал. Это странно, но... мне гораздо легче. И я как будто даже больше не боюсь. Всё ведь будет хорошо, правда?

— Конечно. Конечно, у тебя всё будет хорошо. И у тебя, и у твоей сестры, и у всех остальных асов. Мы с Тором позаботится об этом. Обещаю.

Локи обещает вполне искренне. Он сейчас готов пообещать этому ребёнку вообще всё что угодно. И это, наверное, странно. Но не в данный момент. В эту секунду важно лишь то, что Барни улыбается, что малыш верит: всё ещё может быть хорошо.

А раз всё будет хорошо у Барни, быть может, и у Локи есть ещё шанс на жизнь?

Мальчик уже собирается уходить, как вдруг маг неожиданно спохватывается:

— Ты ведь, наверное, очень голодный? Да здесь все, должно быть, голодны, — соображает он. — Есть ли на Властителе хоть немного еды?

Отсутствие продуктов на полном голодных асов корабле — существенная проблема... Было бы проблемой, если бы не Тессеракт, заблаговременно припрятанный в пространственном кармане одного расчётливого бога.

— Не беспокойся. Пока я обходил корабль, я нашёл кухню и кладовую. Там было так много всего вкусного! И рыба вонючая там тоже была.

— Рыбу не любишь? — усмехнулся трикстер. — А вообще, ты молодец. Покажешь мне, где ты видел кладовую?

— Я ведь очень тороплюсь к Дисе, — замялся мальчик. — Давай я просто объясню. Это большая коричневая дверь. Нужно спуститься по лестнице и пройти направо... или налево... В общем, большая такая дверь. Она от всех отличается. Я видел там колбасу и окорок, и малиновое варенье... Только это какое-то странное варенье, — вдруг перешёл на таинственный шёпот Барни. — Выглядит как будто банка с кровью. Я даже испугался, пока не увидел на ней картинку с ягодами.

Локи кивнул. И вдруг кое-что понял. Озарило бога. Эх, вдохновение! К настоящим творцам оно всегда нежданно-негаданно приходит. Видимо, злополучный поход в душ всё-таки придётся отложить. Зато можно сразу перейти к пункту два: пытаемся расшевелить Тора.

— Ладно, я побежал, — смущённо проговорил мальчик.

Локи тепло улыбнулся ему напоследок, и Барни вдруг, повинуясь вполне ожидаемому для независимых зрителей, но совершенно неожиданному для Лафейсона порыву, кинулся ко всё ещё сидевшему магу на шею и крепко обнял его. На секунду Локи опешил, но тут же неловко положил руки на спину мальчика и как-то совсем уж прямо по-отечески похлопал Барни по спине.

— Ты славный мальчишка. Я уверен, у тебя всё ещё будет. Самое главное, что ты жив. Не забывай об этом никогда. И береги это чувство, береги жизнь внутри себя... И сестру свою береги.

— Ты тоже очень хороший, — заверил в свою очередь Барни. — И ты совсем не похож на злого и жестокого бога обмана. Мне про тебя гадости одноклассники рассказывали, но я не верил, честно не верил. Я знал, что ты другой.

Локи печально улыбнулся.

— Не стоит быть таким наивным и добросердечным, Барни. В будущем, это может принести тебе боль. И я вовсе не такой уж хороший, каким тебе показался. Ну да ладно, беги уж... Хотя постой!

Локи вдруг принял решение. Как-то сразу, легко и правильно. После представления сил на магию по-прежнему оставалось немного, но вполне достаточно, чтобы открыть пространственный карман. Пошарив, на первый взгляд, в воздухе Локи вдруг достал, буквально из ниоткуда, красивое ожерелье. Бриллианты, искусно рассеянные среди замысловатого узора драгоценного, отливающего золотом металла, сверкали, переливались и притягивали взгляд.

— Ух ты! — зачарованно воскликнул Барни.

Трикстер и сам впился глазами в чудесную диковинку, облизнул губы и с трудом отвёл взгляд.

— Это... Как ты видишь, это особенное ожерелье. Его изготовили не в Асгарде, разумеется. Это ювелирная работа цвергов. Оно называется Рассвет. Рассвет принадлежал моей матери, королеве Фригге. Когда я, как сказать... не совсем официально правил Асгардом, я получил возможность свободно передвигаться по дворцу. И я побывал в комнатах моей покойной матери. Я оставил всё как есть. Впрочем, не совсем всё. Я забрал с собой некоторые её мемуары… забрал свои детские рисунки... Как же я сделался сентиментален! И это вот ожерелье. Рассвет бесподобен, правда?

— Очень красивый. И так сверкает...

— Да. Это ожерелье напоминает мне маму. Она так же вся сияла и светились. Словно волшебная... Впрочем, она ведь и была волшебницей, — Локи усмехнулся, как бы сам над собой. — А теперь я вдруг подумал... бери его.

— Что? — опешил Барни.

— Бери. Забирай себе. На что оно мне? Рассвет — лишь очередное пустое напоминание о том, что я упустил. Но ты, ты можешь подарить его своей сестре. Оно будет изумительно смотреться на Дисе, я уверен. Вы можете хранить его, в память о великолепном, непревзойдённом и таком скромном боге коварства... — Локи довольно хмыкнул. — А можете продать. Подозреваю, оно стоит целое состояние. Я надеюсь, так я смогу хоть чуть-чуть помочь вам с сестрой, — серьёзно закончил маг.

— Вы... ты уверен? — робко произнёс малыш.

— Да. Я бог хитрости и коварства, но, знаешь... порой так хочется, чтобы мне доверяли, как любому другому асу. Я уверен. Бери его, пожалуйста, себе. Ступай с миром. И неси мир и вразумление во все девять миров, о дитя, избранное Иггдрасилем и благословенное Одином Всеотцом. Да осветят норны твой путь, полный опасности, боли и страха. Главное, помни: твоя великая цель — искупление. Страдай за девять миров и принеси им блаженный покой...

Тут Локи оборвал свою пафосную речь и, не выдержав, усмехнулся. Больно уж доверчивое личико было у маленького Барни.

— Шучу я. О себе в первую очередь думай. Рано тебе мир и вразумление за собой таскать. Замаешься... А Рассвет бери. — Локи сунул ожерелье в руку изумлённому ребёнку. — И проваливай уже наконец, — пробурчал он.

— Я... Хорошо. Спасибо. Спасибо большое!

Искренне улыбаясь, Барни уже, как любой другой мальчик его возраста, нёсся вприпрыжку в свою каюту. В руке у мальчишки было зажато бриллиантовое ожерелье.

А Локи стоял, смотрел ребёнку вслед и думал. Он не понимал, что так привлекло его внимание в мальчишке, что зацепило его, что заставило добровольно отдать одно из его самых главных сокровищ. А, может быть, и понимал. Точно понимал, просто признавать не хотел.

Ну что ж, хватит киснуть! Локи тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Отгоняя вообще все мысли. Ребёнок ушёл. И теперь он уже не забота Лафейсона. Барни останется лёгким приятным воспоминанием, тихим отголоском прошлого. Не более.

А вот ты, братец, берегись. Ибо игра началась!

На губах Лафейсона медленно расползалась довольная, змеиная улыбка.

* * *

Рука брата, вцепившегося в его запястье обмякла. Через секунду послышался глухой звук, характерный для падения чего-то грузного с небольшой высоты. И всё стихло.

С минуту Локи продолжал лежать неподвижно, недоумевая. Затем осторожно приоткрыл один глаз. Оба глаза.

Так и есть. Тор распластался прямо перед ним. Его могучий, непобедимый братец потерял сознание при виде умирающего Локи. Это... обнадёживало. Значит, не всё ещё потеряно. Но, в то же время, это было странно. Странно и как-то что ли неправильно.

— Тор? — осторожно позвал трикстер.

Бог грома не шевелился. И Локи, наконец расслабившись, вышел из роли трупа и перевернулся на живот. На коленях он подполз к брату и с некоторой опаской, но не без любопытства вгляделся в его лицо.

Тор сильно изменился с их последней встречи. Там, на Сакааре, брат уже был другим. Во-первых, бедняжке пришлось расстаться с его обожаемыми волосами. Что-то подсказывало Локи, что Старк расстроится. (И откуда в его голове этот жестяной недомститель из команды мидгарских отщепенцев?) А, во-вторых, уже тогда было заметно: Тор повзрослел. Не стал, конечно, каким-нибудь мудрецом, великим стратегом или ещё кем-то выдающимся. Но повзрослел бесспорно.

Теперь же громовержец и вовсе преобразился до неузнаваемости. Нет, это опять глупое мидгардское выражение. Конечно, прежний Тор легко читался при взгляде на это необычно спокойное лицо. Но было в этом новом Торе что-то незнакомое, что-то чужое. Он будто окончательно повзрослел, перешёл какой-то рубеж. А ещё стал суровее... и глаза лишился. Как бы не стать ему новым Одином. Ну ничего, Локи об этом позаботиться.

Лафейсон ведь и сам, несомненно, изменился. И, должно быть, ещё сильнее брата. Но Тор менялся долго, постепенно. Череда последовательных событий, процессия новых лиц, не малый вклад и самого трикстера влекли за собой неизбежные изменения в сознании и облике громовержца. А вот Локи пришлось измениться быстро.

Нет, сначала изменение его шло долго, если не сказать, мучительно. На протяжении полувека Локи терпел насмешки и издёвки от собственного брата и его верных приятелей, шёпот за спиной и откровенное презрение со стороны слуг и воинов, пренебрежение отца, жалость матери... Всё это вылилось в скверный, раздражительный, язвительный характер, надменную манеру речи. Всё это довело до падения. Всё это породило смерть.

Но после этого Локи пришлось измениться ещё раз. Измениться раз и навсегда. Так неуловимо, так незаметно. И, в то же время, так неизгладимо, так абсолютно. До неузнаваемости... Заметил ли это брат? Не мог не заметить. Впрочем, это же Тор. Кажется, если бы Локи пол сменил, Тор обнаружил бы это только через месяц, да и то тогда только, когда Локи в истерике сам бы ему всё высказал.

Так что Тор действительно мог ничего не заметить. Да и тем более, рядом с ним Локи, похоже, на время становился прежним собой. Как ни прискорбно, именно когда так старательно избегаемый брат находился где-то поблизости, деятельный ум Локи вновь приходил в движение, сердце трикстера начинало биться с новыми чувствами и настоящими эмоциями, Лафейсон... оживал.

Словом, можно заметить, что, как бы это ни звучало, Тор действовал на Локи примерно так же, как опасность, как близость смерти. А уж если присутствие старшего брата совпадало с появлением приключений и риска, Локи тут же, как бы он не проклинал Тора, с головой бросался в океан страстей, в бурю жизни. Это помогало забыть, давало возможность отпустить, хотя бы на время. Это помогало не думать.

А потом Тор уходил. Бросал Локи в темницу; оставлял умирать на Свартальфахейме (правда, балбес на самом деле думал, что Локи уже мёртв); избавлялся от корчившегося на полу брата на Сакааре. И каждый раз, когда Тор уходил, всякий раз, когда брат оставлял его одного, Локи вспоминал одну страшную вещь. Он мёртв. Он уже давно мёртв.

Лафейсон был безжалостно убит Таносом. Наверное, десять или сто, или тысячу раз подряд. Тело его было истерзано читаури, сознание изуродовано Камнем Разума, а душа изувечена страшной болью и бесконечными пытками. Мёртвый и подчинённый Локи захватывал Мидгард. Мёртвый и разбитый трикстер сидел в темнице. Мёртвый и безразличный Лафейсон правил Асгардом. Безжизненный маг пытался выжить на Сакааре.

Но совершенно живой и задиристый Локи бежал вместе с Тором из своего заключения. Живой и несгибаемый Лафейсон мстил вместе с братом тёмным эльфам за их мать. Живой и задорный трикстер летел к громовержцу на Властителе, чтобы спасти Асгард, уничтожить Хелу и доказать брату, что не такой уж он, Локи, и пропащий. Чтобы доказать себе, что не такой уж он, Локи, и мёртвый.

Вот и сейчас на бессознательного старшего брата недоумённо смотрел совершенно точно, непоколебимо живой полуётун.

— Брат? — ещё раз недоверчиво позвал он. Молчание. — Я и не думал, что ты стал настолько чувствительным в моё отсутствие, — Ноль реакции. — Слушай, Тор... Хотя, как ты можешь слушать, ты же в отключке... — Тишина. — Мне даже как-то неловко теперь. Я... эм... не хотел тебя так пугать...

Ещё несколько секунд неловкой тишины. Локи уже начинает беспокоиться о том, что ему придётся делать с тяжёлым, совершенно неподъёмным братом, как вдруг проблема решается сама собой.

— Аааааа! — в ужасе завопил трикстер.

Потому что один-единственный глаз громовержца вдруг широко распахнулся и, поистине жутко повращавшись, уставился прямо на Локи. На лице бога грома расползалась довольная ухмылка. Маг безуспешно дёрнулся в сторону, но с неожиданной скоростью был перехвачен Тором. Громовержец схватил младшего брата за предплечья и потянул на себя. Локи не удержался и повалился на пол. Точнее на брата. Завязалась драка.

Несколько минут боги катались по полу. Тор выкручивал Локи левую руку и свободной рукой пытался захватить шею брата. Лафейсон активно вырывался, отбивался и заодно пренеприятно колотил громовержца ногами. Всё смешалось, перепуталось и стало неприятно липким. Надоедливые волосы мешались и перекрывали трикстеру обзор. Тор, заметив это, усмехнулся: хоть какой-то плюс в его новой причёске. Локи вдруг сдавленно вскрикнул, и Одинсон обеспокоенно выпустил его руку, тут же получив этой самой рукой в нос.

Конечно, Лафейсон мог использовать свои кинжалы или ещё какое-нибудь боевое заклинание. Но это спугнуло бы весь азарт. А Тор мог бы ударить брата молнией. Но Локи ему ещё нужен был живой. Поэтому братья, отчаянно пыхтя, продолжали возиться на полу.

Бой продолжался недолго. Каким-то образом Локи оказался лежащим на полу. Довольный Тор восседал прямо на нём, придавливая брата к земле. Уязвлённый трикстер задёргался и заизвивался, пытаясь выбраться из-под брата, но Тор был непоколебим. Спустя несколько минут безуспешных стараний, Локи сдался и, улёгшись поудобнее и положив руки под голову, позволил себе улыбнуться. Тор уже давно лыбился вовсю.

— Что, брат, поверил? Ловко я тебя, да? — радовался бог грома. — Признайся: не ожидал. Но не расстраивайся. Не всё ж тебе одному врать и прикидываться.

Локи фыркнул.

— Спокойнее, брат. Тебе подобает быть сдержанным. А ты ведёшь себя как необузданный ребёнок. И по твоей милости мы оба теперь липкие и сладкие. Но, признаться честно, я впечатлён. И как же ты догадался?

— Всё просто. Ты слишком часто повторяешься, брат. Твоей смертью уже никого не удивить. Хотя, на самом деле, в первое мгновение я действительно поверил. Меня чуть удар не хватил.

— Эх, жаль, мне не удалось на это посмотреть.

— Не смешно. И вообще шутки у тебя глупые. Я ведь беспокоюсь за тебя, брат.

Тор говорит серьёзно и искренне, и Локи смущённо отводит взгляд, не в состоянии просто отшутиться. Но потом вдруг вспоминает, как ему пришлось возвращаться на Властитель, наперегонки с настигающими его языками пламени. В тот момент брату, кажется, было совершенно плевать, успеет ли Локи спастись.

Впрочем, Тора можно понять. Он пребывал в шоке. И он в первую очередь должен был думать о том, чтобы поскорее собрать и увезти подальше от огненных демонов Суртура свой народ, а не о младшем брате, который и без его помощи обыкновенно справляется без труда. По крайней мере, по мнению окружающих...

Так что Лафейсон не винит бога грома, который едва не оставил его в пылающем Асгарде. Громовержец просто привык к тому, что маг всегда выживает, что за него нет необходимости переживать. Все привыкли. Только Локи один, кажется, всё никак с этим не свыкнется. И он чувствует, что не имеет права обижаться за это на Тора. Но всё же вспоминает их последний холодный разговор и тихо замечает:

— Несколько часов назад мне показалось, что тебе всё равно.

Тору стыдно. Локи легко читает брата, как открытую книгу. Громовержец, в общем-то, и не против.

— Я... Знаешь, ты действительно порой утомляешь своими предательствами, глупыми шутками, обидными речами... Но ты всё-таки мой брат. Пусть и сводный. И мне не всё равно, честно.

Это, конечно, не признание в любви и даже не обещание всегда оставаться рядом. Но есть в этих словах, в этом признании родства что-то сильное, что-то утешительное. Что-то такое, перед чем отступает гнетущее одиночество. И даже вина за бесчисленные смерти от устроенного им Рагнарёка сменяется тихой тоской, принятием неизбежного. Они не виноваты, у них не было выбора. И всё-таки они смогли спасти, не всех, далеко не всех, но многих. И пока они есть друг у друга, они могут на время забыть о войнах, о скорбных поражениях и таких же гнетущих победах. Пока они братья, они могут просто быть рядом и одним только присутствием ободрять друг друга, возвращать к жизни.

Лафейсон несколько раз торопливо моргнул, отгоняя вновь подбирающиеся к горлу сантименты. Стоило сказать что-то язвительное, а слов не находилось, да и язык не слушался. Но Тор всё понял. И понял он куда больше, чем Локи хотелось бы. Громовержец грустно улыбнулся и за нехваткой слов понимающе пожал плечами. Маг на мгновение ответил на его печальную улыбку. Но быстро одёрнул себя, вспоминая о собственном достоинстве, и наконец обрёл речь.

— Это всё, конечно, очень мило и так далее, и тому подобное. Но, Тор, может быть, уже слезешь с меня? У меня ноги затекли.

— Ох, точно, — виновато спохватился Одинсон. — Хотя за твои шуточки мало тебе затёкших ног.

— Вставай-вставай, не то тебе придётся делать мне массаж.

— Ага, ишь размечтался.

Тор поднялся, освобождая младшего, и, встав на ноги, протянул Локи руку. Лафейсон переборол беспричинное желание подняться самостоятельно и, чуть скривившись, взялся за протянутую ладонь. Ничего страшного не произошло. Большая и тёплая, только неприятно липкая ладонь Тора на секунду обхватила прохладную, узкую и такую же липкую ладонь младшего брата, и Локи легко, словно пушинку, вздёрнуло вверх.

Тор тут же отпустил его, отступая. Локи напрягся. Но на лице брата не было неприязни, и трикстер незаметно выдохнул. Напротив, Одинсон смотрел на младшего брата с некоторым беспокойством.

— Видок у тебя не очень. Ну и помял же я тебя, брат, — неловко проговорил громовержец.

Локи оскорблённо фыркнул.

— На себя взгляни. Да и вообще, если бы я бился в полную силу, ты бы сейчас не улыбался так беззаботно, братец.

— Знаю. А ты отлично знаешь, что, если бы я захотел, ты бы не смог так легко подняться на ноги.

Локи покачал головой, но спорить не решился. Он чувствовал: сейчас Тор не шутит. Брат предупреждает его. Пока что на словах, а там уж...

"Предашь меня — я тебя убью," — снова звучат в голове безжалостные, жестокие слова старшего брата. Лафейсон ёжится, будто от холода. Но, в то же время, как-то странно приятно чувствовать рядом с собой эту непоколебимую мощь, это царственное величие. Локи внимательно всматривается в лицо громовержца и кивает сам себе. Этот защитит. Этот не бросит.

Не сговариваясь, молча, братья разворачиваются и одновременно шагают вперёд. Мужчины медленно бредут по коридору, нога в ногу. Они то и дело задевают друг друга плечами в узком пространстве коридора, их руки случайно сталкиваются. И это снова странно приятно и правильно.

— А всё-таки, как ты догадался, что это всё не по-настоящему? — интересуется Локи. — Или ты просто решил испытать удачу, а в случае моей настоящей смерти списать всё на несчастный случай, не признаваясь в том, что вместо того, чтобы помочь мне, ты валялся рядом, имитируя обморок?

— Так тебе и надо, вообще-то. Но не беспокойся, братик, умереть я тебе так просто не позволил бы.

— Твои доказательства? — Локи поднял брови.

— Ладно уж, раскрою карты, — как-то торопливо сдался Тор.

Видимо, громовержцу не терпелось похвастаться своим достижением в составлении логических умозаключений. Локи усмехнулся. Одинсон сурово нахмурился, и маг торопливо сделал лицо "я весь внимание".

— На несколько секунд я действительно поверил. Но очнувшись, понял, что это не может быть реальностью. Как минимум, это было странно. Хотя выглядело всё, признаться, реалистично. И тут меня осенило: это иллюзия. Я схватил тебя за руку, чтобы это проверить, но тут меня ждал второй удар: ты не растворился и, вдобавок, был просто ледяным. Я был в ужасе, если честно. Уже собирался звать на помощь и откачивать тебя... И тут, самое интересное. Как думаешь, почему я так долго не отпускал твоё запястье?

Локи пожал плечами.

— Вероятно, шок, состояние аффекта... — Тор качает головой, довольно усмехаясь. И маг вдруг понимает. От удивления рот Локи разевается сам собой. — Нет, не может быть!

— Может, — лыбится Тор. — Я считал твой пульс!

Лафейсон несколько раз хлопает в ладоши. Неплохо, правда неплохо. Такого прогресса он не ожидал.

— Я сдаюсь, брат, ты победил, порой ты действительно способен мыслить рационально.

— Именно, и ещё как. Несмотря на то, что ты весь истекал кровью, твоё сердце билось спокойно и размеренно. Это меня успокоило. И тогда, уже почти уверенный в твоём обмане, я повнимательнее присмотрелся. И понял: кровь выглядит не так уж и реалистично. Более того, я принюхался и заметил: да ты, братец, пахнешь клубникой!

Локи фыркнул.

— Ну, там явно была не только клубника, между прочим.

— Как не стыдно, брат. Ты ведь отлично знаешь, что с едой играть нехорошо, — наставительно произнёс Тор. — А ты!.. Банку чудесного варенья извёл.

— Две, — почти что пристыженно поправил Локи.

Тор нахмурился и уже намеревался сказать что-то поучительное, но Лафейсон заранее закатил глаза. На удивление, подействовало: брат промолчал.

— Постой-ка! — вдруг сообразил трикстер. — То есть ты хочешь сказать, что отлично знал, что вся моя одежда вымазана в сладком, липком варенье... — С каждым новым словом Локи звучал всё более внушительно и пугающе. — Знал и всё равно втянул меня в идиотскую драку. И перепачкал в этом самом сладком, липком варенье нас обоих, с ног до головы!

Локи был в ярости. Громовержец хихикнул.

— Я мог бы, конечно, просто тебя пристыдить, — сознался Тор. — Но это было бы совсем неинтересно. Тем более, надо же было тебя как-то наказать. — Лафейсон гневно вспыхнул, и Тор быстро поправился: — Ну, то есть проучить... Видел бы ты своё лицо. Ты так закричал, когда я глаз открыл. Я просто не мог удержаться, чтобы сейчас же не напасть.

Тор снова усмехнулся, а Локи обиженно поджал губы.

— Это потому, что ты теперь страшилище одноглазое, — буркнул младший. Старший сурово свёл брови. — И всё-таки, — не обращая внимания на хмурого брата, продолжал Лафейсон. — Неужели, ты так хотел мне отомстить, что тебя совершенно не смутила перспектива самому вымазаться в этой гадости?

— Смутила, конечно. Ну, да ведь я знаю, какой ты у нас чистоплотный. Тебе сейчас похуже, чем мне. А воин, в первую очередь, должен думать, как посильнее ударить противника, а потом уж себя жалеть.

— Воин, значит, — фыркнул маг. — Когда мы, наконец, найдём на этом бесконечном корабле душ, я пойду первый.

— Это ещё вдруг почему? Я первый.

— Я младше, я и первый.

— А я старше.

— Идиот. То, что ты старше, лишь подтверждает тот факт, что я младше.

— ... А в Мидгарде говорят, что старших уважать надо. Вот.

— Ах, в Мидгарде!

— Да, в Мидгарде. Тебя что-то смущает?

— Нет, ну что ты. Разве только то, что в том же самом Мидгарде говорят, что младшим нужно уступать. Я младше. Уступай.

Тор поджал губы.

— А я царь.

— Ах, ваше царское величество, как я мог забыть!.. А я принц.

— Царь главнее.

— Это ещё как посмотреть. К тому же, не думаю, что ты сможешь править асами без моих выдающихся дипломатических способностей. И кстати, я уже правил Асгардом, а ты нет.

— Ты власть захватил!

— А тебе не удалось.

— ... Я сражаюсь лучше.

— А я колдовать умею.

— Я сильнее.

— А я умнее.

— Знаешь, в свете последних событий, я что-то начинаю сомневаться.

Такой наглости Локи стерпеть уже не мог. И Тор, чертыхнувшись, поскользнулся на непонятно откуда взявшейся банановой кожуре и плюхнулся на пол.

— У нас в Асгарде даже бананы не растут. Мидгарских фильмов насмотрелся, горе завоеватель? — съязвил Тор.

При упоминании нашествия на Мидгард Локи резко дёрнулся, как от удара. На лице его мелькнуло загнанное, мученическое выражение. Но это всё случилось так быстро, что громовержец не успел ничего заметить. Да если бы Тор и обратил внимание на эту резкую перемену брата, он всё равно бы подумал, что Лафейсону просто неприятно вспоминать о своём постыдном поражении.

— Руки не подам, — огрызнулся Локи.

— Да уж кто бы сомневался.

Тор поднялся на ноги, и братья снова пошли вперёд. Так слаженно и синхронно, будто это не они только что сошлись в безжалостном словесном поединке за право первым встать под горячие, освежающие струи воды.

— Кстати, знаешь, что? — вдруг заговорил Тор.

— Что?

— Только представь: в Мидгарде уже тоже изобретены такие штуки, ракеты называются, чтобы в космос летать. Мидгардцы могут провести в космосе целые годы. Но у них, ты только подумай, нет душа.

— Нет душа? Совсем? — Тор покачал головой. — Не может быть! — Локи был искренне удивлён. — Мне, пожалуй, уже становится их жаль, кто бы мог подумать. Впрочем, свиньи. Ну что с них взять? — Тор предостерегающе нахмурился. — Ладно-ладно, не пыхти так угрожающе. А моются-то они как?

Тор заулыбался. Это было на удивление приятно: знать что-то, о чём его младший брат не имел ни малейшего представления. И не просто знать, а рассказывать это всё Локи, который слушал с вниманием и любопытством. Даже о кинжалах своих, кажется, позабыл.

В детстве они часто болтали. Локи, который всегда любил читать книги, знал очень много всего интересного, и с радостью рассказывал всё это своему старшему брату. Юному Тору нравилось слушать красочные, увлекательные истории, а маленький маг был просто в восторге от того, что его слушают, что им восхищаются. И не кто-нибудь там, а его старший брат.

В юности они также часто разговаривали. Только темами для бесед становились уже их реальные, настоящие приключения, их мысли, желания, мечты... которые они были готовы, даже рады делить на двоих. Ведь с братом всегда веселее, правда?

А ещё Локи по-прежнему иногда рассказывал что-нибудь интересное. Например, как называются породы лошадей, на которых принцы, чуть не убившись, устроили соревнование на скорость и ловкость, и как за ними правильно ухаживать. Или как правильно держать оружие и как стратегически верно расположиться на тренировочном корте, где юные боги устроили дуэль. А ещё, сколько времени асы могут не спать, предварительно выпив по пять бокалов украденного вина, что принцы не преминули проверить на себе.

В общем, весело было. И в детстве, когда они дрались на подушках; и в юности, когда в ход шли мечи и боевые кинжалы. И в юности, когда они волновались перед важным приёмом; и в детстве, когда хохотали до слёз, в первый раз допущенные на пир вместе со взрослыми. И в детстве, когда они, несмотря на запреты и наставления, носились на перегонки по Радужному мосту, а после сидели на нём, болтая ногами и жуя украденные с кухни пироги; и в юности, когда они стояли, укрывшись пледом, одним на двоих, на балконе у младшего принца, и Локи показывал брату чудесные, таинственные звёзды в своей маленькой, самодельной обсерватории.

А юность у богов не то что у людей. Юными асы официально считаются до сто двадцати одного года. Но кто запретит молодым принцам считать себя юношами и до пятисотого дня рождения? Да хоть до своего тысячелетия.

Конечно, чем старше становились принцы, тем сильнее менялось их мировоззрение, тем взрослее и серьёзнее становились их мечты. Вот уже братьев обучают политике, дипломатии и воинскому искусству. Локи мечтает стать самым могущественным магом, а Тор — великим воином. И вместо того, чтобы рассматривать насекомых в саду, принцы засматриваются на кокетливые личики (и не только на личики) асгардских красавиц.

Но что бы ни занимало непоседливых асгардских богов, что бы ни было на уме у неугомонных принцев, они всегда оставались братьями. И любой из них всегда был готов затормозить, чтобы дождаться того, кто отстал, чтобы помочь второму, чтобы не бросить, не потерять брата. И так было всегда, на протяжении десяти долгих, счастливых веков.

А потом... потом... Но ведь сейчас не важно, что было потом, верно? Сейчас важно то, что Локи постоянно рассказывал что-нибудь увлекательное, а вот Тору редко удавалось удивить младшего брата своими знаниями. И поэтому сейчас громовержец с некоторой даже гордостью принялся рассказывать про мидгарских космонавтов.

— Космонавты умываются с помощью влажных салфеток или воды из-под крана с мылом, упакованным в тюбики. Экипажам предоставляется легкосмываемый шампунь и съедобная зубная паста для экономии воды. Вот... Это мне Старк рассказывал.

— Нда... Ужас какой. Отсталая раса, что тут скажешь. Тор... а зачем это, мыло упаковывать в тюбики?

— Не знаю, — честно признался громовержец. — Об этом Старк не говорил. Говорил только, что у них там в космосе всё в тюбиках. Даже еда. Представляешь, суп в тюбиках и мясо в тюбиках, и пирожные. И всё это перемолото в кашу!

— Быть не может! — изумился Локи. — Пакость какая.

— Вот-вот.

— ... Тор... Я тут подумал... Ну вдруг мы когда-нибудь в Мидгарде окажемся... В общем... Может быть, ты попросишь у Старка легкосмываемый шампунь для меня? — смущённо выпалил Локи.

Тор удивлённо посмотрел на него, а затем расхохотался.

— Брат, ты всё-таки неисправим! Ну-ну, не дуйся, — уже серьёзно продолжил Одинсон, глядя на обиженную физиономию. — Попрошу обязательно.

— Ты только Старку не говори, для кого это. А то он или не даст, или яду подсыплет, — заволновался Лафейсон.

— Нет, что ты, он не такой.

— Тор.

— Хорошо, не скажу, — пообещал бог грома.

"Ну совсем как ребёнок", — подумалось громовержцу. И действительно Локи сейчас был точно такой же, как в детстве. Словно бы они вернулись на тысячу лет назад. Словно бы и не было между ними этих страшных, мучительных лет непримиримой вражды... Как просто оказалось всё вернуть. Как легко и правильно всё встало на свои места. Ведь именно так всё и должно быть. Всегда... И даже Локи как будто бы почувствовал нечто похожее и окончательно смутился.

Несколько минут братья шли в тишине. И им было хорошо. И это было правильно. Бесконечно правильно.

Но, конечно, столкновений было не избежать. И первое случилось достаточно скоро, как только братья наконец-таки обнаружили дверь, очень напоминающую душевую.

Локи тотчас сунулся внутрь.

— Это оно! — радостно заверил он. — Ух ты, да это не просто душ — целое джакузи. Конечно, Грандмастер привык располагать всеми возможными удобствами... Эй! Ты что творишь?!

Тор схватил брата за руку и бесцеремонно выволок из душевой.

Впрочем, как это не удивительно, назревающий конфликт разрешился достаточно быстро. И даже без применения физической силы или каких-нибудь опасных заклинаний.

— Знаешь что? — неожиданно спокойно заговорил Тор.

— Что же? — недоверчиво уточнил Лафейсон.

— Мы оба грязные и липкие...

— Ну надо же, как точно ты это заметил, брат. Я бы без тебя и внимания на это не обратил.

— Не язви. Я про одежду. Нам нужна будет новая одежда.

Локи хлопнул глазами. И ведь точно.

— И что же ты предлагаешь? — спросил он.

— Вообще-то, я как раз думал, что предлагать будешь ты... Мне кажется вполне логичным следующий ход событий: я иду в душ, а ты, на правах хитрого, добываешь нам чистые вещи. Только без воровства и убийств, прошу тебя. После этого идёшь в душ ты, а я в это время отправляюсь на поиски столовой, если таковая имеется, где можно было бы собрать всех асов, чтобы накормить и... речь какую-нибудь произнести. Я же их царь всё-таки. Должен как-то народ обнадёжить.

— Хм, звучит, на изумление, здраво. Но почему бы не поступить наоборот? Ты добудешь одежду, а я пойду поплескаюсь.

— Хотя бы потому, что я понятия не имею, где можно взять новые вещи. А уж ты, брат себя не подведёшь, я уверен. А себя не подведёшь, так и меня, наверное, не забудешь. Да и ещё потому, что я могу быстро умыться и тебе уступить. А уж ты в душ явно надолго собираешься. Ты пока там сидеть будешь, я из себя выйду, и дверь выломаю. Так что, думаю, мне стоит первому идти.

— Я право же поражён твоими дипломатическими способностями и обилием здравых логических рассуждений. Тор, я тобой горжусь, — искренне заявил Лафейсон. — Пожалуй, ты прав. Иди первый.

Тор довольно заулыбался.

— Честно?

— Да. Иди уже.

— А ты меня тут одного мокрого и беспомощного не бросишь?

— Это ты-то беспомощный? О, норны, Тор не смеши меня. И вообще, не буду я тебя бросать, я ещё жить хочу.

— Это правильно.

— Знаю, я всегда прав. Иди давай. И поскорее.

— Я мигом, — улыбнулся Тор и скрылся за дверью душевой.

Замок на двери щёлкнул, и через минуту заманчиво зажурчала вода.

"Вот вечно он везде первый. Из-за таких мелочей и начинаешь потом завидовать..." — подумалось Локи. Впрочем, Тор, как это ни странно, был абсолютно прав. И говорил совершенно логичные вещи.

Да, боги умели призывать своё военное облачение. Но сейчас они и так уже были в нём. А любая магия имеет свой резерв. И резерв этот отнюдь не бесконечен. Они могли призвать свою броню лишь раз. Потом же её надлежало честно выстирать, очистить и отложить, сменив на простые (ну как, простые: бархатные или атласные, вышитые золотом) рубахи и холщовые штаны. А чистое военное облачение благополучно растворялось в воздухе, готовое быть призванным в минуту опасности.

Теперь же оно было надето на принцах ещё со вчерашнего дня. Тор даже не потрудился оттереть собственную кровь — она была заметна, если внимательно всматриваться в его обычно начищенные до блеска серебряные латы. Громовержцу вчера хватило сил лишь на то, чтобы умыться (раковины с водой и небольшие отгороженные помещения для справления нужды, в отличие от полноценного душа, присутствовали в каждой каюте). И, верно, не смой Одинсон запёкшуюся кровь с лица, сейчас выглядел бы, как настоящее чудовище.

Впрочем, и чистоплотный Локи не далеко ушёл от своего брата. Он честно пытался оттереть гарь со своего подкопчённого облачения какой-то приторно-розовой тряпкой, случайно найденной им в его каюте. (Для чего изначально предназначалась эта тошнотворного цвета ткань по мнению Грандмастера, Лафейсон старался не думать.) Но сажа не слишком-то успешно оттиралась, несмотря на всё усердие бога, и Локи, смирившись, с поражением, улёгся спать прямо в некогда сверкающих золотом доспехах.

Теперь же, когда братья были вымазаны в липком, сладком и,

в довершение ко всему пыльном варенье, новые вещи оказались действительно востребованы. Только как их достать? Новая одежда могла стать серьёзной проблемой для мага, выжавшего свои способности на бой с собственной иллюзией.

(Кстати, Тор не честно победил его: сам громовержец, наверняка, там отдыхал, пока Локи справлялся со своим приступом, колдовал и сражался с несуществующим тигром.)

А впрочем, пока в пространственном кармане у Локи лежит чарующе светящийся голубым Тессеракт, добыча необходимых вещей проблемой для него уж точно не станет. Куб манил и завораживал...

Конечно, не стоило использовать такие могущественные артефакты для столь мелочных и несущественных потребностей. Но ударить перед братом лицом в грязь отнюдь не хотелось. Тор думает, что Локи может достать из воздуха всё что угодно? Пусть думает. Это довольно лестно.

И Локи, предварительно оглядевшись и убедившись, что по близости абсолютно никого нет, открыл невидимый портал к своему пространственному хранилищу и вытащил Тессеракт на свободу.

Куб удобно располагался в ладонях, по всему телу струилась неведанная мощь, а руки чуть было не искрились от напряжения. Невероятные ощущения. Упоение властью. Чувство безграничной свободы... Должно быть, нечто подобное чувствовал Тор, когда в первый раз в жизни поднял свой обожаемый, но теперь уже оставшийся в прошлом Мьёльнир.

Локи счастливо заулыбался. Украсть Тессеракт из пылающего Асгарда? О да, это определённо стоило того. Только братцу об этом знать совершенно не обязательно. Лафейсон усмехнулся и растворился в воздухе.

... ... ...

Когда мокрая голова Тора высунулась из-за двери купальни, Локи, только что вновь возникший на корабле, секунду назад спрятавший Тессеракт в своём пространственном хранилище и укоряющий самого себя за безответственность: трикстер ведь легко мог попасться, задержись он ещё хоть на минуту, напустил на лицо откровенно скучающее выражение.

— А я уж думал, что ты там утонул, — разочарованно протянул он. — Хотел уже валькирию звать, чтобы она тебя проверила.

— Ну прямо уж. Не больше двадцати минут прошло. Так ты смог достать что-нибудь из одежды?

— И не только, — самодовольно улыбнулся Лафейсон. — Это для тебя, братишка. — Локи сунул в приоткрытую дверь пакет, откровенно напоминающий своим видом о Мидгарде. — Я бы сказал: не благодари. Но ведь тогда ты действительно слова доброго не скажешь. Так что умолкаю.

Тор фыркнул и снова скрылся за дверью. Первым делом, в пакете громовержец обнаружил махровое полотенце, которым тут же и воспользовался.

Через минуту бог грома, одетый в джинсы, серую толстовку и слегка великоватые ему ботинки уже вышел к брату. Локи оценивающе оглядел Одинсона и удовлетворённо кивнул.

— Я неплохо постарался, верно?

— Это... действительно даже лучше, чем я ожидал. Спасибо. И даже никакого чесоточного порошка или чего-нибудь в этом роде?

— За кого ты меня принимаешь, брат?

— Ах, действительно. Ведь передо мной сейчас не бог обмана собственной персоной. Тебе бы метлу между ног.

— Повторяешься, брат. И шутки твои устаревают. Забудь, тебе никогда не стать столь же оригинальным, как я.

— Сказал мой брат, который разыгрывал собственною смерть уже трижды, последний раз сегодня. — Локи обезоруживающе улыбнулся. — Кстати, вот что я хотел спросить, — внезапно нахмурился Тор. — Как так получилось..?

— Извини брат, перебью. Я с радостью отвечу на твой вопрос, если он, конечно, не слишком личного характера. Если ты понимаешь, о чём я. — Локи подмигнул. — Но сейчас, поверь мне, для меня просто пытка стоять рядом с чистым и сухим тобой, будучи измазанным в злополучном варенье, которое столь неудачно имитировало мою кровь. Так что сейчас я собираюсь отлучиться в душ. Надеюсь, ты не против? — Лафейсон мило заулыбался. — Я бы, конечно, предложил тебе составить мне компанию, но...

— Вали уже.

И Тор бесцеремонно втолкнул ухмыляющегося младшего брата в раскрытую дверь.

— Как грубо с твоей стороны, брат. А я ведь к тебе со всей любовью.

— Я ушёл. Пойду, поищу столовую, как и собирался. А потом ты мне должен будешь кое-что объяснить.

— Я ас. Хотя, если точнее выразиться, полуётун. В любом случае, я свободная и независимая личность, и я тебе ничего не должен брат. Ничего.

— А я уже ушёл и ничего не слышу. Ничего.

Братья по разные стороны от двери одинаково улыбнулись. Затем послышались шаги Тора. Он действительно ушёл. А Локи наконец избавился от сковывающей движения, неприятно липкой одежды и открыл кран. С невысокого потолка на бога полилась горячая вода, и маг блаженно прикрыл глаза.

— Вот я идиот, конечно. Мне стоило подумать о том, что после Тора здесь будет здорово вонять моим братцем, — пробурчал трикстер себе под нос.

Впрочем ворчал он скорее не потому, что это было правдой, а только потому, что иначе всё было бы слишком, чересчур, подозрительно идеальным.

Продолжая нежиться под струями воды, Локи с любопытством огляделся. Душевая была уютной, светлой, в отличие от остальной цветовой гаммы корабля, комнатой, обложенной плиткой. Кроме самого душа здесь была внушительного размера ванная, напоминающая джакузи, зеркало и много всяких стеллажей, заставленных разнообразным мылом, шампунями и духами. Словом, помещение в стиле Грандмастера. Удивительно, как только все эти скляночки не падали и не разбивались во время полётов. А впрочем, это немудрено: наверняка, здесь всё зачаровано.

Полотенца в купальне тоже имелись. Они были аккуратно уложены на одной из подвесных полок. Но Локи лишь презрительно фыркнул. Кто знает, кому уже приходилось вытираться этими разноцветными изделиями из мягкой ткани? Нет, в делах личной гигиены Лафейсон доверял только себе любимому. Он потянулся к пакету, припасённому для себя, и вытянул оттуда упаковку шампуня с запахом манго. Гулять, так гулять.

... ... ...

Вопреки ожиданиям старшего брата, маг достаточно быстро привёл себя в порядок. Вскоре он уже стоял, облачённый в строгий чёрный костюм и критически рассматривал своё отражение. Само совершенство. Впрочем, как и всегда.

Локи ещё раз окинул взглядом помещение. Жизнь приучила его к осторожности и внимательности буквально во всём. И сейчас его внимание привлекли две грязные груды одежды и доспехов, брошенные и благополучно забытые прямо на полу. Трикстер поморщился. Но если теперь не позаботиться об облачении, в следующий раз, когда придётся его призвать, они с братом будут выглядеть хуже болотных чудовищ из мидгарских страшилок.

Проворчав что-то о том, что Тор просто свинья и вообще скотина неблагодарная, Локи с помощью левитации поднял его и свои вещи и сгрузил их прямо в ванную. Опять зажурчала вода. Маг вылил в джакузи остатки своего вкусно пахнущего каким-то незнакомым ему мидгардским фруктом шампуня и, опять же с помощью магии, которая уже начала восстанавливаться, замешал красочный красно-зелёный водоворот.

Несколько раз Локи спускал воду и заново наполнял джакузи, не переставая всячески скручивать вещи и волновать воду, используя потоки магии. Маг честно трудился несколько минут, пока наконец не успокоился и не посмотрел на проделанную работу с удовлетворением. Ну и кто тут молодец? Он.

Тщательно выжав весь гардероб, Локи оставил его сохнуть на одной из свободных вешалок прямо в душевой. За судьбу одеяний можно было не беспокоиться. Никто из асов не посмеет и пальцем притронуться к боевым облачениям их законного царя и его названного брата. А как только одежда высохнет, она сама за ненадобностью раствориться в воздухе до следующего её призыва.

Честно признаться, Локи так и не понял, как работает эта древняя магия, наложенная ещё матерью самого Одина. Однажды он, в качестве эксперимента, заставил брата почти целый месяц ходить в облачении, не снимая его. Но это привело лишь к тому, что от Тора стало порядком нести чем-то протухшим. В конце концов старший Одинсон не выдержал тяжкой роли испытуемого и на целых два часа заперся в купальне.

Эти воспоминания развеселили бога обмана. В хорошем настроении он покинул ванную комнату и направился на поиски брата. Надо же, Локи, и Тора ищет. Сам, по собственному желанию. Чудеса!

Но оставаться одному, наедине со своими мыслями Лафейсону категорически не хотелось. Кроме того, нужно было посоветовать брату несколько неотлагательных действий. Кто-то должен произвести ревизию топлива и провизии, позаботиться о раненных, определить куда-нибудь детей, оставшихся сиротами, если таковые, конечно, норны упасите, имеются. Да и много, ой как много им ещё предстоит сделать.

Но пока что Локи на Властителе, и покидать он его отнюдь не собирается, а значит, всё будет по высшему разряду. Они не упадут лицом в грязь перед своим народом. Они сделают для асов всё, чтобы помочь им пережить потери. Это дело принципа. Это обязанность принца. Тем более, маг по-прежнему должен доказать громовержцу, что он не пропащий, что ему можно верить. Сейчас, по крайней мере. И Локи шёл. Шёл по коридору. Шёл к брату.

Лафейсон чуть не поперхнулся от возмущения.

— Да как ты додумался вообще предложить мне что-то подобное?! Это же просто... унизительно! Нет. Ни за что. Даже думать об этом больше не смей!

Но уже через несколько минут хмурый трикстер обречённо помогал улыбающемуся брату накрывать на стол.

— И всё-таки я не понимаю, почему мы не могли позвать слуг? Наверняка, среди самоотверженно спасённых мной асгардцев полно прислуги. Да и вообще, ты же у нас царь. Все асы должны тебе повиноваться, забыл? Ничего в тебе нет королевского, брат... А я? Почему я должен тебе помогать? Скажи мне, причём здесь я?!

— Ой, Локи, не гунди, — отмахнулся громовержец. — Тебе ли не знать, что царь — это, прежде всего, защитник и слуга своего народа, а потом уже его командир. Наш народ сейчас разбит и подавлен. Я не могу заставить их работать прямо сейчас.

На слове "наш" Локи почувствовал облегчение и тепло. Асы — их народ, не Тора, а их, общий. Да и правду сказал Одинсон по поводу подавленности асгардцев. Умолчал только о том, что ему самому сейчас так паршиво, что сойдёт любая работа, лишь бы отвлечься от мучающих его сомнений и переживаний. Лафейсон понял это. Да и, к чему лукавить, у него на душе происходило тоже самое. Но придраться всё равно надо было.

— Вообще-то, можешь. На то ты и царь.

— Да, конечно. Но это было бы жестоко. Наоборот, я хочу устроить им сюрприз. Представляешь, мы с тобой сейчас немножко поработаем, притащим сюда еду, расставили всё красиво, потом всех позовём. Народ будет рад. Они почувствуют, что мы готовы трудиться ради их благополучия, понимаешь? Это должно воодушевить их.

— Да, вероятно... Но всё-таки причём здесь я?

— Да ты ведь сам вызвался помогать.

— Сам вызвался?! Минуту назад ты угрожал мне страшной расплатой!

— Ну, погорячился слегка. С кем не бывает?

— Брат, ты неисправим.

... ... ...

— Подай-ка мне тот окорок, на моей половине стола пусто, — подал голос бог грома, спустя несколько минут усердной работы братьев.

— Сам возьми.

— Ну что тебе стоит, брат? Ты же обладаешь искусством левитации.

— А ты обладаешь ногами. Вот подойди и сам возьми, что тебе нужно.

— Вредина.

— Лентяй.

Шутливо переругивающиеся братья находились в большом, просторном помещении с длинным, широким, занимающим огромною площадь дубовым столом.

Локи, шатающийся по коридорам Властителя, столкнулся с братом около двадцати минут назад. Причём столкнулись они в прямом смысле: Тор, нагруженный разнообразными яствами, не особо-то видел, куда идёт; а Лафейсон, на свою беду, не вовремя зазевавшийся, что было свойственно ему в последнее время, просто не успел среагировать и отскочить в сторону.

После недолгой перебранки, несчастный маг был вынужден помогать старшему брату собирать с пола продукты (к счастью, вся еда была качественно упакована, и не пострадала), тащить их в столовую, а затем и вовсе сервировать стол. И даром, что эта работа совсем не для богов.

... ... ...

— Немедленно верни бутылку с вином!

— Локи, тебе что жалко? На твоей половине и так всего полно.

— Я делаю всё по красоте. Заставил меня работать, так, будь добр, не мешай. У меня симметрия.

— А у меня стол пустует.

— Так сходи до кладовой и принеси ещё продуктов.

— Далеко, — почти что заныл Тор. — А вдруг я, пока буду идти, ещё с кем-нибудь столкнусь? Ты-то привыкший, тебя не жалко. А попадётся на пути кто маленький — я же его покалечу. Да и сюрприз будет испорчен, если кто-то заметит, что я еду тащу.

— Ну и что же ты предлагаешь? У меня тоже продукты закончились.

— Ты же маг. Сделай что-нибудь.

— Ладно, — наконец сжалился Локи.

И просто исчез.

Да, чтобы путешествовать между планетами или даже мирами, разрывая саму ткань пространства, необходима огромная мощь, доступная лишь таким древним артефактам, как Тессеракт. Однако, телепортироваться на небольшие расстояния на хорошо изученной территории, возникая в уже знакомых местах, трикстер отлично умел и без посторонней помощи.

Через минуту он, нагруженный новыми продуктами, возник из ниоткуда, до чёртиков напугав задумавшегося Тора. На шее у мага, напоминая гавайские бусы, красовалась скрученная копчёная колбаса.

— Давно бы так! — обрадовался громовержец. — Хороший ты всё-таки, брат. Когда ты не пытаешься меня прикончить, конечно, и не язвишь.

И Локи пришлось спешно прятаться за столом, делая вид, что он нагибается за упавшим ножом. Лишь бы громовержец не заметил, как по его лицу непроизвольно расползается довольная улыбка.

... ... ...

Работа наконец была закончена: огромный стол был просто загромождён продуктами. Но в то же время, всё смотрелось гармонично: Лафейсон, несмотря на ворчание и недовольство, постарался на славу. И вот сейчас он удовлетворённо оглядывал свою работу.

Вообще-то, Локи собирался уйти. Несмотря на недавнее, теперь отчего-то уже угаснувшее чувство голода, он не очень-то хотел участвовать в очередном пиру, грозившемся перерасти в попойку, за счёт наличия на корабле валькирии, Тора, большей части асгардских мужчин и даже некоторых женщин. А попойки Лафейсон не любил.

С одной стороны, какое уж тут пьянство, в свете последних событий? Но, с другой стороны, напротив, многие асы, переживающие такое горе, непременно, смогут найти облегчение в том, чтобы залить всё своё сознание вином и долго ещё не очнуться. И хотя Локи и самому уже приходила в голову мысль напиться, он чувствовал, что поддаться этому искушению сейчас будет равносильно поражению.

Нет, не время и не место сдаваться своим порокам и слабостям. Он выдержит себя достойно, и не будет вливать в себя бутылку за бутылкой, уподобляясь грубым воинам или грязным простолюдинам, с единственной целью: забыться. Ну, а сидеть за столом, заставленным алкоголем, всматриваться в знакомые и незнакомые пьяные лица и не притрагиваться к бокалу самому было бы глупо и бессмысленно.

Нет уж, лучше будет просто уйти к себе в каюту, лишь бы не видеть собственными глазами упадок своего народа, не смотреть в заплаканные глаза и не считать мысленно, сколько же всего погибло в тот роковой день.

Да и к тому же он был бы не против отдохнуть. За последнее время трикстер устал. Уже порядком устал. Нет, разумеется, асгардский бог мог не спать целыми неделями, если бы захотел. Но в том-то и была проблема. Локи не спал. Слишком давно не спал.

Там, на Сакааре, длинными ночами Лафейсон часто лежал в своих роскошных покоях и не смыкал глаз. Он ожидал наёмников, жаждущих его смерти? Может, боялся, что его решит навеститьсам Грандмастер? А, может быть, думал о своём прошлом? Или же проклинал судьбу за жалкое будущее? Нет, конечно, полуётун неплохо устроился на этой планете Битвы чемпионов. Но разве о такой жизни он мечтал?

Что ж, по крайней мере, факт остаётся фактом, Локи не спал. И вот сейчас, уставший за этот долгий день, уставший за последние шесть лет, бесконечных лет, круто изменивших его жизнь, лет предательства, лжи и страданий маг вдруг понял: он хочет спать. По-настоящему хочет спать. И кажется, впервые за долгие годы, он не боится уснуть. Кажется, он, наконец, чувствует себя в безопасности.

— Вот, что я хотел у тебя спросить...

От неожиданности Локи вздрогнул. Оценивая проделанную работу, он внимательно рассматривал столы и совершенно не заметил, как Тор тихими шагами подошёл сзади совсем близко к нему. И теперь Одинсон застал младшего принца врасплох. Слова громовержца прозвучали прямо над самым ухом. По спине отчего-то пробежали мурашки.

Плохо. Очень плохо. Трикстер расслабился. Стал уязвимым. Как быстро и неожиданно он разомлел под влиянием вроде бы как простившего его Тора. Почувствовал себя под защитой старшего брата? Зря. Очень зря. Ведь как прежде уже никогда не будет, верно? Так к чему эта пустая надежда. Нельзя быть столь безответственным. Необходимо сдерживать усталость. Отдыхать нельзя. Нужно быть начеку.

— Что? — как-то настороженно спросил Локи, оборачиваясь к брату и отступая назад.

Нужно смотреть опасности в лицо. Врагов нельзя упускать из поля зрения. Это трикстер отлично знает. И хотя Тора, конечно, нельзя назвать его врагом, и они достаточно по-дружески, даже по-братски общались последние несколько часов, но... всё же кто знает, что у бога грома на уме? Нет, нужно быть начеку.

Этот внезапный, иррациональный испуг, должно быть, отчётливо отобразившийся на лице бога хитрости, наверняка, выглядит странно. По крайней мере, Тор хмурится и тоже отступает чуть назад. Как будто хочет показать Локи, что у того достаточно личного пространства, что никто его не притесняет и не угрожает ему.

Одинсон, кажется, в первый раз после падения брата обращает внимание на его странное поведение. Понятное дело, Локи вообще очень сильно изменился. И Мидгард он захватывал, и смерть инсценировал, и трон асгардский узурпировал, и на Сакааре вино попивал. Но только сейчас, когда Локи вдруг, ни с того ни с сего, нервно дёргается, Тор, наконец, понимает: что-то не так. Что-то неуловимое. Что-то важное. Что-то, на что он прежде не обращал внимания.

Впрочем, неудивительно, он ведь за последние 6 лет не особо-то имел возможность пообщаться с братом. А все их непродолжительные разговоры приводили к сражениям и попытке убийства.

Но в чём именно дело, что конкретно случилось, Тор понять не успевает. А уже через секунду громовержцу и вовсе кажется, что какая-то несуществующая проблема просто привиделась ему, потому что Локи стоит напротив него и улыбается на самый обычный манер. Точнее сказать, он улыбается так, как стало для него привычно в последнее время. Он улыбается с презрением.

— Ну и что же ты молчишь, брат? Я стою и ожидаю обещанного вопроса. А ты, вместо того чтобы пошевелить своим языком, замер как истукан и пялишься на меня, будто на призрака. Что-то не припомню, чтобы я успел инсценировать свою смерть. Так к чему такое пристальное внимание к моей скромной персоне?

Тор поджал губы. Да. Видимо, ему действительно просто показалось. Только вот эта резкая смена настроения младшего брата немного смущает. Ещё недавно они разговаривали совсем как друзья, совсем как братья. Но вот Локи уже дерзит ему. Пытается уколоть. И по лицу младшего видно, вовсе не в шутку. От него отчётливо веет холодом. Становится неприятно, обидно. Ведь всё только-только начало налаживаться.

Впрочем, может, Локи просто устал? Вот и злится. Совсем, как в детстве... Но задать несколько вопросов всё равно нужно было. И не стоило начинать разговор со взаимных упрёков. Поэтому Тор миролюбиво улыбнулся.

— Ну что ты сразу в штыки встал? И смерть ты свою сегодня действительно инсценировал, вообще-то. Забыл уже? Кстати, про это я и хотел спросить, — Тор посерьёзнел. — Как так получилось, брат, что я так легко отгадал твою ложь? Ты не находишь это странным? Неужели раньше, в прошлые разы, я был так невнимателен, что не мог заметить такой очевидный обман? Или же дело в том, что ты теряешь хватку в своей хитрости? Ты так натурально падал... так правдиво умирал на Свартальфахейме... почему же ты так фальшиво истекал кровью сейчас?

Тор не знает. Его брат действительно настолько глуп? Быть может, притворяется? Но нет, говорит искренне. Стоит ли сказать правду? Стоит ли признаться громовержцу, что он ещё ни разу не изображал свою смерть (ну кроме сегодняшнего дня)? Нет, Локи, безусловно, легко справился бы с этой задачей. (Сегодняшний провал не считается, всё ведь было несерьёзно, он просто шутил.) Но он никогда её перед собой не ставил. Он лишь пользовался удачным стечением обстоятельств... Если, конечно, нахождение на волоске от гибели, страшную близость смерти можно считать удачей.

— Не стоит беспокоиться, брат. Нельзя сказать, что ты был глуп прежде, — серьёзно заверил Локи. Но тут же лукаво улыбнулся: — Поскольку ты и сейчас всё такой же идиот.

— Брат! Ну я же серьёзно.

— А ты думаешь, я шучу? Впрочем, ладно, так уж и быть, поясню. Дело в том, что... — Секундная борьба с самим собой. — Видишь ли, прежде я специально инсценировал смерть.

Мысленно Локи злится на себя за очередной обман. Быть может, сыграло не желающее быть уязвлённым самолюбие? Вдруг Тор будет разочарован в его способностях, когда узнает, что самая главная ложь Локи — всего лишь стечение обстоятельств, просто непреднамеренная случайность?

Впрочем, нет. На самом деле Локи отлично знает, отчего он никогда не скажет брату правды. Лафейсон вовсе не боится того, что Тор узнает о том, что он не так уж и много лгал, по сравнению со всеобщим мнением. Он боится, до ужаса боится обратного. Скажи Локи правду, и Тор, наверняка, не поверит ему. Заподозрит трикстера в очередном обмане. Посмеётся магу в лицо.

Брат лишь разозлится на него за никчёмную попытку оправдаться, за очередную ложь, по его мнению. И поэтому Локи продолжает бессовестно врать.

— Тогда передо мной была чёткая задача: вселить во всех уверенность в том, что я мёртв. И я отыгрывал на сто процентов. Всё шло по заранее спланированному сценарию. Всё до мелочей было продумано. Все должны были поверить, что я умер. И все верили. Иначе и быть не могло. Ведь перед тобой бог лжи, как никак. — Локи самодовольно улыбнулся. — Сегодня же дело обстояло по-другому. Я всего лишь хотел немножечко пошутить. Взглянуть на твоё озабоченное, перепуганное лицо... Я и не хотел разыгрывать долгих сцен. Ну сам подумай, если бы я хотел действительно, на полном серьёзе притвориться мёртвым, я бы уж точно не стал использовать какое-то жалкое варенье.

— Да, верно... Было уж слишком легко догадаться, что это всё обман... А всё же, ты был чересчур правдоподобно холодным, когда я проверял, не иллюзия ли ты. Я даже сначала не обратил внимания на то, что твоя кровь смотрится не так уж и реалистично. Пожалуй, если бы не совершенно спокойный ритм сердца для истекающего кровью, я мог бы и не догадаться, что это шутка. Не смешная, кстати.

— А по-моему, забавно получилось.

— Да, возможно, особенно, когда ты повёлся на мой обморок. Что, братишка, уже не так весело?

— Не зазнавайся, братец. Я всего лишь тебе подыграл, чтобы ты слишком уж не расстраивался.

— Да-да, разумеется. А всё-таки, Локи, как ты стал таким холодным? Что это за чёрная магия такая? Ты ведь сам сказал, что не особо-то старался меня провести. Но я никогда прежде не слышал про заклинания, меняющие температуру тела.

— Я был бы больше удивлён, если бы ты сказал, что знаешь хоть что-то про какие-либо заклинания. Впрочем, и я не слышал о такой... странной магии. Но ты смешишь меня, брат. Неужто так быстро забыл, что я чудовище, которым пугают детишек? Я ведь полуётун. Мне ничего не стоит снизить свою температуру на несколько градусов.

— О. Точно... А кто тот мальчик?

— Ты о чём?

— Ну, кто тот мальчонка, который предупредил меня, что ты там валяешься в коридоре?

— Ах, это. Это Барни.

— Барни? — Тор удивлённо нахмурился, но после заулыбался. — Неужели ты хочешь сказать, что чудовище, которым пугают ребятишек, завело себе друга среди асгардских детей?

Локи чуть поморщился.

— Я бы не сказал, что мы прямо-таки дружим... А впрочем, этот мальчишка действительно интересный. Не смотри на меня так удивлённо. Да, я с ним общался. Что в этом такого?

— Это... Это же замечательно. — Громовержец продолжал глупо улыбаться. — Я рад, что ты смог найти себе друга.

— Повторюсь, мы не друзья. Так... знакомые.

— А всё-таки ты доверил ему важную миссию: позвать главного зрителя твоего спектакля.

— Ну, вообще-то, нет. Ничего я мальчишке не доверял. Это была его иллюзия.

— Погоди... Что?

— Что слышал, Тор. Ты говорил с иллюзией. Настоящий Барни имел место быть, но он ушёл к своей сестре. А я решил, что его невинный детский образ удачно подойдёт для привлечения твоего внимания. Надо сказать, удачно получилось, правда? — Громовержец лишь удивлённо хлопнул глазами (единственным своим глазом, если уж на то пошло). — Я только боялся немного, что тебе взбредёт в голову зачем-нибудь дотронуться до мальчонки. Руку там пожать или ещё что. Тогда всё провалилось бы. Но, к счастью, пронесло.

— Ну ты и лгунишка, конечно.

— Бог обмана, попрошу.

— Ах да, точно. Разумеется.

— А ты как думал?

Воцарилось непродолжительно молчание.

— Локи, — вдруг как-то очень задумчиво позвал Тор.

— Да? — трикстер слегка хмурится; неожиданная серьёзность громовержца отчего-то передаётся и ему.

— Откуда ты взял эту одежду?

Лафейсон сглатывает. Он-то было подумал, что брат и не догадается спросить его про вещи. Нет, он всё-таки определённо недооценивает этого нового Тора.

— Тебе не нравится? — с притворным беспокойством спрашивает маг. — Сожалею, конечно, но обратно я это уж точно не потащу. Тем более, уж не знаю, что ты там себе возомнил, но я совершенно не хочу лицезреть тебя в неглиже. Да и остальные асы, боюсь, тоже будут не в восторге. Ты не подумай, брат, ты красавец, правда. Но, видишь ли, асам сейчас не до того, они заняты осмыслением и принятием своих потерь. А меня лживые языки, может быть, и называют принцессой, но, как ты, надеюсь, помнишь, я твой брат. И хоть мы, конечно, сводные я всё-таки предпочёл бы отклонить твои настойчивые недвусмысленные намёки и сделать вид, будто я ничего не заметил. Идёт?

Локи говорил быстро и нёс, конечно, полную ахинею. Но оставалась ещё жалкая надежда, что Одинсон поведётся на провокацию младшего брата и отвлечётся от неудобного вопроса. Тему Тессеракта поднимать, разумеется, не хотелось. А врать отчего-то с каждой минутой становилось всё тяжелее.

Сначала Тор ничего не понимал, но с каждым словом трикстера глаз громовержца раскрывался всё шире, и брови его неумолимо ползли наверх. В конце концов блондин просто нахмурился. Локи решил, что, во-первых, это забавно; а во-вторых, что коллекция выражений лица бога грома определённо нуждается в пополнении.

— Локи, — строго начал Тор. — Ты отлично знаешь, о чём я спросил. Я лишь хочу знать, как ты достал эти вещи. Они ведь из Мидгарда, я прав? — сощурился громовержец. — И... не говори такие глупости, пожалуйста, — устало заключил он.

Локи невинно пожал плечами. На его губах уже расцвела сладкая улыбка... но тут же сбежала, стоило Лафейсону встретиться с безучастным, суровым взглядом брата. Этот холодный взгляд больно уколол трикстера, словно бы напоминая ему его место, предупреждая о том, что беззаботные времена прошли, детство кончилось и они давно уже не друзья, которые могут сколько угодно шутить и подначивать друг друга.

Маг даже разозлился вдруг как-то. Ишь, нашёлся тут царь. И всё-то ему нужно знать. Конечно, он ведь тут главный. Привык приказывать. Старший братец, нечего сказать. Глупая обида, прямо как тогда, ещё до падения, вдруг захлестнула с головой.

— Во-первых, полагаю, ты должен быть мне благодарен, — холодно начал сын Лафея. — Это ведь я добыл тебе новую, чистую, сухую, удобную одежду. Я поработал. Не ты. Поэтому не смей смотреть на меня с таким укором, будто бы я опять в чём-то провинился. Словно бы я одна сплошная ошибка. Легко, не правда ли, обвинить во всём младшего брата? Ах, чуть не забыл: не брата. Я ведь слабее, не смогу защититься. У меня нет верных друзей-идиотов, которые, не замечая несправедливости, всегда готовы поддержать золотого наследного принца...

Локи распалялся, не замечая совершенно опешившего брата. Он говорил со злостью, но гораздо отчётливее гнева в его надорванном голосе звучала обида. Остановиться трикстер уже не мог и продолжал выплёвывать в лицо Тора жестокие, но в чём-то действительно правдивые, и оттого ещё более страшные слова.

— А я не наследник, у меня нет трона. И, конечно же, никогда не будет. Да я его даже не заслуживаю. Я ведь лжец, предатель, ётунхеймская тварь. Я и жить на одной земле не достоин с великим отпрыском самого Одина. Не то что уж стоять с ним рядом и говорить на равных. Я ведь не заслуживаю уважения, как твои дружки-подхалимы, как твои жалкие мидгардцы, как твоя смертная девчонка. Мне можно лишь приказывать. И я, разумеется, обязан повиноваться. Кто я такой, чтобы не подчиниться воле любимого, разбалованного наследничка выжившего из ума старика?

— Замолчи! — рыкнул громовержец.

И Локи действительно замолчал. Не потому, что вдруг решил послушаться, а потому, что железная рука старшего брата внезапно сомкнулась на его горле. Неожиданная боль отрезвила мага. Бог грома выглядел действительно величественно и ужасающе. И сейчас он явно был в ярости.

Зеленоглазый и сам наконец очнулся и сообразил, что наговорил лишнего. Тор был царём. А кем бы ни был Локи, сейчас его шею сжимала сильная рука старшего брата. Нет. Теперь уже не брата. Оскорблённого воина, задетого царя. Но не брата.

В глазах Лафейсона мелькнул ужас. Неосознанно Локи весь сжался. И отпрянул бы назад, если бы не рука громовержца, удерживающая его за горло. Если б Тор захотел, он задушил бы его прямо здесь, прямо сейчас. И трикстер не попытался бы скрыться. Сил на это уже не было. Бежать больше не хотелось. Только не от брата. И уж тем более не от брата, собирающегося его убить.

Сопротивляться Локи бы тоже не стал. Так уж как-то вышло, что Локи никогда не сопротивлялся Тору, когда дело принимало серьёзный оборот. Что это значило? Инстинкт безоговорочного доверия старшему брату? Просто очередное проявление слабости? Локи не знал. Но он знал, что Тор легко может убить его прямо сейчас. И тогда всё закончится. Закончится...

Но Одинсон вдруг выпустил его и отступил, давая трикстеру возможность отпрянуть и судорожно вдохнуть.

— Прости, — тихо выдохнул громовержец. — Ты в порядке?

— Ты только что чуть не придушил меня и спрашиваешь, всё ли в порядке?! — взвился маг. — Норны, Тор...

Это смешно. И Локи бы расхохотался, если бы горло не саднило так сильно. На самом деле, это очень похоже на прежнего Тора. За исключением одного: как бы Одинсон не злился раньше, он никогда не смог бы причинить брату серьёзного вреда. Этот же громовержец, кажется, на секунду готов был действительно расправиться с Лафейсоном. И ведь за что? За какие-то пустые, незначительные, хотя и правда задевающие за живое слова...

— Прости, — смиренно повторяет Тор. — Я правда не хотел делать тебе больно. И ты отлично знаешь, что я бы тебя никогда не задушил. — Лафейсон недоверчиво поднимает брови; да и голос Тора, кажется, звучит не слишком уверенно. — Но и ты тоже молодец. Тебе не следует говорить такие вещи. Ну вот зачем ты сказал все эти глупости, брат?

— Разве глупости? — уже спокойно и немного печально усмехается темноволосый мужчина.

— Ну, конечно, глупости, ведь...

— Ведь что? Это чистая истина, Тор. И пусть сейчас ты и не приказывал, а просто задал вопрос, на который я, по-твоему, обязан отвечать, несмотря на мои собственные желания, это не отменяет правдивость того, что я сказал. Ты уже давно привык мной командовать. А я давно перестал быть твоим братом. Задолго до твоего изгнания. Ты стал воспринимать меня, как своего слугу. Как последнего из слуг. Порой мне кажется, что ты считаешь меня своим персональным шутом на побегушках. На это тебе нечего возразить, не так ли?

Тор совершенно опешил. Он смотрел на младшего брата полным непонимания глазом.

— Зачем ты это говоришь? Ты ведь знаешь, что это не правда.

Лафейсон вдруг тихо рассмеялся и покачал головой. И пусть при желании Тор легко может лишить трикстера жизни. Но так просто Локи от своих слов не отступится. Только не теперь.

— Не правда? Разве? Напомни-ка мне, брат, когда мы с тобой в последний раз разговаривали, не завершая нашу беседу попыткой убийства?

— Локи, — Тор непонимающе усмехнулся. — Ты не можешь ставить мне это в упрёк. Ведь это именно ты каждый раз пытался меня убить. А потом сам притворялся мёртвым. И знаешь, думаю, ты перестарался в этом. Если вдруг с тобой по-настоящему что-нибудь случится, никто не поверит.

Эти слова брата, от которых уже давно бежал маг, будто бы окатили Локи ледяной водой с ног до головы. Если вдруг что-нибудь по-настоящему случиться... Глупец не знает, что всё уже случилось, что всё уже не в порядке, что помощь нужна прямо сейчас. Но ведь никто не поверит. Никто.

Маг изогнул губы в ухмылке.

— Ты забываешься, брат. Как и прежде, ты не собран и не последователен в своих высказываниях. Я не могу отрицать проявленной агрессии в твою сторону. Однако же, позволь заметить, ты не остаёшься в долгу. В наказание за свои ошибки я отсидел в заключении. На Свартальфахейме, куда ты сам меня затащил, ты набросился на меня с обвинениями и кулаками. А между нами, кулаки у тебя не маленькие. Я же, всё равно спас твою шкуру и жизнь твоей девчонки, ценой... — Тут Локи вспомнил о том, что Тор считает его смерть лишь спектаклем. — Ценой невероятных усилий, между прочим. На Сакааре, где я предлагал тебе остаться со мной, ты бросил меня под действием шокера на верную гибель, найди меня Грандмастер.

При воспоминании о том, что Локи хотел, чтобы Тор остался с ним на планете Битвы Чемпионов, оба царевича слегка смутились. Локи поджал губы. Проявление глупой слабости на почве инстинктивного доверия старшему, сильному брату. Не важно. Уже не важно.

Лафейсон холодно продолжал:

— И здесь, в Асгарде, ты отправил меня исполнить пророчество о Рагнарёке, хотя, несомненно, понимал, что мои шансы выбраться из этого пекла живым невелики... А буквально минуту назад ты чуть не задушил меня. Не слишком-то по-братски, верно? И кто же из нас злодей?

Таким обилием обвинений громовержец был определённо смущён. Но он уже не был всего лишь глупым мальчишкой, которого заключения младшего брата, казавшиеся в детстве такими разумными и взрослыми, всегда вводили в заблуждение и ставили в тупик. Теперь Тор лишь улыбнулся. Правда улыбка не тронула его единственный и, быть может, как раз оттого такой невесёлый глаз.

— Ты больше не сможешь меня провести, брат. Я хорошо знаю, как всё было. Ты был заключён в темницу, это верно. Но лишь после того, как сорвал коронацию, совершив предательство Асгарда и проведя ётнунов во дворец, захватил власть, лгал мне, пытался меня убить, чуть не уничтожил целую расу, инсценировал свою смерть, а затем вернулся и попытался подчинить целую планету. Мидгард не заслужил такой жестокости, брат.

— Позволь перебить тебя. Во-первых, мидгардцы сами жестоки с собой и со своей несчастной планетой. Я лишь проявлял милосердие. — О том, что злосчастное милосердие Локи стремился проявить вовсе не по собственной воли и даже, не до конца будучи в сознании, трикстер умолчал. — Если не взять их мир под контроль, лет через двести их цивилизация практически вымрет от их собственной непроходимой тупости. Они бездумно тратят ресурсы, губят экологию, вырезают целые виды животных, да и себе подобных. Они и ста лет не могут прожить без приключений: чумы, крестовых походов, разрушительных войн, геноцида... Так что, завоюй я эту жалкую планетёнку, мидгардцам оставалось бы лишь благодарить меня на коленях.

Тор нахмурился, но не успел возразить, так как Локи вдруг сказал нечто совершенно неожиданное.

— А во-вторых, я не срывал твою обожаемую коронацию, как бы мне этого не хотелось. И уж точно не проводил в Асгард ётунов. В их первый визит, по крайней мере.

— Как? — опешил Тор. — Но Хеймдалль...

— Больше слушай этого зазнавшегося остолопа!

— Не говори так. Я доверяю Хеймдаллю, как себе. И отлично знаю, что он не соврёт.

— Он и не врал, — неожиданно спокойно сознался маг. Тор уже кивнул сам себе, отмечая очередную попытку лжи младшего брата, как Локи совершенно его обескуражил. — Это я соврал ему. Ну о том, что это я провёл ётунов.

— Что? — снова остолбенел Тор.

— То. Повторяю, я не срывал твою коронацию, брат, и не проводил во дворец ётунов.

— Но... Как же... Но как они тогда попали во дворец?!

— Мне-то почём знать, — пожал плечами маг. — Очевидно, я не единственный, кто умеет находить обходные пути. И видимо, я не единственный, кто может преследовать какие-то свои тайные, корыстные цели. Не знаю точно, как именно они очутились в Асгарде, но я им не помогал. Я ведь даже не знал тогда, что являюсь одним из них. И хоть на тот момент у меня уже и так было немало причин пусть не для ненависти, но по крайней мере для обиды, а всё-таки... знаешь, что? — Локи вдруг глянул на брата с вызовом. — Тогда, перед твоим выходом, я говорил искренне.

Выпалив это, Лафейсон тут же пожалел. Он поджал губы, неопределённо мотнул головой и, кажется, даже собрался уйти, но всё же передумал и просто замер. А Тор стоял перед ним, словно молнией поражённый.

Так Локи вовсе не срывал коронацию, вовсе не предавал Асгард... Ну, в первый раз, по крайней мере. И он до сих пор утверждает, что сказал тогда правду.

"Ты мой брат, мой друг. Временами, я могу завидовать, но никогда не сомневайся в том, что я люблю тебя."

— Но зачем, Локи? Зачем?! — почти в отчаянии вопросил Тор. — Отчего ты молчал всё это время? Почему обманул Хеймдалля и не сказал, что это не твоя вина?

Почему-то сейчас громовержцу не пришло в голову, что именно в этот момент брат может врать. Локи выглядел как-то по-настоящему, как-то правдиво. Словно бы он был прежним младшим братишкой Одинсона. Только более взрослым, серьёзным... погрустневшим.

Лафейсон с кислым видом пожал плечами.

— Знаешь, брат, я и сам не могу объяснить некоторые из своих поступков. Я был зол, обижен. Считал себя преданным, предавая тебя... И чтобы хоть как-то снизить напряжение я не нашёл ничего лучше, как сознаться Хеймдаллю в преступлении, которое не совершал. Видел бы ты, как переменилось его лицо от моего признания... Согласись, приятно, когда о тебе думают, что ты куда коварнее, чем ты есть на самом деле.

— Нет. Я всё равно не понимаю. Ты действительно взял на себя тяжёлое преступление, которое не совершал, просто чтобы выглядеть эффектнее?!

— Ну знаешь, братец, эффектное появление главного злодея и великий список его страшных преступлений — основа любой запоминающийся истории. К тому же, впоследствии, после твоего изгнания, я действительно привёл ётунов... — Локи пожал плечами. — Не мог удержаться от поддержания легенды. — Маг хмыкнул. — И от того, чтобы постараться угодить и принести пользу своему настоящему отцу... которому тоже было плевать на всё, кроме власти... которого я убил... Не из-за того даже, что ты, братец, внезапно объявился. Нет. Просто я слабак. Я бы не смог допустить смерть Одина.

Локи сообразил, что определённо наговорил лишнего, только когда открыл прикрытые глаза и встретился с совершенно обалдевшим глазом Тора.

— Ох... — только и смог добавить трикстер.

— Прямо-таки день откровений какой-то, — смущённо пробормотал громовержец.

Сказать было нечего, и Локи смущённо уставился в пол. Но через минуту Тор взял себя в руки и продолжил разговор, как ни в чём не бывало.

— Допустим, зная немного твой странный характер, я могу понять, отчего ты сказал Хеймдаллю, что это ты провёл ётунов и в первый раз. Но отчего же ты не объяснился потом, перед судом? Ведь предательство Асгарда — серьёзное преступление. И если можно допустить, что, будучи царём, ты приглашал ледяных гигантов для переговоров и подписания мира, по крайней мере, ты действовал открыто, то указание враждебно настроенным ётунам тайного хода во дворец и срыв коронации — серьёзное преступление. Тебя ведь могли приговорить к чему-то посерьёзнее темницы.

Локи непонимающе уставился на брата.

— Ну, во-первых, стали бы вы меня слушать. Кто бы мне тогда поверил? А во-вторых, извини, что? Был... суд? Надо мной был треклятый суд, о котором я даже понятия не имел? И вы пригласили туда всех, кроме меня? Всех, кроме самого подсудимого? Какие у нас интересные новые традиции... И кто же, в таком случае, давал показания? Расскажи-ка мне, братик, поподробнее.

Громовержец сглотнул. Локи говорил тихо, и могло показаться, что он абсолютно спокоен. Но Тор отлично видел, в каком бешенстве его младший брат. И ведь небезосновательно. Проводить суд над магом без предупреждения и без участия самого трикстера было, разумеется, неправильно. Это была совершенно неоправданная и несправедливая мера предосторожности, за которою громовержец до сих пор чувствовал стыд и некоторую вину перед братом.

Возможно, всё-таки стоило переубедить отца и выпросить для Локи возможность выступать, защищая себя. Но, во-первых, при любых попытках общения Локи тогда вёл себя совсем уж неадекватно и невменяемо, даже по меркам самого трикстера. А во-вторых, по глупости, впрочем, и небезосновательно, в то время Тор ещё конкретно дулся на младшего брата.

И стараться для Локи — совершенно не входило в планы громовержца.

И надо же было Тору упомянуть про этот злосчастный суд именно сейчас. Он и забыл, что Лафейсон до сих пор понятия не имеет о том, что его тайно судили. Впрочем, как бы не было сейчас стыдно богу грома, всё ведь хорошо, не так ли? Приговор оказался вовсе не так уж строг. Вполне заслуженное наказание за столькие злодеяния, между прочим.

— Брат, — угрожающе тихо прервал отчаянно разбежавшиеся мысли громовержца голос трикстера. — Я ведь задал тебе вопрос.

— Я тоже спросил у тебя, как ты достал вещи из Мидгарда? Ответа нет, — попытался защититься блондин.

— Ты ведь понимаешь, что такие вещи нельзя сравнивать. А впрочем, хорошо. Ты честно рассказываешь мне всё, что я хочу знать про суд, а я, так уж и быть, говорю, откуда взял нам одежду. Идёт?

В любом случае, Тор должен был рассказать брату обо всём, раз уж спалил контору, как, наверное, выразилась бы Джейн. И если за своё признание, Одинсон получит ответ от Локи на свой вопрос, что ж, отлично.

— Хорошо. Что ты хочешь знать?

— Кто решил устроить суд? Это явно кто-то, кто знал о моих... приключениях. Кто-то из твоей семейки, либо же Хеймдалль.

— Всеотец.

— Чего и следовало ожидать, — грустно усмехнулся Локи.

— Пойми, брат. Суд должен был состояться. Даже для молодого юноши и члена правящей семьи ты совершил слишком много преступлений.

— Тем паче, что я не член правящей семьи. Всего лишь ётунское отродье, — Локи поджал губы.

— Не говори так... Что ты ещё хочешь знать?

— Суд невозможен без присяжных. Сколько асов узнали о том, что произошло?

— В твоё дело были посвящены немногие асгардцы. Лишь те, кому отец доверял.

— Сколько?

— Десять асов. Одиннадцатым был сам отец.

— А ма... Фригга была среди судей?

— Один разрешил ей сидеть, как зрительнице. Но судить она не могла.

— Но это несправедливо!

— Боюсь, как раз справедливо. И ты это знаешь. Предвзятые асы не могут быть допущены к судейству.

— А ты..?

Локи и сам точно не знал, о чём он хотел спросить. Был ли Тор среди судей? Вероятно, Один его не допустил бы. Присутствовал ли брат на суде? А какое Локи до этого дело? Может быть, он просто хотел знать, что думает Тор по этому поводу? Хотел ли брат справедливости? Попытался ли он смягчить гнев отца? Или же напротив, Тор, съедаемый ненавистью и обидой, выступал в качестве главного обвинителя... а быть может, даже одного из зачинщиков суда.

Младший брат выглядел так растерянно, что Тору опять стало стыдно.

— Я не был судьёй. Я ведь тоже предвзят, — мягко произнёс громовержец.

Локи заметил, что Тор не сказал, в какую сторону он был предвзят. Думал ли он, что Локи — его маленький, заблудший брат, некогда лучший друг, которого Одинсон в детстве обещал всегда защищать; или же о том, что Лафейсон принёс слишком много зла, что они даже не родня, что Локи несколько раз пытался убить его и чуть не уничтожил заветный Мидгард?

Локи открыл было рот, но тут же проглотил свой вопрос. Ответ на него мог быть чересчур болезненным. Вместо этого трикстер произнёс:

— Да, конечно... А как же Один? Разве он не был предвзят? Он ведь вообще единственный из судей знал, что я даже не его сын, — Тут Локи распахнул глаза. — Вы ведь не..?

— Ты знаешь, что отец умеет отстраняться от семьи и смотреть на любое дело лишь со стороны непредвзятого правителя. Он судил честно, я знаю... И нет. Никто не узнал, что ты ётун, не беспокойся. Это ведь не относится к делу.

— Вообще-то, косвенно относится. Это объясняет, отчего я имел дело с ледяными гигантами... Не уверен, правда, смягчающее это обстоятельство или отягчающее. Сюда бы книгу из нашей библиотеки "О девяти мирах, населяющих их народах и их правах".

— Да, зарываться по любому поводу в книгу так похоже на моего старого братишку, — усмехнулся Тор. Локи обиженно нахмурился. — Но как бы там ни было, пойми, если бы судьи знали, что ты не сын Одина и даже не ас, они судили бы строже и куда менее справедливо, — серьёзно произнёс Тор, словно бы извиняясь. Локи грустно усмехнулся. — Но раса не должна иметь значения. Не кривься так недоверчиво. Мне, например, абсолютно всё равно, ас ты, ётун, пусть даже цверг. Ты всё равно мой брат. Поэтому эту деталь отец скрыл.

— Защитничек нашёлся, — пробурчал Лафейсон. Однако Тор заметил, что Локи удовлетворён его словами. Маг даже улыбнулся уголками губ. Но оставался главный вопрос. — Но почему вы не позвали меня?! Нельзя ведь проводить суд без самого обвиняемого.

— Нельзя, да, конечно. Просто... я даже не знаю. Один желал, чтобы всё было честно. Он подумал, что тебя нельзя допускать на заседание, ведь ты мог воспользоваться магией.

— Невероятно умно с его стороны. Сразу видно, мудрый правитель. Одно только он не учёл. На мне были треклятые антимагические наручники! Старк и наш знакомый монстр на славу постарались... не без твоего участия, я полагаю.

— Да, были... Но даже если бы ты не смог колдовать, ты мог воспользоваться своей силой внушения и убеждения и запутать судей обманом и сладкими речами.

— Правда? А мне вот показалось, когда на меня надевали наручники и тащили в темницу, что даром внушения я не так уж и хорошо владею.

— Не прибедняйся, брат. Ты отлично умеешь убеждать. Твоя проблема лишь в том, что мастерски всех обманув и переманив на свою сторону, ты зачем-то обязательно совершаешь какой-нибудь ужасный поступок, после которого уже никакая ложь всех девяти миров не сможет убедить в твоей невиновности. — Локи фыркнул, но Тор заметил, что тот польщён, и тоже усмехнулся. — Это не комплимент. Это лишь объясняет нежелание Одина видеть тебя на суде. Хоть отец и не повёлся бы на твою ложь, тебе вполне могли поверить остальные судьи, которые не видели своими глазами, что ты творил. А суд должен быть честным.

Локи вздохнул. Как-будто бы справедливые слова. А всё-таки веет обманом, ложью и прогнившим нутром Золотого города.

— Неужели ты тоже посчитал это справедливым, брат?

Тор дёрнул плечами и потупил глаза. Ясно. Бог грома не считал такое решение справедливым, но был совершенно не против того, чтобы его младшего брата судили подобным образом. Одинсон и пальцем не пошевелил, чтобы его защитить! А впрочем, неудивительно. Локи ведь чуть его не убил...

— Но почему же мне никто не доложил, что будет суд? Я сидел в своей темнице и наивно полагал, что другие варианты расправы даже не рассматриваются. А ведь я мог быть прощён или же сослан в Ётунхейм, или же... Почему никто мне ни слова не сказал?

— Подумай сам, брат. Ты тогда был не слишком-то расположен к общению... Кстати, это вторая причина, по которой тебя не позвали на заседание.

Верно. Если бы в то время кто-то попробовал заговорить с ним, Локи и слушать бы не стал. А попал бы на суд — наговорил бы, верно, таких глупостей про всю королевскую семейку (кроме Фригги, разумеется), да и про весь Асгард в целом, что казнили бы его Мьёльниром по голове на месте. Но всё-таки...

— Ма... Фригга. Я общался с ней. Она приходила. И всё знала. Почему она не рассказала мне?

Слышать про предательство от мамы, от единственной, кому он мог доверять, было больнее всего.

— Локи... Я думаю, мама просто не хотела тебя расстраивать лишний раз. Ты бы, наверное, место себе не находил, если бы знал, что над тобой суд идёт, на который тебя даже не допустили. А мама за тебя волновалась, ты же знаешь.

Локи слегка присмирел и кивнул.

— Ну а кто же меня обвинял? — наконец спросил он.

— Хеймдалль.

Вполне ожидаемо и логично. Всевидящий Страж лучше остальных знает, что происходило в Асгарде или в Мидгарде, да где угодно, в любой момент времени. Кому как не ему выступать обвинителем в деле мятежного принца?

И всё-таки какое-то неприятное чувство сжимает сердце. "А чего ты ожидал?" — шепчет неприятный голосок. И действительно, чего Локи ожидал? Он ведь и Хеймдалля тоже едва не прикончил...

— Да, не думал я, что наш бесстрастный Хеймдалль окажется столь мстительным. Подумаешь, подморозил его слегка, — не выдержал и огрызнулся Локи.

Тор поднял брови. На лице его младшего брата застыло какое-то непонятное выражение, которое он даже не пытался скрывать. Как будто бы Локи был... обижен?

— Не стоит так говорить, брат. Ведь Хеймдалль и сейчас всё слышит. — В глазах Локи застыла невысказанная фраза "Уж на это мне абсолютно плевать". — К тому же его вовсе нельзя назвать мстительным, — поспешил добавить Тор. — Он выступал не только в качестве твоего обвинителя, но и в качестве защитника. Считай, что Хеймдалль спас тебя, потому что некоторые асы голосовали за смертный приговор, — наконец пристыженно сознался громовержец.

Стоп. Что? А вот это было неожиданно. Локи широко распахнул глаза. Да ведь как же? Быть не может. В конце концов, он причинил разрушения Мидгарду, но не Асгарду. Впрочем, он ведь чуть не уничтожил Ётунхейм, вследствие чего едва не началась страшная война, и лишил Золотое царство Радужного моста. И вероятно, была рассказана и более старая история с сорванной коронацией, обманом наследного принца и попыткой убийства Одина...

Должно быть, трикстер выглядел совершенно потерянным, и Тор поспешил добавить:

— Не смотри на меня так. Это были жестокие воины старой закалки. Но отец никогда бы не послушал их, я уверен. К тому же Хеймдалль очень хорошо вступился за тебя. Он, несмотря на то что ты совершил предательство и чуть не лишил его жизни, продолжил защищать "младшего принца", как он тебя по-прежнему называет.

Локи выдохнул. Как бы он не хотел сделать вид, что ему абсолютно плевать на мнение Хеймдалля, это было не так. Молчаливый и загадочный всевидящий Страж Асгарда с детства вселял в сердце маленького Локи какое-то благоговение. И пусть теперь Лафейсон уже не был наивным ребёнком, он всё же не мог забыть множество случаев, когда Хеймдалль выручал его из беды, заступался за него перед самим Всеотцом.

Локи хорошо помнил, как беседовал с Хеймдаллем, обыкновенно тихим, но порой невероятно интересным и мудрым рассказчиком, как Страж учил его многим полезным вещам, показывал звёзды, наставлял и поддерживал, как Хеймдалль однажды подарил маленькому Локи первый в его жизни боевой кинжал, как сам Локи несколько сотен лет назад, рискуя жизнью, но ничуть об этом не сожалея, добыл для Стража редкую траву, чтобы снять проклятие, наложенное на Хеймдалля тёмным эльфом...

И этот самый Хеймдалль без раздумий достал свой меч, когда понял, что Локи предал Асгард. И этот самый Локи без раздумий обратил Стража в безжизненную глыбу льда... И всё же этот же самый Хеймдалль до сих пор называл того самого Локи принцем и хотел его оправдать. На душе потеплело.

— А знаешь, Тор, — задумчиво произнёс Лафейсон. — Если вдруг встретишься с Хеймдаллем, передай ему, что я благодарен за его верность. И мне... и Асгарду. И что я искренне сожалею за тот инцидент на мосту. И... — Тут Локи переменился в лице. — Это важно. Думаю, ему стоит знать. Не только я умею скрываться от его взора. Есть и другие сильные... существа. Они могут легко укрыться от его глаз, могут спрятать своих жертв. И никто никогда не узнает, что тем пришлось пережить... И пережили ли они это вообще... В общем, эти твари могут быть опасны... для любого. И Хеймдалль должен особенно внимательно наблюдать за нашим кораблём теперь.

Тор удивлённо и с некоторым подозрением взглянул на брата. Локи выглядел слегка взволнованно. Даже чересчур взволнованно. Но уже через секунду привычное полупрезрительное выражение глубокого безразличия и осознания собственного превосходства вернулось на лицо трикстера, словно бы никогда его не покидало. Тор совсем сбился с толку.

— Но... Хеймдалль на этом корабле. И ты можешь сам передать ему всё это. Раз уж это так важно...

Одинсона не покидало ощущение, что он что-то упускает. Нечто существенное.

— Я уже передал, — снисходительно улыбнулся маг. — Сейчас я не скрываюсь от его взора, и я уверен, что он внимательно следит за мной. Так что... те, кто должны были услышать мои слова, услышали их, будь уверен.

А кто должен был услышать твои слова, брат? Не только Хеймдалль, не правда ли?

"Есть и другие сильные... существа. Они могут легко укрыться от его глаз, могут спрятать своих жертв. И никто никогда не узнает, что тем пришлось пережить..."

Являются ли эти слова откровением Локи об его покрытом туманом прошлом, о котором Тор так и не удосужился ничего узнать? Или же это очередная идиотская шутка? Но это звучало так... неподдельно, так... зловеще. От этих слов будто бы веяло потусторонним холодом. Тору вдруг сделалось как-то совсем не по себе. Но только громовержец собрался как можно подробнее расспросить Локи, тот, предчувствуя это, его опередил.

— Что ж, думаю, ты рассказал мне всё, что я должен был знать. Печально, конечно, что я узнаю об этом лишь теперь... Однако, выполняя нашу маленькую сделку, я вынужден ответить на твой вопрос. Эти вещи действительно из Мидгарда. Я просто телепортировался в один из знакомых мне магазинчиков (я ведь должен был обеспечивать себя мидгардскими вещами, когда находился там в прошлый раз), подобрал нам одежду и был таков. Кстати, можешь не беспокоиться. Во-первых, я был осторожен, и меня никто не видел. Лишь одна женщина обратила внимание на порхающее в воздухе нижнее бельё, — Локи усмехнулся. — Бедняжка была в шоке... А во-вторых, я предвидел твою реакцию и даже оставил хозяину этих вещей несколько золотых. Уверен, это покроет его расходы.

Тор, всё ещё совершенно сбитый с толку предыдущими пугающими словами брата, с трудом переварил новый поток информации и лишь кивнул. Как и ожидал Локи, озадаченный громовержец даже не усомнился в том, что Лафейсон действительно сам смог переместиться на такое значительное расстояние. Буквально в другой мир.

Тор явно всё ещё хотел задать множество вопросов по поводу "опасных тварей, скрывающих своих жертв", но Локи опять не позволил ему раскрыть рот.

— Думаю, пора звать асов, — кивнул Лафейсон, своей интонацией явно намекая, что он уже сказал и услышал всё, что хотел, и общаться дальше не расположен.

Разговор о Таносе определённо не входил в планы трикстера. Он и так сегодня непозволительно расслабился, вёл себя необдуманно и несдержанно, наговорил... многое. Тор уже узнал гораздо больше, чем следовало. И хотя ничем страшным это, очевидно, не обернулось, стоит всё-таки быть осторожнее. Да и в любом случае, пора оканчивать эту беседу прямо сейчас, пока Локи ещё сохранил своё достоинство и не поклялся Тору в верности и любви до самого гроба или ещё в какой-нибудь подобной чепухе.

— Что? — задумчиво произнёс Тор.

Он хмурился и не понимал, как лучше подобрать слова, чтобы не показаться слишком грубым и навязчивым и не спугнуть и без того скрытного брата. К тому же он всё ещё подозревал, что Локи мог и пошутить, просто сказать какую-то чушь, пришедшую в голову, чтобы помучить и окончательно сбить с толку Хеймдалля и самого Тора. Это было бы так похоже на его младшего брата.

— Я говорю, пора звать асов. Уже достаточно поздно, бедняги не ели весь день. Как и мы с тобой, между прочим. По крайней мере, я.

— Да, конечно...

Тор явно не слушал его, находясь в некоторой прострации. "Видимо бедненький слишком много думал за сегодня — вот мозг, непривыкший к работе, и устал, выключается", — заключил Локи. Он уже начал раздражаться. В конце концов, он правда давно не ел и к тому же порядком устал. Недавняя идея сбежать с пира, не притрагиваясь к еде, отмелась сама собой с возвращением голода.

— Тор, очнись ты уже! Ты заставил меня работать, а теперь еде что, пропадать понапрасну, что ли? На такое я не согласен. Будь любезен, относись к чужому труду с уважением. Я подготовил стол и теперь хочу, чтобы за ним расположились асы и поблагодарили меня за старания. И я хочу есть. Слышишь?

Громовержец заморгал и осмысленно посмотрел на брата. Затем перевёл взгляд на столы, раскинувшиеся за спиной трикстера, и наконец добродушно улыбнулся.

— Ну надо же, Локи, мы с тобой так заболтались, что совершенно забыли про ужин.

— Ты забыл, — снисходительно поправил маг.

— Не притворяйся. Уверен, ты и сам только что вспомнил.

Локи презрительно фыркнул. Не признаваться же, в конце концов, что Тор прав, и Лафейсон подумал о накрытых столах, только из-за того что в спешке искал причину отвлечь брата от размышлений об его словах.

— Что ж, в любом случае, твоя правда. Пора всех звать, — заключил Тор. — Ты ведь можешь воспользоваться своей магией?

— Не понял, — сознался Локи.

— Наконец-то братишка, и ты побудешь в дураках, — по-доброму усмехнулся Тор. — Ну давай-ка, создавай иллюзии.

— Это ещё зачем? — нахмурился трикстер.

— Да уж, а ты, братец, всё-таки за несколько лет поглупел. — Локи оскорблённо вскинулся, но возразить не успел. — Как, зачем? По всем каютам их отправишь, будешь звать сюда асов.

— С чего бы это? — возмутился трикстер.

— Да ты ведь у нас маг, не я. Я свои копии создавать не умею. А ходить мне одному по всему Властителю — так это, небось, ещё целый час займёт. А уже, верно, и так вечер.

— Вечер, — вздохнув, согласился Локи.

Проклятый Тор был абсолютно прав. И не поспоришь. И не придерёшься. Всё-таки, пока они не общались, Одинсон слегка поумнел. Совсем чуть-чуть. Даже обидно как-то, что это не он, Локи, наставил старшего брата на путь истины... А может быть, громовержец прав, и это, наоборот, Локи потерял в сообразительности? Нет. Быть не может. Ведь не может же?

Да и почему, собственно говоря, Локи вообще пытается спорить? Ведь Тор говорит логичные, справедливые вещи. Он не пытается эксплуатировать Лафейсона, унизить его или притеснить. Лишь предлагает наиболее рациональные решения возникающих перед ними задач. Так что же так выводит из себя трикстера? Что заставляет его ворчать, спорить и, если и помогать, то только скрипя зубами?

Ответ очень прост. И ужасно глуп, на самом деле. Вся проблема в том, что Локи — это Локи. Порой Лафейсону кажется, что весь его характер, вся его сущность уже давно заключается лишь в этих глупых, бесполезных спорах и пререканиях. Когда это началось? И может ли прекратиться? Разве Локи может так просто сломать эту давно привычную концепцию поведения? Разве способен он хоть иногда не устраивать драматичных сцен, не корчить униженного и оскорблённого, а просто послушать брата и честно сделать то, что он попросит?

"Ты становишься предсказуемым, брат," — звучат в голове у мага обидные слова Одинсона. Трикстер усмехается и качает головой. "Нет, Тор, никогда," — отвечает он собственным мыслям.

И вдруг становится так легко, будто Локи наконец отбросил нечто давно нависающее над ним, будто он избавился от груза, о существовании которого прежде не подозревал, но который всё это время давил на него своей неподъёмной, смертельной тяжестью, утягивая его, Локи, куда-то на самое дно безнадёжных, бессмысленных страстей.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился маг, немало удивив Тора, уже собирающегося вступить с ним в очередной отчаянный спор. — Только, чур, отправлю я твои копии, а не свои.

— Как хочешь, — пожал плечами Одинсон, слегка сбитый с толку очередной резкой переменой в настроении брата.

А уже через секунду Тор с любопытством рассматривал только что возникшую перед ним целую толпу богов грома, наряженных в его наиболее знакомое и привычное простым асам военно-парадное облачение.

Локи слегка повёл рукой и иллюзии растаяли в воздухе. Должно быть, каждая из них сейчас появилась в одной из многочисленных кают корабля, где ютились потерянные и оттого нерешительные асгардцы, и начала голосом Тора вещать нечто вроде:

— Народ мой! Асы и асиньи, воины, маги и торговцы, возмужалые и малолетние, а также создания с планеты Сакаар — внемлите все. Я приглашаю вас на ужин, который подготовил для всех вас вместе со своим дорогим братом — принцем Локи, героем Асгарда. Спускайтесь на первый этаж Властителя и следуйте по коридору влево до тех пор, пока не остановитесь перед большой резной дубовой дверью. За ней вы обнаружите столовую и накрытый для всех без исключения стол. Приходите все без страха, ибо ваш царь ждёт вас и желает произнести речь, а также прояснить некоторые организационные моменты, связанные с дальнейшим вынужденным пребыванием на борту Властителя...

По крайней мере, именно это сейчас самозабвенно изрекал Локи, очевидно каким-то своим колдовским способом вкладывая свою речь в уста иллюзорных громовержцев.

С каждым словом брата Тор всё сильнее менялся в лице. А трикстер, должно быть, мог бы ещё долго продолжать, если бы Одинсон не метнулся внезапно к Локи и не зажал бы его рот своей рукой.

— Немедленного прекрати. Довольно! — потребовал блондин. — Убирай свои иллюзии, живо.

— Да убрал, я убрал! А теперь ты убери от меня свои лапищи! — возмутился Локи, вырываясь. — Что за манеры у тебя, Тор, везде действовать грубой силой?! Ты совершенно бестактный и невежественный. Как и всегда, впрочем. Но объясни мне, что не так в этот раз? Чем я тебе снова не угодил?

— Ты серьёзно? — скептически спросил Тор. Но Локи, кажется искренне не понимал, в чём дело. Одинсон уже и сам смутился, сообразив, что из них двоих ведёт себя, как идиот, именно он. Но отступать было поздно. — Но ты же... просто... Зачем ты говорил так... странно?

Локи поднял брови, а затем вдруг усмехнулся.

— Хочешь сказать, тебе показалось, что я смеюсь над тобой, издеваюсь или пытаюсь выставить в дурном свете перед твоим народом? Ты испугался, что я наговорю всяких скрытых гадостей про тебя, и решил меня заткнуть?

— Знаешь, было похоже на то, — набычился Тор.

— Ты неисправим, брат, — усмехнулся Локи. Но тут же посерьёзнел. — Но поверь, у меня и в мыслях не было оскорбить тебя. Я лишь говорил, повинуясь правилам официального обращения царя к народу, ничего более. И знаешь, раз уж мы стараемся сейчас говорить откровенно, я признаюсь: меня ранит твоя недоверчивость.

Тор понурил голову. Он и сам уже понял, что повёл себя ужасно некрасиво. Но только громовержец собрался извиниться, как Локи холодно произнёс:

— Впрочем, я понимаю: у тебя достаточно оснований не доверять мне и относиться ко всем моим словам и действиям с осторожностью. Знаешь... мне искренне жаль, что всё никогда уже не будет, как прежде.

Одинсон раскрыл рот от изумления. Слова сожаления о потерянной дружбе, о растоптанной братской любви... Это последнее, что он ожидал услышать от Локи. И всё-таки Локи это сказал. Честно, с неподдельной грустью и каким-то разочарованием. Словно бы он ожидал от Тора большего. Будто бы до последнего надеялся, что громовержец будет относится к нему как-то иначе.

И вдруг Тор вспомнил, что ещё недавно в своей каюте он хотел догнать Локи для того, чтобы сказать, что он его прощает, что всё плохое в прошлом, чтобы обнять младшего брата и сказать, что он его любит несмотря ни на что... И ни одно из этих таких важных, таких необходимы слов так и не было произнесено. А вместо того, чтобы показать, что он готов начать всё сначала, Тор лишь несколько раз доказал, что относится к брату с опаской и недоверием. Почему, ну почему он вечно всё портит?!

Одинсон твёрдо решил удержать брата, обнять его и попросить прощение. За то, что был неприветлив, когда Локи пришёл к нему сегодня в первый раз, за то, что схватил его за горло во время очередной глупой перепалки, за то, что без причины зажал ему рот. Это даже звучало ужасно. Похоже он действительно отвратительный старший брат.

Хотя, вообще-то, у Тора было достаточно причин злиться на Лафейсона. И именно из-за совокупности всех этих причин он подсознательно относился к брату отчуждённо, выливая старые обиды в новые ссоры. Да и сам Локи по-прежнему не был лапочкой. Но ведь никто не отменял второй шанс. Или какой там, пятый, если уж на то пошло. Пора было всё исправлять.

И Тор шагнул к Лафейсону, чтобы, наплевав на всё, заключить его наконец в примирительные объятия. Как будто бы это действие было каким-то ритуалом, который мог всё исправить, мог всё вернуть на круги своя... По крайней мере, дружные братья должны иногда обниматься, верно?

Но маг отшатнулся назад. И Тор словно бы прочитал что-то вроде испуга в глубине его зелёных глаз. Повисло неловкое молчание.

— Не стоит, брат, — наконец произнёс трикстер. — Очевидно, что мы с тобой не сильны в проявлениях братской любви. И на то есть немало причин... А, вот и народ начал подходить. Встречай своих асов, царь. А я займу место где-нибудь по центру, как и полагается законному принцу, коим я, надеюсь, всё ещё являюсь.

— Конечно, — растерянно пробормотал несчастный царь.

Локи уже начал удаляться, но вдруг развернулся и, будто бы пересилив себя, добавил:

— Кстати, не облажайся. По правилам этикета ты должен будешь сесть справа от меня, хочешь ты этого или нет... К тому же, кто, как не я, поможет тебе произнести речь?

Тор слабо улыбнулся и увидел, что Локи ответил ему тем же. Может быть, ещё не всё для них было потеряно?

* * *

Это было странно. Или, скорее, непривычно. Тор заметил это совершенно случайно. Честно. И сразу же начал наблюдать.

И это, должно быть, было невежливо и некрасиво с его стороны. И наверняка, это перечило его нынешнему положению и статусу. Да что там статусу, это буквально противоречило элементарнейшим правилам этикета. И всё-таки Тор, пусть и не решался пялиться в открытую, но, нет-нет, да и бросал украдкой чересчур уж внимательные взгляды на противоположную сторону стола.

Внимание Одинсона привлекал, разумеется, не кто иной, как Локи. Ну что ж, ничего удивительного.

Первую часть застолья брат честно сидел по левую руку от громовержца, как и подобает принцу. Когда, во время трапезы, после того как первый голод был утолён, Тор встал, чтобы произнести речь, Локи несколько раз искусно подсказал ему правильные слова. И речь действительно удалась на славу. Асы были приободрены и даже воодушевлены (на что, по крайней мере, очень хотел бы надеяться Одинсон). Военное собрание было назначено на вечер следующего дня (ибо сейчас уже было достаточно поздно, и пир мог затянуться до самого утра), и на него были приглашены некоторые асгардцы, включая Локи. А также Тор объявил правила, призванные урегулировать жизнь на Властителе.

К примеру, те, кто раньше работали на кухне, будут продолжать исполнять свои обязанности на корабле. Прислуга продолжит убирать корабль. Целители будут должны подготовить нечто вроде чертога и принимать там всех нуждающихся. Преподаватели подготовят каюты и продолжат обучать молодых асов всему необходимому. (Нельзя допустить духовное обнищание расы даже в условиях апокалипсиса, нынешний Тор отлично это понимал.) Все, разбирающиеся в этом деле, будут следить за исправностью корабля под началом валькирии.

Часть воинов, которых на Властителе оказалось немало (всё-таки, основная профессия асов), каждый день будет избираться для помощи остальным асгардцам. Оставшиеся воины будут тренироваться, насколько это возможно в нынешних условиях.

И кстати, насчёт условий, после пира все разойдутся по каютам, занятым в первый день. Но завтра, перед совещанием, необходимо будет провести нечто вроде переписи населения. Каждый ас впишет себя и свою семью, если он является её главой, на свиток, который будет повешен около двери в каюту царя. На собрании, помимо насущных вопросов о дальнейшем маршруте и количестве оставшихся припасов и топлива, ревизию которых проведут казначеи, будет рассмотрен план корабля, и всех асов официально расселят по закреплённым за ними каютам со всеми возможными в открытом космосе удобствами.

Если же на корабле есть дети, оставшиеся без обоих родителей или асы, не способные сами позаботиться о себе по какой-либо причине, они должны немедленно обратится к царю. Всем нуждающимся будет оказана любая посильная помощь. (О том, что на Властителе могли остаться пассажиры, не сумевшие добраться до столовой, Одинсон не переживал. С этим вопросом он заблаговременно обратился к Хеймдаллю, и тот его успокоил. Все, находящиеся на корабле создания, собрались в пиршественном зале.)

Говорил Тор долго. Наверное, не менее получаса. Но речь действительно получилась хорошая, достойная настоящего правителя. А в конце бог грома принёс соболезнования всем асам, потерявшим своих близких, и произнёс тост за героев, отдавших свои жизни в сражении за свободу, за Новый Асгард, который непременно вновь воссияет и ослепит все девять миров своим величием.

И асы похоже и вправду немного приободрились. Любое горе легче пережить, когда тебя не бросают на произвол, а заботятся о тебе, говорят, что тебе делать, помогают жить, как прежде. И когда стало понятно, что жизнь не оборвалась и не разрушилась вместе с пылающим Асгардом, когда стало видно, что их новый царь собран и невозмутим, и точно знает, как следует поступить, на душе у асов стало немного спокойнее.

И после того, как Тор закончил свою речь и поднял бокал, зал разразился рукоплесканиями и одобрительными возгласами. Асы приветствовали нового царя. Одинсон сел на своё место и оглянулся на брата. Локи кивнул и слегка улыбнулся.

— Я горжусь тобой, брат, — серьёзно сказал он.

... ... ...

Теперь же, время давно перевалило за полночь. Некоторые асы уже разбрелись по каютам. Другие, похоже, только начали своё застолье. И Локи, как это неудивительно, был одним из них.

Началась неофициальная часть пира. Маг незаметным образом отсел от Тора, а вскоре и вовсе оказался по другую сторону стола, почти напротив громовержца. И кажется, искренне веселился. Он разговорился с целой группой вельмож, сидящих вокруг него. И странное дело, недавно хмурые, даже несчастные лица теперь светились улыбками, звучал искренний смех. Асы пили, заедали, хлопали Локи по спине, внимательно слушали его, рассказывали что-то своё и смеялись.

И это было немного необычно и странно. Нет, повеселевших от еды и выпитого вина асов, которые просто старались жить дальше, Тор мог понять. Перемена в их настроении лишь радовала новоявленного правителя. Но вот этот непринуждённый, безмятежный, весёлый принц совсем не походил на его колючего, озлобленного, раздражительного, ироничного младшего брата. Этот заливисто смеющийся ас совсем не походил на ядовитого Локи, каким Тор привык его видеть, каким привык воспринимать его за последние шесть лет.

И в то же время этот юноша (назвать младшего, такого молодого в это мгновение, брата мужчиной Тор не мог даже в мыслях) так необыкновенно походил на прежнего Локи, на его весёлого, яркого, озорного, энергичного, немножко задиристого и язвительного, чуточку уже тогда скрытного, но всё-таки такого светлого и родного, неугасаемого младшего брата.

Когда-то раньше, давно-давно, ещё задолго до того, как была объявлена коронация Тора, Локи был именно таким. Жизнерадостным, игривым, настоящим. Когда-то Локи был богом шалости и озорства, а не хитрости и коварства. И безудержное, неукротимое, неугомонное веселье, под стать и самому Тору, вырывалось из его младшего брата целым всполохом ярких, взрывоопасных искр.

Вот только тогда эта буйная, радостная энергия Локи, направленная на самые разнообразные шалости и проделки, на самые изощрённые шутки и розыгрыши, предназначалась, в основном, для Тора. Да, именно для Тора.

Это Тор вместе со своим младшим братом участвовал в каждой его безумной затее. (А нередко автором затей как раз и был сам громовержец.) Это Тор разделял со своим младшим братом самые опасные и невероятные приключения, самый весёлый, безудержный смех. (А после принцам приходилось разделять и наказание за их глупые, ребяческие проделки. Впрочем, это их никогда не останавливало.) Это Тор любил слушать своего младшего брата, любил сам рассказывать ему что-то, любил спорить с магом, любил подшучивать над ним (хотя, вообще-то, это младший обычно шутил над Тором), любил веселиться с Локи на пирах, любил... любил Локи.

С чего вдруг его опять окружили эти назойливые сентиментальные мысли, Одинсон не знал. Он знал лишь, что его ужасно раздражало то, что Локи смеялся, веселился, и непринуждённо беседовал о чём-то в компании малознакомых ему вельмож. И это были несправедливые, неправильные мысли. И Тор упрекнул себя за то, что по-хорошему он должен бы радоваться успеху брата в общении с асами. Ведь Локи не грубил, не дерзил, не язвил, не злился сам и не пытался настроить асов против себя или же против самого Тора. И это, безусловно, было очень-очень хорошо, это обнадёживало. Это можно было даже назвать успехом.

Вот только успех этот внезапно напомнил Тору, что, вероятно, Локи прав. И всё уже никогда не будет, как прежде. Впрочем, разве это так плохо? Разве не этого совсем недавно хотел сам громовержец? Отпустить брата. Да должно быть, это именно то, к чему всё идёт. Должно быть, это именно то, что нужно им обоим. Отпустить друг друга. И Локи уже, похоже, замечательно справился. Он сидел прямо напротив Тора, но не удостоил его и взглядом за последние минут десять. Но как бы Одинсону не хотелось это отрицать, ему было как-то обидно.

Неожиданно Тор подумал, что, вероятно, всё могло бы быть сейчас по-другому. Если бы он не зажал брату рот так грубо и бестактно, по собственной глупости. Если бы он не схватил Локи за горло, в слепой ярости потеряв на несколько мгновений отчёт в своих действиях. Если бы он пересилил себя и сказал брату те необходимые, такие важные слова. Если бы он обнял Локи ещё тогда, когда брат пришёл к нему в каюту... А теперь уже, должно быть, поздно.

Тор раздражённо выдохнул. Он злился сам на себя. Ведь он сейчас мог бы присоединиться к любой компании асов, которые, несомненно, с радостью приняли бы его к себе, и относительно весело и беспечно провести время. Как в старые добрые. Только почему-то настроения совсем не было. И не только из-за недавно покинувшего мир живых отца, и даже не из-за буквально вчера разгромленного Суртуром Асгарда. Нет. Настроение портила беззаботная улыбка на лице его, очевидно, довольного жизнью младшего брата.

Тора путала и раздражала эта улыбка. Но больше всего громовержцу не нравилось то, что он не мог понять, что же его злит больше. То ли наличие на лице предателя, лжеца и убийцы, явно ещё недостаточно искупившего свою вину этой улыбки, то ли то, что эта улыбка предназначалась не ему, Тору.

И это было так глупо и неправильно. Разве Локи не имеет право быть счастливым? Но он ведь должен быть наказан! Пусть не он провёл во дворец ётунов в первый раз, но он привёл их потом. И он разрушил радужный мост. И он пытался убить его, Тора. И он напал на беззащитный Мидгард. И он несколько раз инсценировал свою смерть. И он сослал в Мидгард их отца. И он захватил обманом трон. В общем, он... он... Да почему же с ним так легко общаются все эти асы?! Впрочем, они ведь почти ничего не знают. Один отлично умел хранить тайны своей семьи.

С другой стороны, в наказание за свои проступки Локи уже достаточно долго сидел в темнице. Но он должен был сидеть там пожизненно! Локи ведь спас Джейн от Малекита. Но он сделал это лишь для того, чтобы притвориться мёртвым и сбежать! Локи не так уж и плохо управлял Асгардом. Но он вообще не имел права на трон!

Зато Локи спас всех этих асов. Он одумался, прилетел на Властителе и спас их всех. Без него они были бы мертвы. Без него Тор не справился бы. А ещё Локи всё ещё был его братом. И да, он определённо заслуживал быть счастливым.

Минутное странное желание ворваться в эту компанию и рассказать весёлым вельможам всю правду о злодеяниях Локи вспыхивает и сгорает, и рассыпается пеплом. Тор устало выдыхает. Пусть Локи совершил множество непоправимых ошибок. Пусть сейчас для всех асов и в особенности для сыновей Одина должно наступить время скорби. Но его брат всё равно имеет право на радость. Даже если для того, чтобы быть весёлым, ему необходимо избавиться от громовержца.

Со смирением приходит и принятие. Становится легче. И Тор бегло охватывает глазами обширный зал. Он уже собирается подняться со своего насиженного места, захватить с собой кубок и присоединиться к одной из весёлых компаний. Но что-то непонятное удерживает его на месте. Какое-то смутное ощущение. Ощущение неправильности. И Одинсон не может пересилить себя. Он опять переводит взгляд на Локи. И смотрит, и смотрит, и не понимает.

Он ведь вполне справедливо уже подумал о том, что даже в прежние времена таким беззаботным и открытым его брат был только с ним самим. Ну и с Фриггой, разумеется. И может быть, ещё с какими-нибудь близкими друзьями. Но точно не с первыми встречными, какими-то случайными, оказавшимися поблизости, пустыми вельможами. Ну вот, дожили. Теперь Тор мысленно оскорбляет свой народ. Может быть, братец его заколдовал?

В любом случае, такое, можно даже сказать, вызывающее поведение было непохоже даже на прежнего Локи. Не то что на нынешнего. И если даже предположить, что Лафейсон так легко и быстро смог вдруг переродиться и вернуться в прошлое, всё равно это было парадоксально. И неискренне. Совсем неискренне.

Возможно, это должно было утешить самолюбие Тора. Но это оскорбило его лишь ещё сильнее. Почему Локи предпочитает фальшиво любезничать и распинаться перед этими чужими ему асами, нежели попытаться как-то помириться с ним?

Хотя почему Локи должен пытаться как-то помириться, если и сам Тор мечется из стороны в сторону, не понимая, хочется ему обнять Локи или придушить его?

Норны, ну почему же всё так сложно? С каких это пор всё стало так сложно?

И почему сложно только Тору? Неужели же Локи не испытывает совершенно никаких переживаний? Громовержец мог бы сказать такое несколько месяцев назад. Но проведя вместе с братом пол сегодняшнего дня, Одинсон теперь был совершенно уверен в обратном. Локи вполне себе живой. И даже, похоже, всё ещё чувствительный, хоть и пытается это скрывать. Так почему же тогда теперь он совершенно бесчувственно раскидывается своими эмоциями? Наверняка, лживыми и неискренними. Как и весь Локи.

Стоп-стоп-стоп! Вроде бы, ведь Тор уже решил, что он не имеет права лезть к брату. Он не должен вмешиваться в его жизнь, оскорблять и осуждать его. Даже перед самим собой.

С другой стороны, разве их жизни не были связаны крепко-накрепко ещё с самого их рождения и, несмотря на все чудовищные противоречия, до сегодняшнего дня? И разве Тор не есть тот единственный, кто действительно имеет право вмешаться в жизнь младшего брата? Ведь нет у них больше ни матери, ни отца. Но по-прежнему есть они друг у друга. И что бы между ними не произошло, они всё ещё живы. И всё ещё на одном корабле, в одной лодке. А это хоть что-нибудь да значит.

И пусть всё уже никогда не будет, как прежде. Но Локи всё ещё на Властителе. И это даёт призрачный шанс. Рождает надежду. Это что-нибудь да значит.

И Тор вдруг улыбается. Локи не ушёл, и это главное. Пусть громовержцу так и не удалось поговорить с ним по душам. Пусть они так и не помирились окончательно. Пусть каждый из них всё ещё хранит в своём сердце обиду на второго, и в любой момент эта обида готова вспыхнуть и разгореться голодным, остервенелым пламенем вражды безо всякой даже веской на то причины. А всё-таки, куда лучше знать, что брат жив. Что он здесь рядом, живой, здоровый и тёплый. (Или, может быть, холодный, ётун же, как-никак.) В любом случае, так куда спокойнее. И гораздо правильнее.

И Тор наконец-то поднимается со своего кресла. Неожиданно легко, безо всякой тяжести и назойливых, дурных мыслей. Только он не берёт с собой кубок. И не высматривает больше глазами группу пошумнее и повеселее. Нет. Он вдруг решает, что достаточно уже в его жизни было пустых и праздных пиров, и, что перед завтрашним собранием куда важнее и правильнее будет хорошенько выспаться и окончательно привести в порядок свои мысли.

Не то чтобы богу грома был так необходим сон. Просто теперь ведь он царь. Настоящий царь. И в настоящем времени завтрашним днём ему было бы полезно решить, куда же асам проложить свой маршрут, и утрясти вопрос с ресурсами и переписью населения Властителя. А ещё поддержать своих подданных, если вдруг кто-то, постеснявшийся подойти к нему на пиру, обратится за помощью завтра. Так что у него уж точно нет права валяться в своей каюте с головной болью. А Локи пусть повеселится немного. Он ведь сегодня правда заслужил.

Поэтому Тор просто идёт мимо всех до сих пор оставшихся в кают-компании асов. И улыбается на все обращённые к нему приветственные слова. И проходя мимо брата, он искренне улыбается и ему тоже. Локи отчего-то не обращает на него ни малейшего внимания. Это немного обидно, конечно. Но Тор легко прощает и это. Подумаешь. Пусть младший брат веселится. Заслужил ведь. Спас их всех и действительно заслужил.

Но какого же было изумление Тора, когда он наконец вышел в коридор и огромными глазами уставился прямо на... Локи.

Лафейсон одиноко сидел на полу Властителя. Он снял пиджак, разрушив целостность своего мидгардского костюма и оставшись в одной лишь слишком свободной для него белой рубашке, противопоставленной чёрным брюкам, но отлично сочетающейся с бледностью его лица. Пиджак теперь лежал на полу, и Локи сидел на нём, привалившись правым боком к стене коридора, спиной к только что вышедшему из двери Тору.

Пальцы левой руки мага машинально выводили какие-то замысловатые узоры на ткани его же собственного, лежащего на полу пиджака. Весь Локи был каким-то задумчивым, тихим и печальным. И слишком бледным, словно бы прозрачным или, возможно, призрачным. Он даже не сразу обратил внимание на открывшуюся прямо позади него дверь. Может быть, маг так и продолжил бы сидеть на полу в некоторой прострации и выводить непонятные узоры, если бы Тор, совершенно сбитый с толку, вдруг не подал бы голос.

— Локи? — нерешительно позвал он.

Маг вздрогнул и развернулся так, что теперь опирался на стену не боком, но спиной. Он удивлённо уставился на Тора. И как будто бы собрался встать на ноги, но так и не набрал на это достаточного количества сил. И так и остался сидеть на полу, опустив взгляд вниз.

Тор постоял над ним несколько секунд и, наконец, не нашёл ничего правильнее, кроме как тоже опуститься и присесть прямо на пол, рядом с братом. Локи чуть поморщился.

— Тор, здесь очень грязно. По этому полу совсем недавно прошлись сотни асгардских ног в нечищеных сапогах.

Громовержец не смог сдержать улыбки. Столько времени уже прошло, столько всего изменилось, а этот парень, несмотря ни на что, продолжает его наставлять.

— Тебя это не остановило.

— Я положил свой пиджак.

— И теперь он грязный.

— Как видишь, меня это не остановило.

— Локи... — Тор начал говорить и запнулся, сообразив, что вообще уже ничего не понимает.

— Именно такое имя мне дал твой отец.

— Наш отец, брат. Что ты здесь делаешь? — всё-таки собрался с мыслями громовержец.

— Сижу. Мне кажется, мы это уже выяснили.

— Да, конечно. Но я только что видел тебя на пиру. Ты, кажется, веселился.

— Ах, это...

Локи замолчал, и меньше, чем через минуту, дверь в кают-компанию распахнулась. Оттуда вышел довольно ухмыляющийся маг. Пиджак был при нём, лишь верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, обнажая изящную шею. Трикстер с вызовом уставился на сидящего у его ног громовержца.

— Ну здравствуй, братец, — насмешливо произнёс он.

Тор удивлённо замотал головой, переводя взгляд с одного брата на другого. Оба Локи были словно бы противоположностями друг друга. Один, бледный и тихий, сидящий напротив Тора, был каким-то странно нереальным, призрачным, будто бы сбежавшим из какой-то таинственной волшебной сказки. Второй был насыщенным и вздорным, надменным и насмешливым; он только что покинул пир.

Они были настолько разными, что на секунду Тор даже предположил, что вот сейчас из-за угла коридора появиться третий Лафейсон, который будет совмещать в себе двух первых, который и будет настоящим. Но из-за угла никто не вышел. А призрачный Локи, тот, который сидел напротив него, вдруг неожиданно произнёс, почти прошептал:

— И как ты думаешь, кто из нас настоящий, брат?

Происходящее начало напоминать Тору какой-то странный сон. Тем не менее, Одинсон ещё раз внимательно посмотрел на каждого Локи. И, несомненно, тот тип, стоящий над ним и насмешливо ухмыляющийся, был настоящим трикстером. Он был действительно похож на Лафейсона. Конечно же, именно он был абсолютно реальным. Вот только почему-то призрачный Локи из сказки внушал Тору гораздо больше доверия.

И подумав ещё несколько секунд, Тор понял: если бы кто-то сейчас предложил ему выбрать настоящего Локи, он точно выбрал бы именно его. Даже если за ошибку Одинсона бы предали смерти.

Откуда взялась эта иррациональная уверенность, Тор понятия не имел. Может быть, это было предчувствие. А быть может, призрачный Локи просто околдовал его какими-то своими чарами. Впрочем, к чему Тору было об этом знать? Наверное, это было не так уж и важно.

И Тор потянулся к руке сидящей напротив него фигуры. Чтобы коснуться ткани его белоснежной рубашки или же, в случае ошибки, развеять иллюзию. Но дотронуться до брата Тор не успел. Его одёрнуло резкое восклицание, вырвавшееся из губ стоящего трикстера.

— Значит, выбираешь его, братец? Ты уверен? Уверен?! Тогда тебе придётся ответить за свой выбор!

Маг переменился в лице. В руке его внезапно появился боевой кинжал. И Локи стремительно, с остервенением бросился на Тора. Громовержец успел лишь ахнуть от неожиданности и заслонить лицо рукой. Только Локи целился не в голову. Кинжал легко вошёл прямо в грудь бога грома. Локи безжалостно пронзил брата в самое сердце.

В расширенных зрачках бога грома промелькнул страх. А ещё ярость. Он был готов почувствовать страшную боль. Был готов выдернуть кинжал из груди и броситься на Локи. И победить предателя. И заковать лжеца в цепи, раз уж без этого невозможно.

Он просто ещё не успел понять, что такая рана, да ещё и нанесённая магическим кинжалом, вероятнее всего, будет смертельной.

Только ничего не произошло. Кинжал, легко прошедший сквозь плоть, не принёс с собой боли. И кровь не текла из раны. И раны не было. Потому что не было никакого кинжала. И не было нападавшего. Иллюзия от прикосновения к Тору замерцала, расплылась и испарилась. И никакого надменного трикстера больше не было.

— Ты угадал, — слабо улыбнулся призрачный Локи. Настоящий Локи.

Теперь Тор отлично видел, что этот Локи настоящий. Почти вся таинственность внезапно спала с его сидящего на полу младшего брата. Осталось лишь его странное местоположение. И он почему-то всё ещё был странно притихшим. А впрочем, в глазах мага уже плескались озорные искорки.

— Что братец, испугался? — усмехнулся он.

Тор тяжело выдохнул. Испугался. Это ещё слабо сказано. И да, он был в ярости. Ну, не то чтобы прямо в ярости. Праведный гнев почему-то быстро сошёл на нет. Злиться, ссориться и опять ругаться совсем не хотелось. В конце концов, кто-то ведь должен был разорвать этот порочный круг.

— Какая же ты зараза, — только и пробормотал громовержец.

Локи опять усмехнулся.

— Но согласись, брат, что без меня ты бы давно уже покрылся пылью и пришёл в негодность. И как минимум, без меня тебе было бы жутко скучно. — Тор лишь покачал головой. — И как же ты догадался? — вдруг искренне поинтересовался трикстер. — Разве моя иллюзия не была идеальной?

— Твои иллюзии правда похожи на тебя, как две капли воды, — задумался Одинсон. — Но ни одна из них не может сравниться с тобой настоящим. — Кажется, это было чуть-чуть неловко. Заметил это даже Тор и немного стушевался. Впрочем, язвить тоже слегка смущённый Локи не стал. — И когда же ты ушёл? — поторопился перевести тему громовержец.

— Наверное, около часа назад.

— Так значит, последние пол часа жизни я зря пялился на твою иллюзию?

— Видимо. Но думаю, с тебя не убудет. Тебе ведь ещё предстоит мозолить этот мир не одну тысячу лет. А с чего ты вообще на меня пялился? — спросил Лафейсон с лёгкой усмешкой и вопросительно поднял брови.

— Да так, — замялся громовержец. Локи прищурился, но, очевидно, не обнаружил во взгляде у брата какой-то важной тайны, которую было необходимо выведать. — Лучше скажи, почему ты ушёл?

— Ты ведь знаешь, я никогда не любил все эти шумные пиры. И я не собирался становится жертвой какого-нибудь обезумевшего пьяницы.

— Будто бы кто-то из асов смог бы тебе навредить.

— Ты, — просто отвечает Локи и пожимает плечами.

Тор хмурится, но, что возразить, не находит.

— Значит, ты ушёл. Но зачем ты оставил свою иллюзию?

— Для тебя. — Тор опять недоумённо хмурится, и Локи поясняет: — Я хотел просто спокойно уйти, чтобы остаться в одиночестве, понимаешь? А ты, заметив мой уход, вероятно, пошёл бы за мной. Из чувства братской солидарности или же из-за твоего ко мне недоверия. — Тор сурово сводит брови, будто бы понимая что-то важное, и Локи печально улыбается. — Вижу, что я подкинул тебе почву для размышлений, брат. Но можешь не беспокоится понапрасну. Я совершенно чист перед тобой. И собирался уйти лишь для того, чтобы отправиться спать.

— Но в таком случае, что ты делаешь тут? — искренне удивился Тор.

— А это, брат мой, презабавнейшая история. Представь себе только, прихожу я в свою кровную каюту, а там монстр. Твоя жуткая тварь дрыхнет в моей постели, Тор!

Несколько секунд громовержец не понимал, о чём говорит его брат. А затем догадался и едва удержался от улыбки.

— Ты про Халка что ли?

— Как монстра не назови, сути его не изменишь, — отрезал Локи, поджав губы.

— Ты его боишься? — вдруг удивлённо подметил Одинсон.

— Если посмеешь ещё раз сказать подобную чепуху, я не погнушаюсь пронзить тебя кинжалом. И на этот раз настоящим.

— Тогда почему же ты не разбудил и не выгнал его?

— Брат, ты всё-таки неисправимо туп. Сам подумай, что это животное сделало бы с нашим кораблём, если бы кто-то посмел его разбудить.

— Тут ты прав.

— Кстати, полагаю, его мы тоже должны кормить. Иначе он, того и гляди, совсем озвереет от голода.

— Ты, брат, конечно, прав. А всё-таки ты его боишься.

— Полная чушь.

Конечно, чушь. Ведь не признаешься же Тору, что при виде второй личности Беннера, Локи весь холодеет. Его трясёт. Потому что он знает. Потому что он помнит. Помнит, как каждая косточка его тела ломается при очередном ударе об землю. Помнит, как открывается одно за другим внутренние кровотечения и без того недавно изрезанных инструментами читаури органов. Помнит, как крошиться его череп, а перед глазами встаёт кровавая пелена.

Тор не может об этом знать. Его могучий брат появился лишь тогда, когда Локи уже лежал поверженный, вдавленный в пробитый его же собственным телом пол. И, разумеется, громовержца совершенно не заинтересовало, что должен был пережить его брат, асгардский бог, чтобы смирно лежать перед своими врагами и быть не в силах даже пошевелиться.

Невероятно быстрая божественная регенерация, конечно, смогла за считанные минуты излечить смертельные травмы. Но воспоминание о чудовищной боли и о пережитом ужасе были вполне реальны до сих пор.

Впрочем, было не только это. Было ещё нечто отдалённо напоминающее чувство благодарности. Странно, правда? Но в этом нет ничего удивительного. Потому что разъярённый Халк — первое воспоминание Локи. Ну, то есть это первое после очередной нескончаемой пытки Камнем Разума настоящее воспоминание, принадлежащее лично Лафейсону. Не затуманенное и не спутанное. Это, несомненно, его воспоминание.

Бушующий зверь, сам того не понимая, своей нехилой встряской и жестокими ударами помимо причинённой боли смог сделать нечто действительно стоящее. Он буквально выбил Таноса или, скорее, его верного советника Эбони Мо из головы мага. Он случайно разорвал нерушимые путы Камня Бесконечности, намертво оплетавшие сознание ётуна. Он вернул Локи.

— Да Беннер твой сам меня боится, — вдруг заявляет Лафейсон после недолгого молчания. Последнее слово ведь должно быть за ним.

— Беннер, может быть, и боится тебя. А ты боишься Халка, — не сдаётся Тор.

— Зато тебе следует бояться нас обоих, — огрызается трикстер.

Тор мог бы, конечно, это оспорить. Да только отчего-то не хочется. Он лишь усмехается по-доброму и качает головой. Его младший брат неисправим.

— Почему же ты тогда не пошёл в любую другую каюту? — переводит тему громовержец.

— Насколько я знаю, все каюты Властителя уже заняты асами и революционерами с Сакаара. А я не собираюсь ютиться вместе со всяким сбродом. Я, в конце концов, бог.

— Ты неисправим, брат, — всё-таки замечает Тор.

— Скажи спасибо, что я просто не выбросил их из каюты.

— Кстати, почему? — удивляется Одинсон. — Знаешь, это было бы как раз под стать твоему несносному характеру.

— Просто, — Локи пожимает плечами. — Я ведь сейчас вроде как в образе героя. И, видишь ли, мне отчего-то захотелось растянуть это амплуа. Кто знает, какие привилегии это может принести в будущем.

— Ясно. И всё равно не понимаю, отчего же ты здесь сидишь? Почему просто не вернулся на пир?

— Я уже говорил тебе, что не люблю все эти шумные попойки.

— Но тогда... — Одинсон на минуту задумался. — Раз уж ты оказался в такой ситуации, почему ты просто не телепортировался куда-нибудь? Ты ведь сегодня уже был в Мидгарде. Почему не захотел перенестись туда, чтобы переночевать? Я даже уверен, что там у тебя где-нибудь припрятан целый дом.

— Здравая мысль, брат. Но, видишь ли...

Тессеракт.

Использовать безграничную силу Камня Бесконечности, заключённого в древний артефакт, чтобы переместиться в любую точку галактики, переночевать в номере дорогущего отеля, в царских покоях дворца или же в избушке посреди дремучего леса. Заманчиво звучит, не правда ли? И конечно же, эта логичная мысль немедленно посетила голову бога обмана, как-только он обнаружил в своей каюте вторую личность Брюса Беннера и выскочил из неё с бешено колотящимся сердцем. Однако воспользоваться этой идеей Лафейсон так и не решился. И было на то целых две причины.

Первая причина была глупой, детской и иррациональной. Совершенно нелогичной и необоснованной. Просто Локи не хотелось покидать Властитель. Он и сам не мог понять, почему. Отношения с братом не слишком-то заладились, да и какую-либо выгоду от соседства с обнищавшими асами получить было нелегко. А всё-таки что-то по-прежнему удерживало трикстера на корабле, не позволяя ему исчезнуть даже на несколько часов. Какое-то давно позабытое чувство защищённости, которое не удалось спугнуть даже, безусловно, опасному в гневе Тору.

И ещё непривычное, но необычайное, до боли приятное ощущение тепла и какой-то правильности. Как будто бы Локи наконец-то нашёл своё место.

И, конечно же, это всё глупости и ребячество. Но магу ужасно хотелось продлить эти чувства, хотя бы ненадолго. Ему хотелось ещё чуть-чуть почувствовать себя живым. А на этом корабле, впервые за долгое время, ему это удалось. Даже врать себе не приходилось.

Вторая же причина была весомой и неоспоримой. А ещё она давала повод для многих неприятных размышлений.

Дело в том, что, когда Локи сегодня достал из пространственного кармана Тессеракт, он почувствовал мощный выброс энергии. Не мог не почувствовать, это ведь Камень Бесконечности. Но мельком он обратил внимание и на кое-что другое. Сначала трикстер не придал этому особого значения, но теперь, найдя время для размышлений, он понял, что сделанное им открытие имеет большой вес.

Как только Тессеракт оказался на свободе и послал магическую энергию во все стороны бесконечных галактик, на его зов откликнулись. Локи явственно ощутил присутствие посторонней энергии, чужой магии. Кто-то определённо пытался нащупать своей магией куб и определить его положение в пространстве. И Лафейсон даже знал, кто именно. Знал, но думать об этом не было сил. Просто не было сил.

Локи не был трусом. Он был осторожным, предусмотрительным, благоразумным, практичным, расчётливым, рассудительным и прагматичным. Жизнь сделала его хитрым, коварным, обманчивым, лживым и непостоянным. Проще говоря, он был политиком. Хорошим политиком.

Но трусом Локи никогда не был.

А теперь боялся. До пересохшего рта, до дрожи кончиков пальцев, до боли в животе и тошноты боялся.

Но ведь Танос не сможет выследить их корабль, верно? В конце концов, они не стоят на месте, а летят по безграничному космосу. На данный момент даже без определённого маршрута и направления. Конечно, как бы Титан не старался, ему не выследить Властитель, ему не отыскать Тессеракт, ему не найти Локи. Никогда. Нужно только потерпеть и не доставать больше Тессеракт, не давать повода. Если куб не будет выбрасывать такое большое количество энергии, отследить их будет уже невозможно. Они будут в безопасности.

Поэтому-то Локи твёрдо решил не использовать больше Тессеракт без крайней нужды. Так, на всякий случай.

— Видишь ли... — продолжил маг после недолгого молчания. — Как раз потому, что я уже был в Мидгарде, я больше не смогу попасть туда сегодня. Долго ещё не смогу попасть. Не рассчитал свои силы. Мне и так едва хватило концентрации, чтобы перенестись обратно на корабль.

— Так вот оно в чём дело! Силёнок не хватает. А я-то думал, мой брат всё ещё на корабле из-за искренней любви ко мне и преданности асгардскому народу. Или в крайнем случае, из-за жажды власти.

— Твои попытки шутить огорчают меня, брат мой, — наигранно вздохнул Локи. — Острый язык отнюдь не всегда означает наличие острого ума. Думаю, ты должен это знать.

— С таким характером можно было бы хоть красивее быть.

— Я бы уподобился барышне, какую ты, видимо, хотел оскорбить своим однобоким и ущербным высказыванием о внешности, и дал бы тебе пощёчину. Но, к сожалению, животных бить нельзя. Тем более больных.

— Поражаюсь твоему таланту. Даже не нужно притворяться дураком.

— Знаете, ваше величество, мне нет смысла с вами спорить. Вы, как и всегда, лидер во всём. Особенно в своём постоянстве и скудоумии.

— Если ты хотел задеть меня, брат, пойми: где тебя обучали, я преподавал.

— Брат, — Тут Локи не выдержал и фыркнул. — И с каких же пор для разговора со мной ты используешь заученные мидгардские фразы? Уж поверь мне, умнее это тебя отнюдь не делает. Ты, видимо, запамятовал, так я тебе подскажу: учились-то мы с тобой в одной школе.

— Ладно, Локи, сдаюсь, ты победил, — усмехнулся Тор.

— То-то же. Не спорь с богом хитрости, дорогой брат.

— А тебе, братец, не стоит угрожать богу грома.

— Что ты, я и не собирался обижать тебя, брат. За меня это уже сделала мать-природа.

— Сдаюсь, Локи, сдаюсь, — поднял руки громовержец.

— Отлично. Но, прежде чем я тебя прощу, признай, брат, на самом деле ты считаешь меня красивым.

— Самым красивым. Ты просто ослепляешь весь этот мир своим сиянием, — усмехнулся Одинсон.

Лафейсон победно улыбнулся. На несколько минут братья замолчали. И это была на удивление уютная тишина. Без глупых беспочвенных обид и тяжёлого недопонимания. Просто спокойная, домашняя, родная какая-то тишина. Но вдруг громовержец спохватился:

— Так получается, ты остался без каюты, и у тебя не было никакого места, чтобы переночевать? Почему же ты хотя бы не подошёл ко мне? Рассказал бы мне всё.

— Я посчитал, что это будет ниже моего достоинства, — вздёрнул голову Локи.

— Ага, и поэтому ты жмёшься тут в одиночестве под дверью. Лишь бы не уронить достоинство, — усмехнулся Тор.

— Осторожнее в высказываниях, брат, — предупредил Лафейсон. — И, поверь мне, я замечательно и вполне комфортно сидел, до того, как тут появился ты.

— А всё-таки, обратись ты ко мне, мы бы уже давно могли решить этот вопрос. К примеру, — Громовержец на минуту задумался, но вскоре просиял. — Ты можешь пойти спать со мной. Ну то есть в мою каюту, — отчего-то слегка смущённо предложил Тор.

— Признаться честно, я уже был у тебя, — вдруг усмехнулся трикстер. — И даже опробовал твою постель. И знаешь, мне она показалась больше и удобнее моей собственной.

— Ох, Локи, глупости. Это всё твоя беспочвенная зависть, — беззлобно улыбнулся Тор.

— А может быть, это всё-таки твоя потребность обладать всем самым лучшим? — усомнился Локи. Но тоже шутливо и беззлобно.

— В конце концов, каюты мы себе выбирали случайно. И ты отлично это знаешь. Но раз ты уже был у меня в каюте, зачем вернулся сюда?

— Всё просто. Я представил себе, что будет, если я вдруг засну на твоей койке. Какое-то время я, безусловно, буду счастливо и безмятежно спать. А затем, посреди ночи или уже под утро, вдруг появится мой в хлам напившийся старший брат. И уляжется на свою кровать, а если быть точнее, прямо на меня. Что со мной будет дальше, я представлять не пожелал.

Братья переглянулись и неожиданно для себя одинаково фыркнули.

— И с чего у тебя такое плохое мнение на мой счёт, брат? Как видишь, я практически не пил и совершенно трезв.

— Сужу по опыту предыдущих лет, — пожал плечами Лафейсон. — И надо сказать, твоя вменяемость и адекватность после пира с большим выбором дорогущих вин, лично отобранных Грандмастером со всех галактик меня впечатляет. С чего такая надёжность?

— Сам не знаю, — улыбнулся Одинсон. Но тут же посерьёзнел. — Я ведь теперь вроде как царь. Не думаю, что в моём положении... Ну то есть... я имею в виду...

— Я понял, брат. Это достойное решение. Но вот красноречием ты по-прежнему не отличаешься. А ведь это важное качество для монарха.

— Ладно тебе, — отмахнулся Тор. — Зато какую речь я сегодня забацал, а?

Он довольно заулыбался, и Локи тоже не смог сдержать ответной улыбки.

— Не без моей неоценимый помощи, — всё же заметил он.

— Ну прямо уж. А впрочем, ты прав, — неожиданно согласился громовержец. — Спасибо, брат, правда. Ты, кажется, не дослушал, но я сегодня тебе говорил, что рад тому, что ты здесь.

Локи оценивающе поглядел на брата. Возможно, даже чуть дольше, чем следовало.

Тор похоже говорил совершенно искренне. Ни грамма презрения не было в его голосе. Ни капли насмешки не плескалось в его чистом, непривычно взрослом и обременённом тяготами взгляде. И тогда Локи вдруг решился. Не то чтобы даже решился. Скорее он просто не успел подумать. И выпалил, не потрудившись даже скрыть детскую обиду в голосе:

— А мне показалось, что всё было совсем наоборот. Ты был удивлён. Но испытал ты не радость. Скорее уж чувство долга, вымученную благодарность, дань былой привязанности... — И это было уже слишком. Этого было более, чем достаточно. Но неожиданно с нескрываемой горечью маг выложил самую свою страшную, самую потаённую мысль. Просто потому, что Тор смотрел так искренне и так... просто потому, что Тор слушал. — А ведь когда-то ты любил меня, брат! Но теперь-то я этого, конечно, не заслуживаю.

И так просто, глупо и безвкусно Локи выложил свою величайшую тайну, единственную свою правду. Обнажил душу. Буквально распорол свою грудь, вырвал сердце и бросил его на пыльный пол на всеобщее обозрение, под чужие бесчувственные взгляды.

А в следующую секунду Локи проклял весь этот хелев день, этого бесчувственного дурака Тора и, конечно же, себя. Надо ведь было ещё умудриться весь день вести себя, как жалкий, нашкодивший щенок. Ожидать прощения, поощрения и похвалы. Или может быть, слов любви? А быть может, он ждал, когда его погладят по головке и почешут за ушком?

Всё это навевало рвотный рефлекс. И было, конечно же, смешно. Только Локи не засмеялся. Сил хохотать над самой большой своей потаённой болью не было. Да и откуда им было взяться?

Впрочем, не смеялся и Тор. Но взглянуть на него Лафейсон больше не мог. Маг поднялся на ноги, не глядя на громовержца. И Одинсон последовал его примеру.

— Пожалуйста, Тор, уходи, — тихо проговорил Локи, чувствуя на себе пристальный взгляд громовержца. Лафейсон не знал, почему брат ничего не отвечал на его слова. Может быть, Тор едва сдерживал презрительную насмешку. А может быть, ему просто было стыдно. Ведь разве можно что-то возразить на правду? На страшную правду для брошенного ребёнка и на незначительную деталь в жизни всеми любимого и уважаемого наследного принца. Царя. — Я сказал глупость. Ты доволен? Теперь ты победил. Я сдаюсь. А сейчас уходи. И оставь меня в покое. Прошу тебя, — почти прохрипел трикстер.

Это было почти унижение. И Локи был готов выхватить кинжалы и броситься в бой. Бездумно и яростно. Даже если бы это было последнее сражение в его жизни. Да, было бы хорошо, если бы это была его последняя битва.

Только он никогда так не сделает. Потому что он сам выдал величайшую тайну. Потому что Тор в его слабости нисколько не виноват. И потому что он никогда не смог бы убить Тора. Ранить, предать, бросить... всякое случалось в жизни. Но не убить. И это, пожалуй, единственное, в чём он уверен.

— Хорошо, — вдруг задумчиво проговорил Одинсон. — Ты прав. Я пойду. Думаю, пора идти спать, на завтра ведь ещё собрание назначено.

И только тогда Локи понял, что до этого момента он всё ещё продолжал на что-то надеяться. Сам не знал на что. И всё-таки надеялся, верил и ждал. Где-то в глубине души. И вот теперь всё было кончено. Всё разбилось. Вдребезги. И склеивать, очевидно, было слишком поздно.

— Да. Что ж, спокойной ночи... брат, — выдавил Локи.

А затем всё-таки не удержался и взглянул на Тора. И так и застыл. Одинсон улыбался искренне-искренне, а в его глазу скакали то ли смешинки, то ли чёртики (как выражались порой мидгардцы).

— Я-то спать пойду. А вот ты можешь мне спокойной ночи не желать. Прямо сейчас, по крайней мере. Ты ведь со мной идёшь, — довольно заявил громовержец.

— Что? — совершенно опешил Локи.

— Любить тебя буду, недолюбленный ты мой остолоп, вот что, — усмехнулся Тор, даже не заботясь о том, как прозвучит эта фраза. — Ты ведь у нас герой. И без каюты остался. А спать тебе где-то надо. И уж точно не на полу. Потому что ты всё-таки мой брат... и потому что я тебя люблю.

Локи распахнул глаза. И, наверное, даже открыл рот. А Тор не обращал на это внимания. Он просто глядел на своего глупого младшего брата с тёплой улыбкой и продолжал говорить.

— Когда ты этого заслуживаешь и когда десять раз не заслуживаешь. Просто так, понимаешь? И не говори больше таких глупостей, пожалуйста. Мы с тобой ссорились, ты пытался меня убить и несколько раз предал, и инсценировал свою смерть, вдобавок. И я до сих пор ужасно злюсь, когда об этом думаю. И особенно, когда думаю о твоём походе на Мидгард. Это больно, это разочаровывает. Это подрывает доверие. А твоё поведение меня до сих пор раздражает. Ну вот, кажется, и всё... Но я по-прежнему люблю тебя, дурачок. Пусть это стало немного труднее. И пусть теперь мне надо порой напоминать себе, что ты мой младший брат, чтобы не прикончить тебя ненароком. Пусть. Это ничего не меняет... Нет, по правде, это меняет многое. Но это не может отменить и перечеркнуть мою любовь к тебе, брат. Ясно?

— Ясно..? — неуверенно пробормотал Локи, с какой-то вопросительной интонацией.

Кажется, ему вдруг захотелось плакать. Но он, к счастью, ещё не так низко пал. Поэтому маг лишь заморгал, облизнул губы, собрался что-то сказать и... замолчал. Потому что мыслей больше не было и... Любит... любит... любит.

— Тор, — Локи поднял подавленные, неверящие глаза на громовержца и встретился с его тёплой, родной улыбкой... И вдруг стало легко. Лафейсон вдохнул полной грудью, расслабляясь. На губах его медленно расцветала весёлая улыбка. — Спасибо за твою трогательную речь, брат. Я всегда знал, что ты мой фанат.

— Ну тебя, — улыбнулся Тор и хлопнул Локи по плечу. Маг не отстранился. — Пойдём? — спросил громовержец, и трикстер согласно кивнул.

— Дела... — пробормотал громовержец. А дела действительно были нешуточные. — Но ты ведь колдовать умеешь!

— Знаешь, брат, о тебе я могу сказать лишь одно: ты удивительно всесторонне... — распинался Локи, — недоразвитый индивидуум!

— Эй! С чего это?

— Я тебе уже третий раз повторяю: такая магия мне не доступна. Или может быть, тебе просто нравится слышать о том, что я чего-то не умею?

— Ну, ты ведь достал нам одежду.

— Да. И для этого мне пришлось телепортироваться в Мидгард, на что я потратил всю свою концентрацию. У меня силы, в отличие от твоих мозгов, не резиновые.

— А как же твои иллюзии?

— Иллюзия — это искажение реальности, ошибка восприятия. Они не материальны, Тор.

— Но ты же умеешь доставать свои кинжалы из ниоткуда. Они-то уж точно вполне себе реальны. И похоже, отравлены или заколдованы: когда ты в прошлый раз ударил меня своим ножом, шрам заживал целую неделю, — не сдержавшись, пожаловался Одинсон.

У Локи даже хватило совести слегка пристыженно отвести взгляд. Впрочем, он тут же испортил впечатление своим язвительным ответом:

— Брат, не глупи. Одно дело призвать из собственного хранилища в разрыве пространственного континуума почти невесомые магические кинжалы, на которые уже наложены специальные заклятия верности. И совсем другое — пытаться протащить через всю Вселенную громоздкую, крупногабаритную, минимум шестидесятикилограммовую кровать!

— Дела... — повторил громовержец.

А дела их, собственно, состояли в том, что бог грома, пригласивший младшего брата ночевать в свою каюту, совершенно забыл о том, что койка в его комнате лишь одна. Правда, двуспальная, но предлагать богу обмана разделить с ним ложе Тор не спешил. Это было чревато последствиями в виде очередного покушения. А получить ещё одну дырку в живот от кинжала Лафейсона громовержец вовсе не хотел.

— В таком случае, я полагаю, нам остаётся лишь определиться, кто будет спать на кровати, а кто на полу, — пожал плечами трикстер.

— Ну, тут всё просто. Моя каюта — моя кровать, — заявил бог грома.

— Подожди, брат, не так быстро. Ты совершенно забываешь о законах гостеприимства. По правилам этикета всё самое лучшее достаётся именно гостям, — возразил бог хитрости.

— Зато я старше... А, нет, ладно, всё, проехали.

— Ну что же, ты научился не наступать на одни и те же грабли, как говорят твои излюбленные мидгардцы, — фыркнул Локи. — Но у меня есть для тебя ещё один аргумент. Ты сегодня уже был в выигрыше: первый занял душевую. А ещё я помогал тебе накрывать на стол, несмотря на то, что эта работа уж точно не для богов. И я помог тебе сказать речь. Так что ты за один только день оказался мне кругом должен. Так верни же свой долг, брат! Принеси себя в жертву! — пафосно заключил маг.

— Как будто бы даже честно, — расстроено пробурчал Тор.

— Отлично. Я рад, что мы друг друга поняли.

— Хоть подушкой поделись... И плед я возьму.

— Так уж и быть, — сдался Локи.

— И не важничай тут, не то выгоню тебя — пойдёшь в коридор спать.

— Я переживаю за тебя, брат. Не упади случайно с уровня чрезмерного самомнения на уровень развития твоего интеллекта.

— Знаешь, Локи, а я ведь по-прежнему твой старший брат. Могу и ремня дать, — пригрозил громовержец.

— Посмотрел бы я на это! — откровенно усмехнулся трикстер.

— Я ведь серьёзно, — предупредил Тор, потянувшись к ремню на своих джинсах.

— Кстати, — вдруг заметил, похоже, ничуть не впечатлённый бог хитрости, — а ведь у нас, в Асгарде, никогда не было ремней. Откуда же ты это взял, брат? Подружка твоя мидгардская тебя воспитывала? — усмехнулся он, многозначительно поведя бровями.

— Не говори глупостей! — покраснел Тор. — Я просто слышал, как Клинт спорил с Наташей по поводу методов воспитания его детей.

— Ах, ну разумеется. Не волнуйся так, брат. Я тебе верю.

— Локи, ты попросту невыносим!

— И тем не менее ты меня любишь, — вдруг с улыбкой произнёс Локи. Он говорил с утвердительной интонацией, но громовержец догадался, что брат его спрашивает.

— Всегда, — серьёзно заверил Одинсон. — А теперь давай-ка ляжем спать.

Тор стянул со своей койки покрывало и начал расстилать его на полу, неподалёку от кровати.

— Да, думаю пора, — кивнул Лафейсон и присел на свою новую постель. — Постой-ка, Тор, а кто будет убирать столовую после сегодняшней пышной трапезы?

— Разве я об этом не говорил? А, ты, наверное, уже ушёл и не слышал. Сегодня все пойдут отдыхать, а завтра уборкой займётся прислуга. И некоторое воины, которым по жребию выпадет им помогать.

— Спасибо, что хоть тут не стал меня мучать.

— Не беспокойся. Ты мне ещё пригодишься в другом... Брат?

— Да?

— А ты... ты ведь не собираешься... уходить?

Вопрос прозвучал как-то неуверенно, почти робко. Конечно, ведь Тор понимал, что он ступает на скользкую тропинку.

— Я... — начинает Локи. И осекается.

И удивлённо замирает. Потому что он совершенно не представляет, что сказать. И ведь одно дело — выбирать между правдой и ложью, между честным, развёрнутым ответом и уклончивым, скрытным. Но совсем другое — самому искренне не знать о своих же планах.

Конечно, Локи уже решил для себя две вещи. Во-первых, покидать корабль ему не хочется. Ох уж эти сантименты. А во-вторых, ему нельзя больше использовать Тессеракт. Сейчас это слишком опасно. Перемещаться же без помощи Камня Пространства — дело нелёгкое.

Но вот что думает по поводу желания Локи остаться его брат? Да и что сам трикстер будет думать уже через несколько дней своего безвылазного пребывания на Властителе? Не надоест ли ему скучное и однообразное перемещение по бескрайнему космосу? Сможет ли он ужиться в замкнутом пространстве с Тором, времена дружбы и лёгкого общения с которым остались далеко позади? (А может быть, они были и впереди?)

Да и сможет ли Локи смириться со своей второстепенной ролью и смиренно наблюдать за тем, как народом, которым недавно управлял он сам, будет руководить Одинсон? И как сложатся отношения горе-завоевателя и обманутых им асов?

Вопросов и непродуманных моментов было много. Слишком много для щепетильного во всех своих решениях мага. Поэтому, что отвечать, он не знал.

Но к счастью, Тор заметил смущение младшего брата, и угадал его мысли. По крайней мере, одну из них.

— Ты не подумай, я спрашиваю вовсе не потому, что хочу от тебя избавиться, брат, — заверил он. — Я просто тут подумал... — Это была уже серьёзная тема, ответственное предложение. Но Одинсон ещё раз посмотрел на сидящего на его койке Локи и всё же решился. Пусть он будет последним обманутым лопухом. Видимо, такая уж у него судьба — доверяться и каждый раз быть обманутым. Но не предложить громовержец не мог. Несмотря ни на что, не мог. — Ты встанешь вместе со мной у трона, брат?

Трикстер изумлённо уставился на бога грома. Недоумённо нахмурился, внимательно всматриваясь в выражение его лица. Но Тор не насмехался, это предложение явно не было издевательской шуткой. И да, конечно, Локи всё ещё называл себя принцем и сидел на пиру по левую сторону от брата. Но это совсем другое. Одно дело жалеть расставаться с излюбленным титулом, представлять себя в мыслях советником царя, следовать заученному этикету и продолжать играть роль принца, чтобы не путать и не смущать несведущих о большей части его злодеяний асов.

И совсем другое — получить прямое предложение встать у трона, взять бразды правления. Неужели этот дурачок серьёзно? Допускать Локи к власти, пусть и на второстепенных ролях, после всего, что он сделал? Более глупого и неосторожного решения даже от Тора ожидать было трудно. Да это ведь, как минимум, небезопасно. Слишком очевидный повод для неравнодушного к захвату власти полуётуна.

Конечно, Локи никакую власть захватывать не собирался. Давно прошли те времена. Он знал это очень хорошо. Но откуда это мог знать Тор? Он о намерениях скрытного младшего брата мог лишь догадываться. Слепая вера в невинность лжеца, по-прежнему безграничное, хотя и подорванное доверие предателю. Как это глупо.

И в то же время, как же это приятно. И сердце Локи сжимается от тоски. И он хочет сказать брату, что, конечно же, он согласен. И заверить, убедить Тора в том, что он не ошибается, что ему больше не придётся жалеть об очередном шансе, подаренном младшему брату. Локи хочет пообещать, что он больше никогда не предаст: теперь нет ни единой причины. Локи хочет поклясться в том, что ему можно доверять, что он готов бескорыстно помогать брату нести бразды правления. И Локи хочет, чтобы Тор знал о том, как он благодарен за эту глупую, но такую приятную веру в его способность на исправление.

"Видно, мой брат не такой уж пропащий". Как же легко втереться к тебе в доверие, Тор. И как же тепло от этого на сердце.

Но вместо всех важных и необходимых слов, которые так хочет сказать Локи, он лишь усмехается и спрашивает почти с издёвкой:

— А ты уверен, что мне можно доверять, брат?

Спрашивает и тут же напряжённо замирает в ожидании ответа. Ну как можно раз за разом так искусно подставлять себя самого?

А Тор лишь внимательно смотрит. Молчит и долго, внимательно смотрит на него. Так долго, словно бы пытается взглядом прожечь в Локи дыру и через это отверстие разглядеть его душу, его настоящие чувства. И так внимательно, что Лафейсону становится как-то неловко и совсем неуютно. Но он терпит, не отводит взгляд. И тоже смотрит.

Похоже было, что Тор пытался найти что-то важное в глазах брата. Быть может, он надеялся обнаружить там раскаяние? Или ещё что-то такое, после чего любому отпетому негодяю можно было бы запросто довериться? Локи не знал.

Но спустя несколько мучительных минут, Тор, к удивлению Лафейсона, кажется, всё-таки нашёл то, что хотел. Он наконец разорвал уже порядком напрягающий Локи зрительный контакт, перевёл взгляд куда-то в пол, на котором сидел поверх покрывала и, слегка улыбнувшись, кивнул. А затем снова взглянул прямо брату в глаза и тихо, но твёрдо ответил:

— Уверен.

И у Локи уже не хватает сил на ответную усмешку. Он лишь проглатывает ком в горле и чувствует непривычную горечь во рту. И ему опять хочется заплакать, как в детстве. Потому что внезапно становится слишком больно. Больно от того, что наивный дурак Тор всё ещё готов ему довериться.

Но ещё гораздо больнее и хуже от того, что Локи хочет, правда, хочет, чтобы ему действительно можно было доверять. Локи мечтает, чтобы в этот раз его брат оказался прав. И он даже, наверное, сказал бы об этом вслух, если бы не одна страшная правда... Нельзя ему верить.

Потому что в его пространственном кармане всё ещё лежит припрятанный Тессеракт. Потому что по-прежнему слишком много недосказанности и недопонимания остаётся между ними. Потому что Локи и сам не знает, в какой момент его застанет очередной приступ и что в следующую минуту может прийти в его повреждённую Камнем Разума голову. И потому что Тор не знает и не узнает никогда вторую самую главную тайну мага. Нет, он никогда не узнает, что Локи... уже мёртв.

И поэтому, чтобы не лгать хотя бы сейчас, в эту странную, но приятную минуту искренности и открытости, трикстер не может ничего ответить брату. Совсем ничего.

А Тор, кажется, вовсе и не ждёт никакого ответа. И от этого становится чуть-чуть легче. И это немного обидно, вообще-то.

Между тем, золотистая макушка блондина скрывается за толстовкой, которую Одинсон с себя стягивает. Тор принимается за ремень на джинсах, а Локи мельком охватывает взглядом торс брата. Просто потому, что смотреть больше некуда.

Без одежды маг видел Тора уже довольно давно. Наверное, лет четыреста тому назад, когда братья вместе отправились пересекать вброд реку Тунд, по одной из легенд, преграждающую путь в Вальхаллу. Надо признаться, что бурный, ревущий, неуправляемый поток воды в тот день знатно потрепал любопытных принцев, лишив их, пусть не жизни, но, по крайней мере, львиной части достоинства и излишней спеси.

Правда, такие уроки от жизни, если и усмиряли пыл неугомонных богов, то лишь на несколько суток, по истечению которых братья с новыми силами отправлялись на поиски приключений.

Впрочем, нет. Локи приходилось лицезреть раздетого Тора и после того неудачного похода. Они ведь часто ходили вместе отдохнуть и попариться в купальне лет двести тому назад. Хорошие были времена, дружные.

А Тор по-прежнему накачанный и мускулистый. Он даже стал выглядеть ещё мощнее за последние двести лет, хотя тогда Локи думалось, что это невозможно. А впрочем, может быть, ему только кажется? Ведь он давно не видел брата без одежды, и мог уже просто забыть, каким тот был двести лет назад. И похоже, Тор загорел. Хотя, казалось бы, где ему было загорать? Ведь это покинутый им Асгард по праву считался самым тёплым из всех девяти миров.

А когда Тор избавляется от джинсов, Локи не может сдержать усмешку. Он уже и думать забыл, что, прогуливаясь по мидгарскому магазину одежды, выбрал брату боксёры в розовый цветочек. Как оказалось, не зря. В них могучий Тор выглядел поистине уморительно.

— Ты просто очарователен, брат, — ухмыляется Лафейсон.

Одинсон лишь с улыбкой качает головой. А затем откидывается на спину, укладывает голову на подушку и закутывается в одеяло. Ещё недавно по всей подушке разметались бы золотые волосы бога грома, но теперь вместо его шевелюры осталась лишь коротко остриженная макушка. Локи с некоторым сожалением закусывает губу. У его брата действительно были неплохие волосы. Но с чего бы эти странные мысли?

Пытаясь поудобнее устроиться на твёрдом полу, громовержец ёрзает. И трикстер, глядя сверху вниз на брата, опять чувствует слабый укол совести. А впрочем, Тору не в первой. Ему не раз приходилось ночевать в куда более худших условиях. Так что перебьётся.

— А ты чего не ложишься? — подаёт голос Одинсон.

Локи слегка хмурится. И действительно, чего это он сидит? Стоит раздеться и лечь, но...

— Эй, у меня нет одеяла, — жалуется он.

— Потому что у меня было только одно одеяло. И оно остаётся со мной.

— А как же я? — обиженно тянет маг.

— Да ты ведь ётун. Не замёрзнешь.

— Это так не работает.

— А вот и работает. Можешь не притворяться. Я отлично помню, как в детстве ты посреди зимы выходил гулять в одной лёгкой рубашонке. Мама чуть с ума не сошла, когда узнала. А тебе хоть бы что. Теперь-то понятно, почему ты никогда не мёрз.

— Ну, Тор, — раздосадовано тянет трикстер.

— Что, Тор?

— С одеялом уютнее.

— Знаю. И именно поэтому я его тебе не отдам.

— Брат ты мне, или не брат?

— Ты ведь помнится сам отрицал наше родство.

— Не сегодня.

— Всё, Локи, раздевайся и ложись, — отрезал Одинсон. — Я уступил тебе свою постель, но одеяло ты не получишь.

— Ладно же... Только иди сначала свет выключи.

— А что, братец, при свете раздеваться стесняешься? — усмехнулся Тор.

— А что, братец, без света спать боишься? — язвительно передразнил Локи.

— Как маленький.

— Как старенький. Иди свет выключай.

— А разве ты своей магией не можешь?

— Если я всё буду делать за тебя, то ты скоро ходить разучишься.

— А сам-то, похоже, уже разучился. Иди и сам выключи свой свет.

— Тебе ближе, — безапелляционно отрезал Локи, и Тор раздражённо вздохнул.

— Вот же, связался с тобой на свою голову, — проворчал он.

Но всё же поднялся, завернулся в своё одеяло (а то ведь мелкий сопрёт его ещё) и потопал к двери каюты, где был выключатель.

— И дверь запри, — потребовал брюнет.

— Это ещё зачем? А вдруг кому-то срочно потребуется помощь царя?

— Кому надо будет, тот достучится. А я не хочу, чтобы какой-нибудь недоумок случайно сюда забрёл и надумал всякой несоответствующей реальности чепухи по поводу моего нахождения в твоей кровати.

— Пожалуй, ты в чём-то прав, — задумчиво согласился Тор. Щёлкнул замком, а затем и выключателем. В каюте воцарился сонный полумрак. — А теперь прошу меня не тревожить, — предупредил громовержец, на ощупь добрался до своего расстеленного на полу пледа и улёгся на него.

Локи открыл рот, чтобы сказать ещё что-то... и закрыл его. Тяжело вздохнул. Тор окончательно улёгся спать, а он так и сидел на кровати брата в своей рубашке (необдуманно брошенный пиджак так и остался лежать в коридоре у столовой), брюках и ботинках. Тор лежал совсем рядом, он расстелил плед всего в метре от койки. Рукой не дотянешься, но видно его очень хорошо. Лишь бы глаза к темноте привыкли. Интересно, Тор уже спит? Нет, тогда бы, наверное, был слышен храп...

— Локи! — От резкого звука Лафейсон дёрнулся. А Тор возмущённо продолжал: — Я тебе не для того кровать уступил, чтобы ты всю ночь сидел, как истукан, и пялился в пустоту. Либо ложись спать, либо освобождай мою койку.

— Да-да, сейчас, — вздохнул маг.

Он щёлкнул пальцами, и его одежда переместилась с него на край его кровати. Ботинки встали у её подножия. Локи откинулся назад, поёрзал на матрасе и недовольно заметил:

— Знаешь, мне кажется, тебе на полу с одеялом и подушкой куда удобнее, чем мне на пустой кровати.

— Под голову можешь руку подложить, а одеяло тебе не нужно: ты же ётун.

— Так нечестно, Тор. Отдай подушку. Без неё ведь совсем неудобно.

— Нечестно то, что ты считаешь, будто удобно должно быть только тебе, — вдруг как-то резко, почти грубо ответил Одинсон. — Почему ты вечно пытаешься забрать у меня... всё?!

Громовержец выпалил последнюю фразу на эмоциях. Он просто был раздражён неуместными капризами мага. Но он вовсе не подразумевал ничего масштабного и совсем не хотел тревожить прошлое или напрашиваться на ссору. Слова вырвались сами собой и в них, кажется, не было ничего страшного. Вот только знал бы Тор, как они подействуют на его младшего брата, непременно бы прикусил язык, да и подушку без разговоров отдал.

— Что? — встрепенулся Локи. — Я вовсе не... Оу... — внезапно осознал он. Корона. Мидгард. Мама. Всеотец. Корона. Мидгард. Мама. Всеотец. Корона... — Тор, — почти отчаянно произнёс трикстер. — Я... — Обманул тебя, лишь бы ты не правил. Захватывал твой любимый Мидгард. Напал на твоих друзей. Убил нашу мать. Не убивал!.. Убил. Сверг твоего отца... — Я... не хотел... Я... Мне лучше уйти.

Локи резко сел. Его замутило. Корона. Мидгард. Мама. Всеотец. "Почему ты вечно пытаешься забрать у меня... всё?!". Но он не срывал коронацию. Это не он нападал на Мидгард. И он не убивал Одина! Не убивал...

Зато убил Фриггу.

Слишком холодно. Но ётуны ведь не мёрзнут?

Убил Фриггу. Убил. Забрал у Тора его мать. "Почему ты вечно пытаешься забрать у меня... всё?!". Но он не хотел... Не хотел... Он не знал! Фригга была и его матерью!

"— Он мне не отец!

— Значит и я тебе не мать?

— ... Да."

Нет... Нет-нет-нет. Локи побледнел. Но в темноте каюты это невозможно было заметить. Он поднялся на ноги и, не заботясь даже о том, что был раздет, на ватных ногах двинулся к двери.

— Эй, Локи, постой! — Тор сел на полу. — Ты чего это? Куда собрался?

— Будет лучше, если я уйду, и ты сможешь спокойно лечь на свою кровать. Я не желаю причинять тебе неудобства, становиться... бременем, — безжизненно произнёс трикстер. — Я больше ничего у тебя не возьму.

— Что за глупости? Я вспылил слегка. Извини. Но с каких это пор ты стал так серьёзно воспринимать мои слова?

Маг не ответил. Словно в трансе он перешагнул через ноги сидящего брата, дошёл до двери, стал поворачивать замок. Тор недоумённо нахмурился.

— Ты серьёзно собираешься уйти? Тебе ведь даже спать негде... Локи, стой!

— ...

Когда дверь наконец поддалась и отворилась, Тор подскочил на ноги, подбежал к брату и схватил его за руку. Лафейсон безвольно замер.

— Да что с тобой такое, брат? — с непониманием, испуганно, почти отчаянно спросил громовержец.

А Локи лишь смотрел странно. Как мёртвый. Тор не выдержал и встряхнул его хорошенько за плечи. Тогда Лафейсон заморгал и наконец осмысленно посмотрел на него.

— Брат, с тобой точно всё хорошо? Не нужно никуда идти. Да я же просто буркнул, что в голову первое пришло. Хочешь я тебе отдам подушку? Я могу на толстовку свою лечь.

— Я... Всё хорошо, Тор. — наконец заговорил маг. Затем тяжело выдохнул, как будто пытаясь успокоиться. — Но я, пожалуй, правда лучше уйду, — вдруг решил он. — Всё равно не смогу уснуть. Так хоть тебе мешать не буду.

— Почему это ты не сможешь уснуть? Ну хочешь, я тебе и одеяло отдам, так уж и быть. Здесь и не холодно совсем. К тому же, чего только не сделаешь ради младшего брата.

Тор слабо улыбнулся. Но Локи остался хмурым.

— Не в одеяле дело и не в подушке. Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Тор осторожно отодвинул младшего брата от двери, снова закрыл её и мягко потянул Локи к кровати. На удивление, тот не сопротивлялся. А громовержец просто почувствовал вдруг, что что-то не так, что сейчас Локи нельзя оставлять одного. К тому же, по правде, спать не так уж и хотелось. Он и так уже выспался прошлой ночью, да и сегодня днём успел вздремнуть. А ведь богам так часто спать вовсе не обязательно, они не так уж и быстро утомляются.

Мужчины сели на кровать. Одинсон подумал, встал, поднял с пола одеяло, встряхнул и накинул его на плечи брата.

— А теперь расскажи, что такое с тобой случилось? — Тор постарался произнести это как можно мягче. — И почему ты не уснёшь? Не устал?

— Устал, — вдруг честно сознался маг. Голос его отчего-то был хриплым. — Тор, ты... Ты ничего мне не должен. Позволь мне уйти и не забивай голову. Не подобает царю сидеть и... возиться со всякими...

— С кем, Локи? Ты ведь мой брат. Именно сидеть и возиться, как ты говоришь, с тобой мне и подобает в первую очередь.

— Но я уже не ребёнок, Тор. Мне не нужна нянька.

— Знаю. Тебе она вообще никогда не нужна была. Но я тебе не няня и не гувернантка. Я твой старший брат. И я хочу просто посидеть с тобой, хорошо?

— ... Хорошо, — тихо произнёс Локи.

— Так ты устал?

— ... Да.

— Почему же ты не уснёшь?

— Я могу уснуть, просто... Я... я не смогу опять... Я не хочу...

— Эй, брат, — ласково позвал громовержец. — Ты можешь сказать мне правду. Обещаю.

Локи вздохнул.

— Понимаешь, если я усну, я опять увижу... его, — с отчаянием произнёс он. — Я опять... Я не выдержу, Тор, я не могу!

— Кого его, Локи? О чём ты?

— Это не важно. Уже ничего не важно! Уже слишком поздно. К чему ты спрашиваешь? Зачем делаешь вид, что тебе не всё равно?!

— Потому что мне правда не всё равно, брат, — уверяюще произнёс Одинсон.

— Не лги! — исступлённо завопил Локи, вскакивая с кровати. Одеяло соскользнуло с его плеч. — Тебе стало плевать на меня уже давно! Ты отказался от меня, бросил, как ненужную, наскучившую игрушку! А потом... ты не защитил меня! не пришёл за мной! Ты меня бросил! Ты бросил меня умирать, Тор! Десятки, тысячи раз умирать! Я молил тебя о прощении, я умолял тебя спасти меня!.. Но ты не пришёл...

Локи покачал головой и замер.

— Да о чём ты? — ужаснулся громовержец. — Я никогда не отказывался от тебя, брат. И ни за что я не бросил бы тебя умирать.

— Неужели? — с грустной иронией спросил Лафейсон. — В таком случае, я тебя огорчу: я уже мёртв.

— Что? — пролепетал Одинсон.

— Я уже давно мёртв, брат, — повторил Локи. — А мёртвым не нужен сон. И чувствовать мертвецы не могут. Поэтому я ухожу.

Локи щёлкнул пальцами и оказался в одежде. Маг сам не понимал, в себе он или не в себе. Он знал лишь одно: нужно уйти отсюда. Как можно дальше. Потому что находиться здесь было невыносимо. Невыносимо было смотреть на ненавистного, ничего не понимающего Тора. Ненавистно было сдерживать слёзы. Ненавистно было признавать свою слабость.

И ненавистно было понимать, что ничего уже не исправить. Он ведь пытался. Всё ведь было хорошо. Но не получилось. Он не смог забыть, что он мёртв. А мертвецам хорошо не бывает. Им вообще никак не бывает.

— Никуда ты не уйдёшь, — очнулся Тор, тоже вскакивая с кровати.

— Ты не посмеешь меня остановить. Ты не имеешь на это права, — злобно ответил Лафейсон.

— Я не могу удерживать тебя, если ты пожелаешь уйти, — согласился громовержец. — Но сейчас ты не в себе, брат. И я тебя никуда не выпущу.

— С чего ты решил, что я не в себе? — пугающе тихо осведомился маг.

— Ты несёшь всякую чепуху, — печально произнёс Одинсон.

— Ах, ты про то, что я мёртв? — безумно заулыбался Локи. — Так взгляни на меня, брат! — Свет внезапно загорелся, ослепляя богов на несколько секунд. — Взгляни на меня, брат! — ещё раз потребовал трикстер. И Тор увидел бледное, измождённое лицо, исказившееся от ненависти, растрепавшиеся волосы и безумные глаза. Страшные, холодные, мёртвые глаза. Он отшатнулся. — Теперь ты видишь, что я уже мёртв, не так ли? — тихо поинтересовался маг.

— Не говори так. Не смей так говорить, — возразил бог грома. — Я не понимаю, что с тобой происходит, но ты жив. Да это же полный абсурд! Тела мёртвых покоятся в гробницах или сжигаются в погребальных кострах. Мёртвые не ходят и не разговаривают. Ты живой, Локи! И откуда ты вообще взял всю эту чушь? Если это шутка, то совсем несмешная.

— Поверь, я не шучу. Пусть моё тело не сожгли, не заперли в гробнице и не отправили в последнее плавание в ладье. Ритуалы ничего не значат. Ходить могут и неживые часы, передвигаются неживые корабли и мидгардские машины. А говорит с тобой мертвец, брат. Как ты только не можешь этого понять?

— Да откуда в тебе столько бреда?! Неужели ты правда веришь в то, что говоришь?

— Я не верю. Я это знаю. И тебе советую понять. Так будет легче отпустить.

— Ты сошёл с ума, — с болью воскликнул громовержец.

— Я умер, — спокойно возразил Лафейсон.

— Хорошо, — со стальным холодом произнёс бог грома. — Говоришь, мертвецы ничего не чувствуют, да? Тогда ты и боли не почувствуешь, верно?!

И Тор схватил брата за волосы и с силой потянул. Локи резко выдохнул, запрокинул голову назад, сжал губы, скривившись от боли, но ничего не произнёс. Одинсон видел, что его брат едва сдерживает стон, но отпускать его не собирался.

— Что, брат, почувствовал себя живым? — настойчиво спросил он.

Локи вдруг осклабился.

— Вот оно как. Узнаю своего брата. Вскрыл могилу, потревожил мертвеца и глумишься над трупом, — безумная улыбка трикстера стала ещё шире. — Какое кощунство. Может быть, ещё поимеешь меня, чтобы я уж точно почувствовал себя живым и счастливым?

Тор выпустил брата и в ужасе, смешанном с отвращением, отшатнулся.

— Зачем ты так, брат? Зачем? — с безысходностью произнёс он, опуская голову.

— Не знаю, — вдруг тихо произнёс Локи. Тор с изумлением поднял взгляд на мага и увидел, что безумная улыбка сошла с его лица. Глаза Локи потеплели, наполнились какой-то скорбью и сожалением. — Я не знаю, Тор, — виновато повторил Лафейсон. — Правда не знаю. Я... не хотел. Я не могу. Я словно бы не контролирую себя. Я не понимаю, что происходит. И я... боюсь. Я очень боюсь, брат, — тихо признался бог озорства.

— Ох, Локи, — выдохнул Одинсон.

Он шагнул к младшему брату и обнял его. Лафейсон вздрогнул и напряжённо замер, не смея вздохнуть. А Тор крепко-крепко обнимал его и, похоже, даже не думал отпускать. Он был тёплый. Такой надёжный и такой родной. Был бы сейчас на Торе его излюбленный плащ, и Локи, наверное, ухватился бы за него, как утопающий. Было бы глупо.

Но плаща на Одинсоне не было. Собственно говоря, на нём вообще ничего не было. И это было ужасно. Потому что Локи чувствовал тепло его тела. Даже не тепло — жар. И слышно было, как бьётся сердце громовержца. А может быть, это было сердце самого мага?

Во рту пересохло. А Тор всё стоял рядом-рядом, близко-близко и обнимал тепло-тепло. И как будто бы обещал больше не отпускать. Никогда-никогда. А Локи не мог обнять Тора в ответ. Просто не мог. Но наконец он сдавленно вздохнул, почти всхлипнул, и беспомощно уткнулся носом в плечо старшего брата. Большого-большого, сильного-сильного. Рядом-рядом...

— Ну-ну, Локи, всё хорошо. Хорошо, — прошептал Одинсон.

Одной рукой громовержец продолжал обнимать брата, а другую положил Локи на затылок. Он почти невесомо, но ласково поглаживал брюнета по голове, неосознанно вплетал пальцы в его волосы и осторожно перебирал их.

И Локи вдруг подумалось, что если бы на месте Тора был какой-нибудь другой голый мужчина, это, пожалуй, выглядело бы довольно странно. И Локи, наверное, пронзил бы его кинжалом. Но это был Тор. Это был всего лишь его Тор. И Локи, как бы это ни было стыдно, совершенно не хотел, чтобы брат отпускал его. Он просто стоял, уткнувшись Одинсону в плечо, и блаженно прикрывал глаза от нежных прикосновений к своим волосам. И чувствовал себя живым.

— Тор, — вдруг неуверенно проговорил Локи.

— Да?

— Я не уйду.

Три слова. Только три слова. И вовсе даже не "я тебя люблю". А просто "я не уйду". И ничего особенного. Но в эти слова Локи вложил всё. И всё своё сожаление за всё, что он натворил, и всю свою любовь, и тепло, и признательность, и всё своё желание просто быть рядом, и так и невысказанное обещание. Я тебя не предам, никогда больше не предам.

И Тор понял. Несмотря на внешнюю толстокожесть, Одинсон всегда его понимал. По крайней мере, раньше. Да он вообще, наверное, был единственным, кто был готов понять Локи по-настоящему. Не считая Фриггу, конечно, которая и вовсе, кажется, знала Лафейсона лучше, чем он сам. И возможно, ещё не считая Сигюн.

Но рыжеволосой красавицы Сигюн здесь не было. Зато был Тор. Был старший брат, который обнимал его, гладил по волосам и понимал. Всё понимал. И теперь он был единственным, на самом деле, единственным.

— Ты только, — задумчиво произнёс трикстер, — не дёргай меня больше за волосы. Больно.

Тор тихо и смущённо рассмеялся в макушку младшего брата, отчего по спине Локи пробежала стайка тёплых мурашек.

— Больше не буду, — пообещал громовержец с улыбкой. А затем серьёзно добавил: — У меня действительно скверный характер, брат, ты же знаешь. Но я не хочу причинять тебе боль. Извини, что я так легко на тебя срываюсь, Локи.

Лафейсон просто кивнул, не отстраняясь даже от плеча Тора. Наверное, несколько минут братья простояли в тишине, наслаждаясь этой неожиданной, почти нереальной близостью. Как же давно они не обнимались...

И, казалось бы, зачем двум взрослым мужикам, непобедимым воинам, великим богам и властителям эти глупые сентиментальные объятия? Но... Да что тут говорить? Такое маленькое и такое большое "но" с лёгкостью перевешивало всё остальное. И поэтому Тор не отпускал брата, а Локи не пытался отстраниться.

... ... ...

Они сидели на кровати Тора и молчали. Говорить и не хотелось. Это была правильная, уютная тишина. Зачем о чём-то говорить, если всё понятно и без слов, если всё уже сказано несколько минут назад молчаливыми, но самыми красноречивыми на свете объятиями?

— Локи, — прервал тишину громовержец. Кое-что спросить всё же надо было. — Ты... То, что ты говорил о смерти... это связано с тем, что случилось с тобой после падения? — Лафейсон перевёл взгляд на брата. На минуту задумался. Желания отвечать не было. Но лгать не хотелось ещё сильнее. И он, опустив глаза в пол, просто кивнул. — Ты не расскажешь мне? — осторожно поинтересовался Тор. Локи ожидаемо покачал головой. — Хорошо, — согласился Одинсон. Он понимал. Он опять всё понимал, хотя и не мог знать. — Ты давно не спал? — ласково продолжил блондин. Трикстер опять согласно кивнул. — И ты..?

Тор слегка смутился.

— Я не обижусь. Глупо роптать на правду. Да. Я боюсь, — спокойно повторил своё признание Локи. Говорилось отчего-то легко, хоть и безрадостно. — Я боюсь, потому что, когда я закрываю глаза, когда не могу бороться с усталостью и засыпаю, он приходит за мной. Он не отпустил меня. Никогда не отпустит. Я его подвёл, он так считает. Но я... я... Я не хочу быть рабом, Тор, не хочу! — сорвался маг. — Мне страшно. Он... он ведь придёт. Он убьёт меня, Тор! Или ещё хуже, он заставит пережить всё снова. Он умеет заставлять чувствовать боль...

Локи спрятал лицо в ладонях. Он, худой и бледный, сидел рядом с Тором и теперь начал слегка покачиваться, наверняка, не отдавая себе в этом отчёт. Одинсон протянул руку и дотронулся до плеча мага, останавливая его.

— Всё хорошо, брат. Никто не придёт, обещаю. Я не понимаю... не знаю, что с тобой случилось, но... ты можешь успокоиться, Локи. Ты можешь мне довериться, брат. Я никому тебя не отдам, слышишь? Всё будет хорошо. Слышишь, брат?

— Да... да, может быть, — выговорил трикстер.

— Точно, — уверенно ответил ас. — Никто тебя больше не тронет. И никому я не позволю тебя убить. Ясно? — Тор выжидающе посмотрел на Локи, и тот кивнул. — Да ты и сам хорош. Ты же искуснейший маг, великий воин, ты же бог хитрости, в конце концов! Разве может кто-то тебе навредить?

— От судьбы не убежать, брат, кем бы ты ни был. Смерть поджидает всех нас в Самарре. А он... он называет себя самой неотвратимостью. Если честно, я... не думаю, что он позволит мне долго жить, — Локи грустно усмехнулся. — Те, кто предали его, уже мертвы. И близится моя очередь.

— Глупости, Локи, что за глупости? Ты ведь сам вечно говоришь, что ты бог. Да ты, считай, неуязвим. Ты ведь уже столько раз обманывал смерть. Ничего с тобой не будет, — попытался убедить Тор. То ли брата, то ли самого себя: слова трикстера его явно слегка напрягли. Лафейсон покачал головой. — К тому же я защищу тебя, — загорелся внезапной идеей громовержец. — Ты только скажи, брат, и я убью любого, кто посмеет тебе угрожать. Хорошо? Ты мне расскажешь?

Тор почти упрашивал, словно бы разговаривая с неразумным, капризным ребёнком. И это было почти что... мило?

— Я... Хорошо? — неуверенно проговорил брюнет.

— Нет, брат, послушай. Обязательно скажи мне, если тебе нужна будет помощь. Обещаешь? — Локи не отвечал. Тор опустил взгляд в пол и печально покачал головой. — Мы так долго... Знаешь, я соскучился брат, правда. Шесть лет. Шесть лет прошло с моей коронации. Раньше я никогда не думал, что однажды мы с тобой так разругаемся. — Блондин грустно усмехнулся. — Но знаешь, а может быть, получится просто оставить всё это в прошлом? — Локи молчал. Ему опять казалось, что громовержец пытается убедить не его, а самого себя. — Мы ведь теперь в одной лодке. У меня больше нет трона, который ты так хотел захватить. — Тор говорит с печальной улыбкой, но без упрёка. — Ты ведь сказал, что не уйдёшь, да? На самом деле, что такое 6 лет вражды по сравнению с, получается, 1046-ю годами дружбы? Верно, брат?

— Тридцать два года, — не выдерживает и замечает Локи.

— Что? — не понимает Одинсон.

— Не 6 лет вражды, а 32 года, — невесело, но уверенно повторяет трикстер.

— Ты о чём это? Моя сорванная коронация, после которой всё пошло наперекосяк, была 6 лет назад. Я хорошо помню.

— Не так уж и хорошо ты всё помнишь, братец, — мрачно усмехнулся маг. — Впрочем, не думаю, что это имеет какое-то значение теперь.

— Знаешь, что, брат? Ты уже надоел! — вдруг сурово заговорил старший. — Почему ты вечно говоришь какими-то загадками, а когда я не могу их разгадать, ты находишь достаточно наглости и бессовестности, чтобы обидеться на меня?! Это ты постоянно начинаешь:

"— Ох, я такой бедный и несчастный, всеми брошенный, униженный и оскорблённый!

— Что случилось, брат?

— ... Ничего...

— Ты уверен, Локи?

— Идиот! Мне плохо, а ты не обращаешь на меня внимания!

— Ох, брат, прости. Ты прав, я действительно часто бываю нечутким. Расскажи мне, что с тобой случилось?

— Не твоё дело.

— Но тебе ведь нужна помощь?

— Очень нужна. Но от тебя я её не приму. Ты не хочешь мне помогать.

— Хочу! Просто ты не объясняешь, как.

— Даже если тебе объяснить, ты не поймёшь.

— Ты ведь не пытался!

— Нет. Но я уверен, что ты не поймёшь... Ох! Я умираю! Умираю!

— Локи, нет! Позволь мне тебе помочь!

— Нет. От тебя помощь мне не нужна. Ты какой-то... неискренний что ли... Ааа! Всё! Я умер.

— Нет! Брат! Нет!"

Тор замолчал, перевёл дыхание после эмоциональной сцены и многозначно посмотрел на младшего брата. Локи едва сдерживал улыбку.

— И вовсе всё не так, — деланно возмутился он.

— А как же? — прищурился Тор.

— Ну... По крайней мере, я не такой драматичный.

— А как по мне, драма — твоё второе имя, — усмехнулся громовержец. А затем серьёзно спросил: — Так ты расскажешь мне, что имел ввиду, говоря про 32 года?

— ... Знаешь, думаю, я просто устал, вот и говорю всякие глупости безосновательно.

— Уверен? — усомнился Одинсон.

— Я ни разу не прилёг за последние 15 дней, — устало признался маг.

— Ты серьёзно?! — Локи бессильно кивнул. — Это же очень много! Да ты сейчас падать должен от усталости! Локи, немедленно ложись, пока совсем умом не повредился. Это же вредно!

— Так и знал. Повторю, я не ребёнок, брат. Я сам могу разобраться. А ты... как курица-наседка себя ведёшь.

— Как кто? Неважно. Если бы ты мог разобраться сам, ты бы ничего не рассказал мне. Я ведь всё ещё хорошо тебя знаю, брат. Тебе нужна помощь, а признаваться в этом стыдно. И право же, ты совсем как ребёнок.

— Глупости.

— Не закатывай глаза.

— Тор, в конце концов, я бог. Мне не знакома усталость. И я уж точно не умру от недосыпа.

— Нет, Локи. Ты отлично знаешь, что мы не какая-то там высшая форма жизни.

— Разве?

— Хорошо, мы сильнее мидгардцев. Мы можем долго не пить, не есть и не спать. Мы легко преодолеваем болевой порог, от которого простой смертный бы скончался. Но резерв сил у тебя не безграничен, брат! Пятнадцать суток... Ты прекрасно знаешь, что, если продолжишь так истязать свой организм, долго не протянешь. Давай обсудим всё, как взрослые асы, и вместе придумаем решение. Хорошо?

— Жаль, что железный человек тебя больше не собьёт, — вздохнул Локи. — Ну хорошо, брат. Я тебя слушаю. Как ты и просил, я позволяю тебе мне помочь. И что же ты предложишь? — скептически поинтересовался он.

— Ну... мы просто уложим тебя спать, и я прослежу, чтобы ты уснул, — пожал плечами громовержец.

— Ни за что, — дёрнулся Лафейсон. — Я... я не могу, Тор, не могу! Я ведь уже сказал: я не усну. А если усну... Нет, ни за что. Да это вообще не решение! Вечно ты предлагаешь очевидную чушь и думаешь, будто ты самый гениальный на свете.

— Хорошо, — поднял руки Одинсон. — Я понял. Тогда... — Он задумался. — А почему бы не использовать магию? Ты ведь можешь усыпить кого-угодно, верно? Так просто используй своё заклинание на себе.

Тор явно был доволен собой. Локи чуть не застонал.

— Неужели ты правда думаешь, что, если бы это было возможно, я бы не поступил так уже давным-давно? Нет, если ты желаешь мне смерти, то пожалуйста.

— Почему смерти? — опешил Одинсон.

— Да потому что как я буду контролировать своё заклинание, если усну? Я начну читать и тут же стану засыпать. Могу наговорить лишнего и самого себя проклясть. И кто меня потом разбудит, если я сам буду спать?

— Ладно, ты прав. Глупая идея, — согласился Тор. — Но почему ты не попросишь другого мага тебя околдовать?

— А ты видишь где-то поблизости сильного мага, моего лучшего друга, который с радостью будет готов мне помочь, и не убьёт при первой возможности, когда я останусь беззащитным?

— Тоже верно... — Громовержец снова задумался на минуту и вдруг кое-что вспомнил. — Эй! Знаешь, что? Решение твоей проблемы есть в Мидгарде! Когда отец сослал меня туда, я довольно быстро оказался в их лечебнице. И они попытались меня усыпить, забавно, да? Надо признаться, у них получилось. Они изобрели какие-то штуки, вкалываешь их в кровь, и моментально отключаешься. То, что тебе нужно.

— В... вкалываешь? — чуть не поперхнулся Локи. — Нет! Я не дам себя колоть непонятно чем этим жалким смертным. И речи быть не может!

— Эх, до чего же ты у меня трусишка, — улыбнулся блондин.

— Трусишка?! — возмутился маг. — А ты просто наивный идиот, раз готов позволить непонятно кому колоть себя всякой дрянью. Откуда ты знаешь, что это не яд? И вообще, я не позволю протыкать себя... всякими иглами, — напряжённо выдавил брюнет.

— Ладно-ладно, малыш, я понял.

— Не смей так меня называть! — взорвался Локи, чуть не вскакивая с кровати.

— Ладно, всё, извини. Я понимаю, я тоже не люблю, когда в меня тыкают иглами.

— Нет, — Лафейсон покачал головой. — Ты не понимаешь. И я надеюсь, никогда не получишь возможности понять, потому что, боюсь, ты всё ещё мой брат.

— ... Тебя..? — сообразил Тор.

— Неважно, — отмахнулся зеленоглазый.

— Ну, в Мидгарде есть не только иглы. — Локи дёрнулся. — Ой, извини... Я о том, что там есть такие таблетки, мне Брюс рассказывал, выпьешь и сразу уснёшь спокойно, без сновидений.

— Без кошмаров, — прошептал маг. Одинсон кивнул. — Но с чего ты решил, что этому монстру можно доверять?

— Локи, это почти даже забавно, не находишь?

— Ты о чём?

— Я доверяю тебе: ты мой брат. И было бы даже как-то несправедливо с моей стороны, если бы я не верил Брюсу: Беннер мой друг.

— А Халк?

— Ну, он ведь всё-таки помог нам.

— Что ж, возможно. А впрочем, плевать.

— Что?

— Какая разница? Пусть существуют в Мидгарде волшебные таблетки, которые способны помочь. Но мне-то что с того, брат? Мы болтаемся посреди космоса, Мидгард за тысячи световых лет от нас. К чему мне эта информация, которую я никак не смогу использовать?

— Ну... да, действительно.

Громовержец тяжело вздохнул и задумался.

— Давай я просто уйду, брат. — Одинсон встрепенулся, но Локи его успокоил: — Не денусь я никуда... пока что. Просто пойду, поброжу по кораблю. Не буду тебя отвлекать. А ты сможешь спокойно выспаться.

— Да выспался я уже, — отмахнулся Тор. — А труп брата, умершего от бессонницы, будет отвлекать меня куда сильнее, чем ты сейчас. И вообще, сам подумай: смерть от недосыпа недостаточно доблестная, чтобы попасть в Вальхаллу.

— Вот даже как, — Локи печально усмехнулся. — Боюсь, путь туда мне и так заказан, братец.

— Не говори так. У тебя ещё около четырёх тысяч лет на исправление. Встанешь на путь истинный, заберёшь по дороге нескольких злодеев, и глядишь, освободишь себе место в Вальхалле.

— Ты я смотрю всё ещё оптимист. Даже странно.

— А как иначе, брат? Мать умерла, отец тоже. Джейн меня бросила. Друзья погибли. Всю жизнь Один лгал мне. Сестричка оказалась маньячкой. Я потерял глаз. А мой народ лишился вообще всего. Их... наш дом сгорел до тла. — Тор замолчал, а Локи вдруг посмотрел на старшего брата совсем другими глазами. — В общем, если бы я сел слёзы лить, наверное, не поднялся бы до... — Тор горестно усмехнулся. — Вот же, хотел сказать: до самого Рагнарёка.

— Да уж. Нам обоим отнюдь не сладко, — посочувствовал Лафейсон.

— Зато ты вернулся, — улыбнулся Тор.

Локи опешил.

— Неужели, ты правда считаешь, что я — это что-то хорошее? — чуть не рассмеялся маг. — Да я ведь брошу тебя. Предам при первой возможности. Мне нельзя верить. А если я даже останусь, то принесу одни неприятности.

— И зачем же ты рассказываешь мне свой план, если это правда? — мягко улыбнулся громовержец.

— Я...

— Видишь ли, я, конечно, не могу тебе поверить на все сто. А всё-таки, как я уже сказал, я доверяю тебе, брат. Никуда ты не уйдёшь. А если уйдёшь... что ж, наверное, так нужно. — Тор пожал плечами. — Да, наверное, так нужно, — повторил он. — А пока что ты здесь, и пока ты ведёшь себя как мой, пусть и несносный, но всё же младший брат, я обязан тебе помочь. Я должен сделать всё, должен хотя бы попытаться. Ты же мой брат, Локи. И я не могу тебя бросить. Даже если ты меня можешь... К тому же мне сейчас правда несладко, и я был бы рад отвлечься от всего этого на что-нибудь, на что угодно. И... и я придумал! — вдруг радостно воскликнул голубоглазый.

— Что?

— Я придумал, как тебе помочь, — весело повторил Тор.

— И как же? — нахмурился Локи.

— Подожди секундочку.

Одинсон поднялся с койки и двинулся куда-то в сторону буфета. Поравнявшись с массивным резным шкафом, Тор открыл его дверцу и с довольным видом извлёк из его недр несколько бутылок вина.

— Мы тебя напоим, — торжественно объявил громовержец, неумолимо приближаясь к младшему брату.

— Что? — опешил Локи.

— А почему бы и нет? Это же самое очевидное и простое решение. Тебе просто нужно выпить достаточно, чтобы отключиться. И уверяю тебя, как эксперт, никаких сновидений.

— Да брось, глупости это всё, — запротестовал Лафейсон. — Хотя бы потому, что я бог. Меня так просто споить не удастся, ты ведь знаешь.

Но Тор уже поставил бутылки на пол, перед койкой, и отправился искать бокалы. Он-то мог спокойно пить прямо из горла, а вот Локи в этом деле, впрочем, как и почти во всех остальных, был крайне педантичен.

— Мы на корабле Грандмастера, братец. Я более чем уверен, что его вина не то что бога свалят, но и самого Ёрмунганда.

Локи лишь скептически покачал головой. Но Тор уже вернулся с бокалами в руках и плюхнулся прямо на пол. Похлопал рукой рядом с собой.

— Почему мы должны сидеть на полу? — недовольно поинтересовался младший.

— Не знаю, — пожал плечами громовержец. — На кровати сидеть не стоит: ещё расплескаешь тут всё. — По скривившемуся лицу Локи стало понятно: если он и расплескает своё вино, то только в лицо старшему брату. — А за стол садиться лень. Так что давай, спускайся. Посидим по-домашнему... как раньше.

Локи вздохнул. Мысль о том, что напиться — значит проиграть, он уже как-то отмёл. Но идея ему всё равно не нравилась. Впрочем, почему? Он и сам себе не мог это объяснить. Может быть, просто сказывалась его привычка во всём противоречить Тору. А может быть, он боялся, что метод старшего брата может сработать даже лучше, чем тот ожидает, и открытый и беззащитный маг вывалит всё начистоту, стирая последние грани и безрассудно разрушая стены, которые он так долго и старательно воздвигал для своей защиты.

Но... противный, раздражающий, уверенный в своей правоте, а потому неотступный брат сидел на полу и с надеждой глядел на него снизу вверх. С надеждой, а не с приказом и повелением... Как же давно они не сидели так рядом, бок о бок, как настоящие друзья, как родные братья и не делили друг с другом приятные, задумчивые минуты, проведённые с бокалом вина.

И Локи, вздыхая и поднимаясь с койки, чтобы сесть на пол, рядом с братом, понимает: он попал, давно уже попал. Он попал, как только переступил порог каюты Тора сегодня. Или же ещё вчера, когда не отправился с Тессерактом в любую точку вселенной, а вернулся на Властитель.

А впрочем, наверное, он попал 1052 года назад, когда Один нашёл его среди опустелого, разгромленного Ётунхейма и принял решение взять с собой. Он попал, когда Всеотец принёс младенца в свой дворец и объявил своей возлюбленной жене и двухлетнему сыну: "Это Локи, наша защита от войны с ётунами, наш новый козырь... мой второй наследник. Он будет твоим вторым сыном, дорогая Фригга, если ты не имеешь ничего против этого. Он будет твоим братом, Тор. Слышишь, сын мой? Это твой младший брат".