Пыль над Мос-Эйсли (гет)

«Метельщица» стояла в дальнем углу гаража, накрытая брезентом, который когда-то был парашютом сбитого истребителя. Анакин сдёрнул покрывало с гордостью фокусника, достающего кролика из шляпы — только вместо кролика была куча металлолома, собранная в подобие гоночного кара.

Падме невольно охнула. Конструкция выглядела так, будто её собрали пьяные джавы после трёхдневного запоя. Левый борт был обшит листами от какого-то сельскохозяйственного дроида, правый — состоял из трёх разных цветовых панелей, склёпанных вместе. Двигатель торчал под неестественным углом, а пилотское кресло было прикручено к раме цепью и замком.

— Зачем замок? — спросила Падме.

— Чтобы не украли, — серьёзно ответил Анакин. — На Татуине украдут даже воздух, если его законсервировать в баллон. А тут — двигатель с тягой восемьсот семьдесят килопаскалей. Это вам не шутки.

Квай-Гон обошёл машину, внимательно изучая сварные швы.

— Это ты сам сделал?

— В основном. Кит Банай помогал с турбиной. Он бывший гонщик. Сломал позвоночник на «Смертельной гребёнке». Теперь хромает и учит меня. Говорит, что у меня талант. А ещё говорит, что я безнадёжен. В зависимости от того, выпил он или нет.

Джа-Джа Бинкс заглянул под днище и тут же выскочил обратно.

— Ой, тама что-то живёт! Маленькое, маленькое, с многими ногами!

— Это механоид-чистильщик. Он безобидный. Питается масляными пятнами. — Анакин пнул по корпусу, и из-под днища выкатился круглый робот, похожий на смесь паука и пылесоса. — Знакомьтесь, Чип. Он мой ассистент.

— Меса думал, это бомбад, — разочарованно сказал Джа-Джа.

— Когда он чихает, то искрит. Так что почти бомбад.

Падме невольно улыбнулась. Впервые за день. Эта улыбка преобразила её лицо — строгое, почти кукольное, оно вдруг стало живым. Анакин заметил это и запомнил. На всю жизнь запомнил, как изгибаются губы девочки, когда она забывает о своём королевском достоинстве, он уже понял, что она не служанка, но не подавал вида.

— Анакин, — сказала она тихо, пока Квай-Гон спорил с Джа-Джа о природе гунганской медицины. — Почему ты хочешь улететь с нами? Ты нас совсем не знаешь. Может, мы убийцы.

— У убийц другие глаза, — ответил Анакин, ковыряясь в двигателе. — У вас глаза человека, который видел смерть близких. Такие глаза не врут. У мамы такие же. И у меня, наверное, тоже. — Он замолчал, потом добавил: — И ещё. Джедаи не берут в плен рабов. Это было бы неэтично. А по этике у джедаев строго. Даже строже, чем у контрабандистов.

— Откуда ты знаешь про джедаев?

— У нас в Мос-Эйсли был один. Лет пять назад. Он помог фермеру отбиться от тускенов. Я видел, как он сражается. Световой меч — это красиво. И страшно. Но честно.

Падме подошла ближе. Теперь их разделяло не больше метра. Она смотрела на его руки — тонкие, мозолистые, с чёрными въевшимися полосками масла под ногтями. Руки ребёнка, который работает как взрослый шахтёр.

— Сколько тебе лет?

— Девять.

— Девять, — повторила она, как будто проверяла слово на вкус. — Моей младшей сестре девять. Она играет с куклами.

— У нас здесь нет кукол. — Анакин вытер лоб, оставив грязную полосу. — Есть старые детали от дроидов. Иногда я делаю из них фигурки. Одну фигурку джедая — с мечом. Мама хранит.

— Покажешь?

— После гонки. Если выиграю. Если нет — меня продадут на рудники Кар-Фун. Там нет дроидов, одни кирки. Фигурку тогда выбросят. — Он сказал это так буднично, что у Падме защемило сердце.

— Ты выиграешь, — сказала она твёрдо. — Я поставлю на тебя всё, что у меня есть.

Анакин удивлённо поднял брови.

— У вас есть деньги? Вы же всего лишь служанка.

— Я — всего лишь та, кто умеет делать ставки. — Падме улыбнулась той улыбкой, которая скрывала тысячу тайн. — Доверься мне.

В этот момент в мастерскую ворвался Утто. Тойдарианец был пьян в стельку, раздражён и пах хуже, чем туалет Джаббы после праздника урожая.

— А-а-а, маленький Аникки! — прохрипел он. — А это кто тут? Клиенты? Покупатели? — Он окинул Квай-Гона мутным взглядом и сразу оценил дорогую ткань робы. — Джедай, да? У джедаев много денег?

— Достаточно, чтобы заключить пари, — спокойно сказал Квай-Гон. — Я слышал, ты выставляешь своего раба на гонку Бунта Ив. Я хочу поставить на него.

Утто расхохотался. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип.

— Поставить на ЭТОГО? Он же никто! Он щенок! Последний раз он финишировал седьмым, потому что трое взорвались, двое сошли с дистанции, а один заблудился! На него ставки — триста пятьдесят к одному!

— Тем выше будет выигрыш, — сказал Квай-Гон. — Я ставлю на него свой корабль.

Тишина. Даже Джа-Джа перестал чесаться.

Утто вытаращил глаза. Корабль джедая — это не какая-то развалюха. Это мог быть «Консульский крестокрыл» или даже «Набуанский корвет».

— Ты... ты серьёзно?

— Абсолютно. — Квай-Гон выдержал паузу. — Но если Анакин выиграет, ты освободишь его и его мать. И дашь нам конденсатор Т-14.

— А если проиграет?

— Тогда корабль твой. И я отработаю на тебя год в качестве механика.

Утто задумался. Ананин видел, как в мутных глазках тойдарианца зажглись огоньки алчности. Идиот. Он думал, что выиграл джекпот. Он не знал, что Анакин уже нашёл способ обойти Себульбу.

— Согласен! — выпалил Утто. — Но запись сделки — через нотариуса Хатта. И кровью. Я не доверяю джедайским фокусам.

— Как скажешь. — Квай-Гон кивнул. — Анакин, готовь свою машину. Завтра — гонка.

Когда Утто, пошатываясь, вышел, Падме повернулась к джедаю.

— Вы уверены? триста пятьдесят к одному? Это безумие.

— Это вера, — ответил Квай-Гон. — И знание того, что Сила иногда выбирает самых маленьких, чтобы сдвинуть горы.

Анакин не слушал. Он уже нырнул под «Метельщицу» с паяльником и начал менять проводку на форсажной катушке. Пальцы двигались с хирургической точностью. Падме села на корточки рядом, наблюдая.

— Что ты делаешь?

— Перераспределяю тепловую нагрузку. Себульба перегревает правый сектор на пятом круге. Я пройду его по внутренней траектории в ущелье. Но для этого нужно на двенадцать процентов увеличить поток топлива на левую турбину. — Он чихнул от масляной пыли. — Если будете рядом, подавайте мне отвертку. Ту, с красной ручкой.

Падме подала. Их пальцы соприкоснулись. Анакин на секунду замер — его ладонь была горячей, перепачканной, а её — прохладной и чистой. Контраст, как день и ночь Татуина.

— У тебя очень мягкие руки, — сказал он, не поднимая глаз. — Для служанки.

— А у тебя очень жёсткие, — ответила она. — Для девятилетнего мальчика.

— Жизнь делает жёстким всех. Даже принцесс.

Падме вздрогнула. Он угадал. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Анакин уже отвернулся к двигателю.

— Не бойтесь, ваше... гм... — он запнулся. — Я никому не скажу. Мне нужна только победа на гонке. И мамина свобода. А тайны — это валюта. Я умею хранить валюту.

Она помолчала. Потом тихо спросила:

— Как тебя называть? Просто Анакин?

— Аникки меня называет только Утто. Для друзей — Эни. — Он улыбнулся в сторону, не глядя. — Если мы, конечно, друзья.

Падме протянула руку. Анакин пожал её — серьёзно, как взрослый мужчина, с достоинством.

— Друзья, — сказала она. — До конца гонки. А там — посмотрим.

Джа-Джа Бинкс, который наблюдал за этой сценой из-за угла, прошептал:

— Меса думает, у них будет бомбад любовь. Когда они вырастут.

— Заткнись, Джа-Джа, — хором сказали Квай-Гон, Падме и даже Анакин.

Гунган обиженно вздохнул и пошёл кормить Чипа — механоида-чистильщика — своим сэндвичем.