Пыль над Мос-Эйсли (гет)

Песок на Татуине имел свойство проникать всюду. В еду, в воду, в лёгкие, в сервомоторы дроидов и в самые потаённые уголки души, где прятались мечты. Анакин Скайуокер, девяти лет от роду, с косичкой раба за левым ухом, давно перестал мечтать о звёздах. Он мечтал о новой прокладке для левого газового редуктора. Потому что без неё его единственная ценность — самодельный подопытный дроид-сварщик — перегревался и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип банты.

— Если ты не прекратишь пищать, я скормлю тебя сарлакку, — пообещал Анакин дроиду, стуча по его корпусу гаечным ключом. — У сарлакка нет вкусовых рецепторов, так что ему будет всё равно, а ты будешь перевариваться тысячу лет и успеешь сто раз пожалеть, что родился с дефектным термодатчиком.

Дроид пискнул обиженно, но замолчал.

В мастерской Утто, тонущей в полумраке и маслянистых лужах, висела та особенная тишина, которая бывает только перед песчаной бурей. Или перед прибытием нежданных гостей. Анакин, привыкший по звуку определять тип двигателя за три квартала, услышал шаги первым: мягкие, почти бесшумные, но с лёгким шелестом ткани по металлу. Не сапоги контрабандистов. Не когтистые лапы джав. Туфли. На тонкой подошве. И не одни.

Он поднял голову как раз в тот момент, когда дверь мастерской отворилась, и на пороге появились трое. Высокий мужчина в коричневой робе джедая — с мечом на поясе, спокойным лицом и длинными волосами, собранными в хвост. Позади него — девушка в строгом белом платье служанки, но с осанкой королевы. И какое-то странное существо с длинными ушами и хоботом, которое тут же споткнулось о порог и чуть не улетело в стеллаж с запчастями.

— Ой, меса извините, это всё камень плохой, — запричитал гунган. — Камень не любит Джа-Джа.

— Прошу прощения, — сказал джедай мягким голосом, который почему-то заставил Анакина выпрямиться. — Мы ищем владельца этой мастерской. Тойдарианца по имени Утто.

— Утто сейчас в «Кантине Чёрного Хатта», — ответил Анакин, вытирая руки промасленной ветошью. — Он пьёт и проигрывает в сабакк. Обычное дело. А если хотите что-то купить или продать, то я вас обслужу. Дешевле и быстрее. Утто потом накрутит триста процентов сверху и скажет, что сделал вам одолжение.

Девушка в белом прищурилась. У неё были очень серьёзные глаза — такие серьёзные, что Анакину показалось, будто она на пять лет старше, чем выглядела. И гораздо опаснее.

— Ты раб? — спросила она без обиняков.

— Это так заметно? — Анакин дёрнул себя за косичку. — Или вы про обстановку? Да, я раб. Из тех, кто чинит чужие дроиды и мечтает о большем. Стандартный набор, модель Т-1. — Он склонил голову набок. — А вы? Вы не похожи на служанку. У служанок бывают мозоли от подносов. У вас мозоли от бластера и от пера. Вы пишете. И стреляете. И, скорее всего, командуете.

Падме Амидала (хотя он тогда ещё не знал её имени) удивлённо подняла бровь. Ей было четырнадцать, но она уже привыкла, что взрослые мужчины не замечают в ней ничего, кроме титула. А этот песочный мальчишка с первого взгляда раскусил полправды.

— Ты наблюдателен, — сказала она осторожно.

— Я раб. Выживают только наблюдательные. Или очень везучие. Но я не везучий. — Анакин улыбнулся, и улыбка у него была не детской — слишком горькой для девяти лет. — Так что вам нужно на самом деле? Деталь для гипердвигателя? Поддельные документы? Убежище на время песчаной бури? У нас тут, кстати, через два часа будет буря. Я по запаху чувствую. И по тому, как дёргаются мои мозоли на ногах. Это надёжнее любого барометра.

Квай-Гон Джинн — а это был именно он — внимательно посмотрел на мальчика. В Силе он чувствовал необычайно высокое количество мидихлорианов. Более высокое, чем у магистра Йоды. Но не это поразило джедая. Поразила бесстрашная прямота, с которой ребёнок говорил с незнакомцами.

— Нам нужен транспорт, — сказал Квай-Гон. — И пилот, который доставит нас на Корусант без вопросов и досмотра.

— Тогда вы ошиблись дверью, — Анакин развёл руками. — У Утто есть пара старых корветов, но они развалятся еще в атмосфере. А я... я гоняю на «Метельщице». Это гоночный под, собранный из мусора. Дальше Мос-Эспа она не улетит. Но… — он замолчал, что-то прикидывая. — Но если вам нужен кто-то, кто знает каждый закуток Татуина, каждую контрабандистскую тропу и каждого продажного чиновника... то я ваш. Только заберите маму.

— Маму? — переспросила Падме.

— Её зовут Шми. Она тоже рабыня. Я не улечу без неё. Это условие. — Анакин скрестил руки на груди. Жест вышел по-взрослому твёрдым.

Джа-Джа, который до этого пытался подружиться с поломоечным дроидом, вдруг сказал:

— Ой, меса чувствует, этот маленький человек очень сильный в силе. Как йога. Но маленький.

— Заткнись, Джа-Джа, — одновременно сказали Квай-Гон и Падме.

Гунган обиженно надул губы и отошёл к стене, где принялся изучать плакат с полуобнажённой твилечкой и рекламой масла для турбин.

Анакин тем временем достал из-под верстака потрёпанный планшет и начал чертить схему.

— Смотрите, — сказал он, тыча пальцем в экран. — Если мы вылетим через три часа, до наступления ночи, то можно пересечь пустыню по старой дороге контрабандистов. Там меньше патрулей. Но нужен корабль. Не Утто, а настоящий. С гипердрайвом. У вас есть корабль?

— Наш повреждён, — признался Квай-Гон. — Требуется особый конденсатор.

— Какой именно?

— Нубианский. Двухфазный. С индексом Т-14.

Анакин расхохотался. Звонко, но безрадостно.

— Такой есть только у Джаббы Хатта. И он не продаётся. Он даётся в качестве награды за победу в гонке Бунта Ив. — Он посмотрел на Квай-Гона. — Вы хотите, чтобы я участвовал? Потому что я могу. Но цена — свобода мне и маме. И вы должны поставить на меня в тотализаторе. Утто не отдаст иначе.

Падме шагнула вперёд. Её лицо было бледным, но решительным.

— Ты слишком мал для таких гонок. Там убивают.

— Меня убивают каждый день, — спокойно ответил Анакин. — Просто медленнее. А в гонке — быстро. Но есть шанс выжить. А здесь — нет. — Он выдержал её взгляд. Серый металл его глаз встретился с тёмной глубиной её. — Вы боитесь за меня? Не надо. Я справлюсь.

Квай-Гон положил руку на плечо Падме.

— Он говорит правду. Сила в нём. — Джедай повернулся к Анакину. — Хорошо, мальчик. Мы заключим сделку. Но сначала — я хочу посмотреть на твою «Метельщицу».

«Метельщица» стояла в дальнем углу гаража, накрытая брезентом, который когда-то был парашютом сбитого истребителя. Анакин сдёрнул покрывало с гордостью фокусника, достающего кролика из шляпы — только вместо кролика была куча металлолома, собранная в подобие гоночного кара.

Падме невольно охнула. Конструкция выглядела так, будто её собрали пьяные джавы после трёхдневного запоя. Левый борт был обшит листами от какого-то сельскохозяйственного дроида, правый — состоял из трёх разных цветовых панелей, склёпанных вместе. Двигатель торчал под неестественным углом, а пилотское кресло было прикручено к раме цепью и замком.

— Зачем замок? — спросила Падме.

— Чтобы не украли, — серьёзно ответил Анакин. — На Татуине украдут даже воздух, если его законсервировать в баллон. А тут — двигатель с тягой восемьсот семьдесят килопаскалей. Это вам не шутки.

Квай-Гон обошёл машину, внимательно изучая сварные швы.

— Это ты сам сделал?

— В основном. Кит Банай помогал с турбиной. Он бывший гонщик. Сломал позвоночник на «Смертельной гребёнке». Теперь хромает и учит меня. Говорит, что у меня талант. А ещё говорит, что я безнадёжен. В зависимости от того, выпил он или нет.

Джа-Джа Бинкс заглянул под днище и тут же выскочил обратно.

— Ой, тама что-то живёт! Маленькое, маленькое, с многими ногами!

— Это механоид-чистильщик. Он безобидный. Питается масляными пятнами. — Анакин пнул по корпусу, и из-под днища выкатился круглый робот, похожий на смесь паука и пылесоса. — Знакомьтесь, Чип. Он мой ассистент.

— Меса думал, это бомбад, — разочарованно сказал Джа-Джа.

— Когда он чихает, то искрит. Так что почти бомбад.

Падме невольно улыбнулась. Впервые за день. Эта улыбка преобразила её лицо — строгое, почти кукольное, оно вдруг стало живым. Анакин заметил это и запомнил. На всю жизнь запомнил, как изгибаются губы девочки, когда она забывает о своём королевском достоинстве, он уже понял, что она не служанка, но не подавал вида.

— Анакин, — сказала она тихо, пока Квай-Гон спорил с Джа-Джа о природе гунганской медицины. — Почему ты хочешь улететь с нами? Ты нас совсем не знаешь. Может, мы убийцы.

— У убийц другие глаза, — ответил Анакин, ковыряясь в двигателе. — У вас глаза человека, который видел смерть близких. Такие глаза не врут. У мамы такие же. И у меня, наверное, тоже. — Он замолчал, потом добавил: — И ещё. Джедаи не берут в плен рабов. Это было бы неэтично. А по этике у джедаев строго. Даже строже, чем у контрабандистов.

— Откуда ты знаешь про джедаев?

— У нас в Мос-Эйсли был один. Лет пять назад. Он помог фермеру отбиться от тускенов. Я видел, как он сражается. Световой меч — это красиво. И страшно. Но честно.

Падме подошла ближе. Теперь их разделяло не больше метра. Она смотрела на его руки — тонкие, мозолистые, с чёрными въевшимися полосками масла под ногтями. Руки ребёнка, который работает как взрослый шахтёр.

— Сколько тебе лет?

— Девять.

— Девять, — повторила она, как будто проверяла слово на вкус. — Моей младшей сестре девять. Она играет с куклами.

— У нас здесь нет кукол. — Анакин вытер лоб, оставив грязную полосу. — Есть старые детали от дроидов. Иногда я делаю из них фигурки. Одну фигурку джедая — с мечом. Мама хранит.

— Покажешь?

— После гонки. Если выиграю. Если нет — меня продадут на рудники Кар-Фун. Там нет дроидов, одни кирки. Фигурку тогда выбросят. — Он сказал это так буднично, что у Падме защемило сердце.

— Ты выиграешь, — сказала она твёрдо. — Я поставлю на тебя всё, что у меня есть.

Анакин удивлённо поднял брови.

— У вас есть деньги? Вы же всего лишь служанка.

— Я — всего лишь та, кто умеет делать ставки. — Падме улыбнулась той улыбкой, которая скрывала тысячу тайн. — Доверься мне.

В этот момент в мастерскую ворвался Утто. Тойдарианец был пьян в стельку, раздражён и пах хуже, чем туалет Джаббы после праздника урожая.

— А-а-а, маленький Аникки! — прохрипел он. — А это кто тут? Клиенты? Покупатели? — Он окинул Квай-Гона мутным взглядом и сразу оценил дорогую ткань робы. — Джедай, да? У джедаев много денег?

— Достаточно, чтобы заключить пари, — спокойно сказал Квай-Гон. — Я слышал, ты выставляешь своего раба на гонку Бунта Ив. Я хочу поставить на него.

Утто расхохотался. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип.

— Поставить на ЭТОГО? Он же никто! Он щенок! Последний раз он финишировал седьмым, потому что трое взорвались, двое сошли с дистанции, а один заблудился! На него ставки — триста пятьдесят к одному!

— Тем выше будет выигрыш, — сказал Квай-Гон. — Я ставлю на него свой корабль.

Тишина. Даже Джа-Джа перестал чесаться.

Утто вытаращил глаза. Корабль джедая — это не какая-то развалюха. Это мог быть «Консульский крестокрыл» или даже «Набуанский корвет».

— Ты... ты серьёзно?

— Абсолютно. — Квай-Гон выдержал паузу. — Но если Анакин выиграет, ты освободишь его и его мать. И дашь нам конденсатор Т-14.

— А если проиграет?

— Тогда корабль твой. И я отработаю на тебя год в качестве механика.

Утто задумался. Ананин видел, как в мутных глазках тойдарианца зажглись огоньки алчности. Идиот. Он думал, что выиграл джекпот. Он не знал, что Анакин уже нашёл способ обойти Себульбу.

— Согласен! — выпалил Утто. — Но запись сделки — через нотариуса Хатта. И кровью. Я не доверяю джедайским фокусам.

— Как скажешь. — Квай-Гон кивнул. — Анакин, готовь свою машину. Завтра — гонка.

Когда Утто, пошатываясь, вышел, Падме повернулась к джедаю.

— Вы уверены? триста пятьдесят к одному? Это безумие.

— Это вера, — ответил Квай-Гон. — И знание того, что Сила иногда выбирает самых маленьких, чтобы сдвинуть горы.

Анакин не слушал. Он уже нырнул под «Метельщицу» с паяльником и начал менять проводку на форсажной катушке. Пальцы двигались с хирургической точностью. Падме села на корточки рядом, наблюдая.

— Что ты делаешь?

— Перераспределяю тепловую нагрузку. Себульба перегревает правый сектор на пятом круге. Я пройду его по внутренней траектории в ущелье. Но для этого нужно на двенадцать процентов увеличить поток топлива на левую турбину. — Он чихнул от масляной пыли. — Если будете рядом, подавайте мне отвертку. Ту, с красной ручкой.

Падме подала. Их пальцы соприкоснулись. Анакин на секунду замер — его ладонь была горячей, перепачканной, а её — прохладной и чистой. Контраст, как день и ночь Татуина.

— У тебя очень мягкие руки, — сказал он, не поднимая глаз. — Для служанки.

— А у тебя очень жёсткие, — ответила она. — Для девятилетнего мальчика.

— Жизнь делает жёстким всех. Даже принцесс.

Падме вздрогнула. Он угадал. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Анакин уже отвернулся к двигателю.

— Не бойтесь, ваше... гм... — он запнулся. — Я никому не скажу. Мне нужна только победа на гонке. И мамина свобода. А тайны — это валюта. Я умею хранить валюту.

Она помолчала. Потом тихо спросила:

— Как тебя называть? Просто Анакин?

— Аникки меня называет только Утто. Для друзей — Эни. — Он улыбнулся в сторону, не глядя. — Если мы, конечно, друзья.

Падме протянула руку. Анакин пожал её — серьёзно, как взрослый мужчина, с достоинством.

— Друзья, — сказала она. — До конца гонки. А там — посмотрим.

Джа-Джа Бинкс, который наблюдал за этой сценой из-за угла, прошептал:

— Меса думает, у них будет бомбад любовь. Когда они вырастут.

— Заткнись, Джа-Джа, — хором сказали Квай-Гон, Падме и даже Анакин.

Гунган обиженно вздохнул и пошёл кормить Чипа — механоида-чистильщика — своим сэндвичем.

После того как Утто, пошатываясь и икая, удалился оформлять сделку с нотариусом Хатта (кровавая подпись, три копии и залог левой почки Утто на случай невыплаты), в мастерской наступила та особенная тишина, которая бывает только перед бурей. Или перед тем, как Джа-Джа съест что-то несвежее.

Анакин стоял над «Метельщицей», сжимая в руке гаечный ключ с таким выражением лица, будто ключ был виноват в том, что ему, Анакину, девять лет и он уже должен выигрывать гонку, чтобы не стать удобрением для сарлакка. Пальцы сами собой выстукивали дробь по металлу — нервная привычка, которую он подцепил от Кита Баная. Кит, когда нервничал, выбивал зубами «Имперский марш» — правда, тогда, когда ещё был с зубами.

— Если ты ещё раз сожмёшь этот ключ, парень, он превратится в чёрную дыру, — раздался хриплый голос от двери. Кит Банай вошёл, прихрамывая на левую ногу — старый перелом, который не сросся должным образом после аварии. Он нёс подмышкой ящик с инструментами и бутылку какого-то мутного пойла, пахнущего смесью озона и мочи банты. — Держи. Это тебе. Не пить, а протирать контакты. Хотя если выпьешь, то тебе будет всё равно на гонку.

— Я не пью, — машинально ответил Анакин, принимая ящик. — Мне ещё двигатель настраивать.

— Вот и славно. — Кит плюхнулся на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. — А где твоя новая знакомая? Девочка в белом. Принцесса, переодетая в служанку?

— Она не принцесса, — слишком быстро сказал Анакин. — Она… просто пассажирка.

— Ага. И я — хатт на диете. — Кит отхлебнул из бутылки, поморщился и вытер рот рукавом. — Слушай, парень, я видел таких. У неё взгляд собственницы. Не королевы — собственницы. Такие либо командуют армиями, либо убивают во сне. И то и другое — весело. — Он хохотнул, и хохот перешёл в кашель. — Тьфу, эта дрянь даже горло жжёт. А я думал, что уже ничем не проймёшь после той отравы, которую мне подсунули на Кореллии.

— Тебе подсунули отраву? — Анакин отвлёкся от двигателя. Истории Кита были всегда с налётом чёрного юмора и трупного запаха.

— А то! Я тогда выиграл гонку, а организаторы — ганки — не захотели платить. Подмешали в тоник для регенерации какой-то дерьмовой кислоты. Думали, я сдохну тихо в углу. А я выпил эту гадость, и у меня, парень, такое началось… — он мечтательно закатил глаза. — Три дня я сидел в туалете. Но выжил. И деньги забрал. Потому что когда ганк видит человека, который семь часов подряд не вылезает из кабинки с криками «я всё равно выиграю, сволочи», он понимает: с этим связываться опасно.

Анакин хихикнул. Потом представил себе эту картину и заржал в голос — впервые за последние сутки.

— Ты чего ржёшь? — обиделся Кит. — Это была суровая битва. Моя задница до сих пор вспоминает те времена с содроганием. — Он поднял бутылку. — За выживание! И за то, чтобы твоя задница завтра не взлетела на воздух вместе с «Метельщицей».

— Спасибо, — сказал Анакин, вытирая слёзы смеха. — Ты как всегда поднимаешь настроение.

— Это моя работа. — Кит отставил бутылку и вдруг стал серьёзным. — А теперь слушай сюда, щенок. Я принёс не только пойло. Я принёс тебе кое-что, что вытащит тебя из ущелья живым.

Он открыл ящик. Внутри, на бархатной подкладке (когда-то бархатной, а теперь похожей на обивку гроба), лежал небольшой цилиндр из матового металла с потёртыми контактами. Анакин ахнул.

— Это же… импульсный форсажный ускоритель от «Эклиптики»? Но их запретили после того, как в гонке на Маласторе сгорело пол пилотов!

— Запретили, потому что они работают, — подмигнул Кит. — Этот красавец выдаёт 120% перегрузки на десять секунд. Правда, потом он превращается в пепел. И двигатель — тоже. Но тебе хватит ровно на один рывок. Когда будешь обходить Себульбу на пятом круге — жми на кнопку, молись всем богам, включая гунганского, и не вздумай чихать. Иначе от тебя останется пятно на скале, которое будут показывать туристам как «Памятник одному самоубийце».

Анакин взял ускоритель дрожащими руками. Он был тёплым — как живой. Или как только что вынутый из тела имплантат.

— Кит… зачем тебе это? Ты же знаешь, что Утто запрещает модификации.

— Утто — жадный мешок с гнилыми потрохами. — Кит сплюнул на пол. — Только не говори ему, что я так сказал. А то он урежет мне жалованье. А мне ещё нужно покупать бальзам для задницы. После той кислоты… сам понимаешь.

— Ты неисправим, — вздохнул Анакин, пряча ускоритель в голенище сапога. — Спасибо. Я не подведу.

— Знаю. А теперь иди, поешь чего-нибудь. Мать твоя приготовила какой-то суп. Пахнет сомнительно, но лучше, чем то, что я пью.

Анакин кивнул и вышел из гаража. В воздухе висела пыль, смешанная с запахом разогретого металла и далёких выхлопов. Над Мос-Эйсли зажглись первые звёзды — точнее, первые огни рекламных голограмм, которые рекламировали «Самых красивых твилечек в галактике» и «Доступные имплантаты для любого кошелька». Анакин привык не обращать на них внимания, но сегодня почему-то прочитал вывеску про твилек и покраснел. Ему было девять, но мастерская Утто — не место для ханжей. Он уже знал, что такое «усилитель груди» и «экспресс-смена пола за два кредита». Технически он знал. Эмоционально — ещё нет.

В каморке, которую они с мамой называли «домом» (одна комната, два топчана, плита и вечно текущий душ), Шми Скайуокер мешала ложкой в кастрюле. Суп был жидкий, с парой кусочков синтетического мяса и какой-то зеленью, которую Шми выращивала в горшке под фитолампой — единственной роскоши, которую Утто разрешал.

— Эни, садись. — Шми повернулась к нему. В её глазах была усталость, которую не скроешь ни одним супом, но сегодня к усталости примешивалось что-то новое. Надежда. — Я слышала, ты будешь гоняться завтра.

— Утто согласился. Если выиграю — мы свободны. — Анакин сел на табурет. — Мам, я выиграю.

— Я знаю. — Она погладила его по голове. — Но если нет… Эни, не рискуй жизнью ради меня. Я переживу. А ты…

— Не говори так, — перебил он. — Я не переживу, если ты останешься здесь. Ради тебя я готов проехать сквозь огонь. Буквально. Там на трассе есть участок с лавой.

— Плохая шутка, — вздохнула Шми, но в голосе прозвучала улыбка. — Ладно. Ешь. И расскажи мне о той девушке. О пассажирке.

Анакин взял ложку и уткнулся в тарелку.

— Ничего особенного. У неё красивые глаза. И она не смотрит на меня как на раба.

— Только как на мальчика?

— Мам!

— Что? Я твоя мать. Я имею право на неуместные вопросы. — Шми села напротив. — Она из знати, да? Я чувствую. По осанке. И по тому, как она держит ложку, когда никто не видит.

— Откуда ты…

— Я рабыня, а не слепая. — Шми усмехнулась. — Мы, рабы, видим больше, чем свободные. Потому что нам нельзя смотреть в глаза хозяевам — вот мы и смотрим по сторонам. Она из знати. И она на тебя посмотрела. По-настоящему.

Анакин поперхнулся супом.

— Мам, пожалуйста. Мне девять. Ей четырнадцать. Мы…

— …всего лишь двое детей, которые встретились в дерьмовом месте в дерьмовое время. — Шми закончила за него. — Я не говорю о свадьбе, Эни. Я говорю о том, что ты впервые за много лет улыбнулся не из вежливости. Это стоит того, чтобы выжить завтра. А теперь ешь, иди спать. Завтра в семь утра — техосмотр. Утто будет орать. Себульба будет угрожать. Ты будешь делать вид, что тебе страшно. И выиграешь.

Анакин послушно доел суп, вылизал тарелку и лёг на топчан. Сквозь тонкую стену доносился храп Утто — тот спал в соседней комнате, потому что было лень тащиться в свою квартиру. Храп звучал как работа старого, раздолбанного компрессора: всхлипы, свисты, и время от времени — влажное «пффф», означавшее, что тогрута выпустил газы. Анакин насчитал двенадцать таких «пффф» за минуту. Рекорд Утто был семнадцать. Видимо, сегодня он был спокоен.

Перед сном Анакин достал из тайника фигурку джедая, вырезанную из обломка дроида. Она была кривой, с непропорциональными руками, но держала световой меч из стержня для пайки. Он поставил фигурку на подоконник, чтобы она смотрела на звёзды (которых из-за пыли было почти не видно), и прошептал:

— Завтра, джедай. Завтра я буду как ты. Свободный.

И заснул.

Второе солнце Татуина ещё не взошло, а мастерская уже гудела как улей с похмелья. Кит Банай, который, судя по запаху, ночевал в канаве, колдовал над турбиной с выражением лица сапёра, обезвреживающего бомбу. Джа-Джа Бинкс пытался помочь, подавая инструменты, но постоянно путал гаечный ключ с поварёшкой, которую откуда-то прихватил.

— Меса думает, что этот болт надо закручивать аккуратно, — заявил гунган, тыча поварёшкой в блок цилиндров.

— Это не болт, это форсунка, — устало сказал Анакин. — И поварёшкой её не закрутишь. Отойди, Джа-Джа. И вымой руки. Ты испачкал всю камеру сгорания в чём-то липком.

— Меса пробовал новый соус! Очень вкусный! Но руки мыть не умею.

— Учись. Быстро.

Кит хохотнул и, не оборачиваясь, бросил Анакину тряпку.

— Парень, дай этому гунгану занятие. Скажи ему, что под днищем застрял дроид-уборщик. Он его полчаса будет доставать.

— Там нет дроида.

— А он не проверит.

Джа-Джа уже нырнул под «Метельщицу» с криком «Меса спасёт!». Через несколько секунд оттуда донеслось: «Ой, меса ошибся. Это просто тряпка. И она воняет».

— Как там наша принцесса? — спросил Кит, понижая голос. — Спит ещё?

— Не знаю. — Анакин пожал плечами. — Они с джедаем остановились в гостинице «У счастливого банты». Это в двух кварталах отсюда. Джабба владеет ей. Говорят, там клопы размером с кулак и постельное бельё меняют раз в полгода, независимо от того, нужно или нет.

— Уютненько, — прокомментировал Кит. — Как в моей первой камере на Кореллии.

В этот момент дверь мастерской отворилась, и вошла Падме. Одна. Без Квай-Гона. Она была одета в тот же строгий белый костюм, но без верхней накидки — видимо, жара была невыносимой даже для королевской выдержки. Анакин заметил, что у неё на шее выступили капельки пота, которые медленно стекали за воротник. Он постарался не смотреть туда, потому что Кит тут же бы что-нибудь прокомментировал.

— Доброе утро, — сказала Падме. — Я пришла посмотреть, как идёт подготовка. И принесла завтрак. — Она подняла свёрток. — Лепёшки с сыром. Настоящим, не синтетическим. Джедай достал у контрабандистов.

— О, настоящий сыр! — оживился Кит. — Давно я не пробовал того, что не пахнет резиной. Дай сюда.

Он выхватил свёрток, развернул и впился зубами в лепёшку. Сыр тянулся, и Кит, облизываясь, издал звук, подозрительно похожий на оргазм.

— Простите, — сказала Падме, слегка покраснев. — Он всегда так… выражает удовольствие?

— Только когда речь идёт о еде и о женщинах, — невозмутимо ответил Анакин. — Но женщин он не видел уже три года, так что сыр — это его предел.

— Ты злой, Эни, — проворчал Кит с набитым ртом. — Зато я честный.

Падме улыбнулась и протянула вторую лепёшку Анакину. Их пальцы снова соприкоснулись — и снова Анакин почувствовал этот странный электрический разряд, который не имел ничего общего с техникой. Он быстро отвёл руку, откусил кусок и принялся жевать, делая вид, что всецело поглощён процессом пережёвывания.

— Ты нервничаешь? — спросила Падме, садясь на ящик.

— Нет. — Он проглотил. — Немного. Очень. Смертельно. Но это нормально. Если гонщик не нервничает, он мертвец. Или очень плохой гонщик.

— А Себульба нервничает?

— Себульба пьёт кровь своих жертв перед стартом, — вставил Кит, жуя. — Это помогает ему расслабиться. Или пугает соперников. Хотя, говорят, он просто пьёт томатный сок, но запустил слух для имиджа.

— Томатный сок? — переспросила Падме.

— Ну да. Он на диете. У него язва желудка. — Кит усмехнулся. — Все эти чемпионы — ходячие болезни. У одного геморрой от постоянной тряски, у второго импотенция от перегрузок, у третьего… Но тебе, Эни, это не грозит. Ты ещё маленький.

— Спасибо, Кит, — сухо сказал Анакин. — Ты вселил в меня уверенность.

— Всегда пожалуйста. — Кит откусил ещё кусок. — юмор — лучшее лекарство от страха. Проверено на себе.

Падме наблюдала за этой перепалкой с неподдельным интересом. Она привыкла к церемониям, к придворному этикету, к тому, что шутки должны быть тонкими и ни в коем случае не ниже пояса. Здесь же юмор был густым, как масло в двигателе, и пах так же отвратительно. Но ей нравилось. Это было живое. Не как на Набу.

— Анакин, — сказала она, когда Кит ушёл куда-то в поисках ещё чего-нибудь съестного. — Ты боишься не столько гонки, сколько того, что подведёшь маму. И меня. Да?

Он замер, не донеся лепёшку до рта.

— Ты читаешь мысли?

— Нет. Просто у самой такое было. — Она помолчала. — Когда я впервые… выступала перед народом. Очень давно. Я боялась не того, что упаду или забуду слова. Я боялась, что разочарую тех, кто в меня верит.

— И что ты сделала?

— Представила, что они все сидят в нижнем белье. И мне стало смешно. — Она улыбнулась. — Может, ты попробуешь представить Себульбу в нижнем белье?

Анакин задумался. Потом расхохотался так, что подавился лепёшкой.

— Диг! В кружевных трусах! О боже, я теперь не смогу на него смотреть без смеха!

— Вот видишь. — Падме похлопала его по спине, помогая откашляться. — Юмор ниже пояса работает везде. Даже в политике.

— Ты политик? — выдохнул Анакин, вытирая слёзы.

— Я… — она запнулась. — Я ученица. Но мечтаю им стать.

— Врёшь, — мягко сказал Анакин. — Но ладно. Каждый имеет право на тайны. Я, например, никому не рассказываю, что иногда по ночам разговариваю с дроидами. Они лучше слушают, чем люди.

— А что ты им говоришь?

— Жалуюсь на жизнь. И прошу не взрываться. — Он пожал плечами. — Иногда они слушаются. Иногда нет. Один дроид-уборщик взорвался прошлой неделе прямо во время моего монолога о несправедливости рабства. Я тогда решил, что он согласился со мной и выразил протест самым радикальным способом.

Падме рассмеялась. Её смех был не громким, а каким-то переливчатым, как колокольчик. Анакин подумал, что он мог бы слушать этот смех часами, даже если бы рядом работал отбойный молоток.

В мастерскую влетел Джа-Джа, весь в масле и с каким-то синим веществом на ушах.

— Меса починил! — заорал он. — Меса починил дроида под машиной!

— Какого дроида? — спросил Анакин. — Там не было дроида.

— Теперь есть! Меса нашёл детали и собрал! — Джа-Джа с гордостью показал на существо, которое выползло из-под «Метельщицы». Это было нечто с тремя ногами, одной рукой-клешнёй и головой от кофеварки. Существо мигнуло лампочкой и сказало: «Кофе готов. Пожалуйста, добавьте воду».

— Это… кофеварка на ножках, — констатировал Анакин. — Джа-Джа, ты собрал дроида из чайника и сварочного аппарата?

— Меса старался!

Падме посмотрела на творение гунгана, потом на Анакина, потом снова на кофеварку. И сказала:

— Знаешь, если гонка не задастся, ты всегда можешь открыть цирк уродов. Это создание привлечёт больше зрителей, чем любая гонка.

— Ой, меса польщён! — засиял Джа-Джа.

— Это была не похвала, — вздохнула Падме.

Но кофеварка уже принялась ходить по мастерской, стуча клешнёй и время от времени выплёвывая струю кипятка. Чип, механоид-чистильщик, попытался подружиться с ней, но получил струёй кипятка в сенсор и укатился в угол с жалобным писком.

— Чёрт, — сказал Анакин. — Теперь мне придётся чинить ещё и Чипа. А до гонки осталось четыре часа.

— Меса поможет!

— Ты уже помог. Слишком много.

Ровно в десять утра стартовая зона Бунта Ив превратилась в филиал сумасшедшего дома. Восемнадцать гоночных машин, каждая со своим характером и запахом, стояли на платформах под зорким оком техкомиссии — трёх хаттов, двух твилек и одного киборга, который, судя по отсутствию половины лица, сам когда-то участвовал в гонках и проиграл.

Утто трясся рядом с «Метельщицей», как студень на ветру. Он знал, что Анакин что-то мутил с двигателем, но не знал — что именно. Анакин спрятал импульсный ускоритель в глушителе — туда, куда даже самый дотошный инспектор не полезет без риска обжечься.

— Если они найдут запрещёнку, — прошипел Утто, дыша на Анакина перегаром и чесноком, — я скажу, что это ты сам придумал. И тебя дисквалифицируют. И продадут на рудники. А я буду сидеть в баре и плакать над стаканом виски.

— Не найдут, — спокойно ответил Анакин. — Вы бы лучше следили за своей бутылкой. А то инспекторы могут решить, что вы пьяны, и снимут машину с заезда за неуважение к комиссии.

— Я не пьян! Я просто расслаблен!

— Вы качаетесь, мастер Утто. И дышите так, что у меня в глазах темнеет.

Первым к «Метельщице» подошёл киборг. Его левый глаз был заменён на механический, который вращался с неприятным жужжанием, сканируя каждую деталь. Он постучал по корпусу, заглянул под днище, понюхал выхлопную трубу (действительно понюхал — и чихнул).

— Детский сад, — проворчал он. — Сварка кое-где на соплях. Левый стабилизатор держится на честном слове. Но в целом — допускается. — Он повернулся к Анакину. — Мальчик, ты понимаешь, что если разгонишься выше девятисот килопаскалей, эта бандура развалится?

— Понимаю, — кивнул Анакин. — Поэтому я не буду разгоняться выше восемьсот девяносто девяти.

Киборг скривился — механическая половина лица не выражала эмоций, а органическая скривилась так, будто наступила в лужу, которую оставила банта.

— Дерзкий. Нравишься мне. Но если ты взорвёшься, я лично соберу твои останки и отправлю их в музей как экспонат «Идиотизм в чистом виде».

— Договорились. — Анакин улыбнулся. — Можете ещё автограф взять на память.

Киборг фыркнул и перешёл к следующей машине. Утто выдохнул — так громко, что у Джа-Джа взлетели уши.

— Пронесло, — прошептал тойдарианец. — В этот раз. Но если ты не выиграешь, я припомню тебе этот ускоритель. У меня нюх на обман.

— У вас нюх на скисшее молоко, — поправил Анакин. — Это разные вещи.

Пока Утто пытался придумать оскорбительный ответ, к ним подошёл Себульба. Диг возвышался над Анакином на добрых полметра, его бронированное лицо было закрыто маской, из-под которой доносилось шипение — дыхательный аппарат. Он смотрел на Анакина сверху вниз, как смотрит ранкор на порционный стейк.

— Мелкий червяк, — сказал Себульба голосом, похожим на скрежет металла по стеклу. — Ты умрёшь на первом же круге. Я лично прослежу.

— Вы проследите за тем, как я обгоню вас на пятом круге в ущелье, — спокойно ответил Анакин. — Потому что у вас перегреется правый теплообменник. Замените прокладку на новую, кстати. Старая уже течёт.

Себульба замер. Потом медленно, очень медленно, достал из кармана платок и вытер пот со лба.

— Откуда ты знаешь про прокладку?

— Я видел вашу машину на прошлой гонке. Вы тогда на три секунды опоздали со стартом, потому что механик менял масло. А масло текло из-за прокладки. — Анакин пожал плечами. — Я просто внимательный.

— Ты… ты ещё пожалеешь. — Себульба развернулся и ушёл, чуть не споткнувшись о кабель.

Утто смотрел на Анакина с новым выражением лица — смесь ужаса и гордости.

— Ты только что нахамил чемпиону галактики. У тебя вообще инстинкт самосохранения есть?

— Нет, — честно сказал Анакин. — Он сгорел вместе с моим первым дроидом в возрасте четырёх лет.

За час до старта Анакин уединился в туалете — не потому, что ему нужно было по-маленькому, а потому что туалет был единственным местом в мастерской, где можно было побыть одному. Стены кабинки были исписаны граффити: «Джабба — жирный урод», «Твилеки правят миром», «Здесь был Кит Банай и не нашёл туалетной бумаги» и рядом пятерня из чего то коричневого, а также несколько рисунков, которые Анакин не до конца понимал, но смутно догадывался, что они изображают. Он старался на них не смотреть.

В дверь постучали.

— Занято, — сказал Анакин.

— Это я, — раздался голос Падме. — Выходи. Там Джа-Джа пытается оседлать твою гоночную машину. Говорит, что хочет провести ритуал благословения.

Анакин вышел. Падме стояла у двери, скрестив руки на груди. Её лицо было серьёзным, но в уголках губ пряталась усмешка.

— Ты боишься. Я вижу.

— Я боюсь не гонки. — Анакин посмотрел на неё в упор. — Я боюсь, что после гонки ты улетишь, и я больше никогда тебя не увижу. А ты — единственный человек, который разговаривал со мной как с равным за последние… не помню сколько лет.

Падме опустила глаза. Помолчала.

— Я тоже боюсь, — тихо сказала она. — Боюсь, что ты разобьёшься. И что я не успею сказать тебе спасибо.

— За что?

— За то, что напомнил мне, почему я борюсь. — Она подняла взгляд. — За то, что есть вещи важнее долга. Например, обещание.

— У меня нет обещаний.

— Теперь есть. — Падме протянула руку. — Ты выживаешь сегодня. Я возвращаюсь на Набу и становлюсь той, кем должна стать. А через несколько лет — мы встретимся. И ты расскажешь мне, как обогнал Себульбу. Подробно. Со всеми неприличными жестами.

— А ты расскажешь, почему у тебя мозоли от бластера, — ответил Анакин, пожимая её руку. — Идёт.

— Идёт.

Они стояли так несколько секунд, пока из гаража не донёсся вопль Джа-Джа: «Меса упал! И у меса теперь бомбад шишка на голове! Как яйцо!»

— Похоже, ритуал благословения прошёл не по плану, — вздохнула Падме.

— Это точно. — Анакин отпустил её руку. — Ладно. Пора надевать шлем и делать вид, что мне не страшно.

Он пошёл к машине, но на полпути обернулся.

— Падме?

— Да?

— Если я выиграю… можно я тебя обниму? По-настоящему. Не как служанку и раба, а просто как… людей.

Она улыбнулась — той улыбкой, которая осветила бы всю Тёмную сторону, если бы та существовала.

— Можно. Но сначала выиграй.

Анакин кивнул и зашагал к «Метельщице». Ноги не дрожали. Руки тоже. Только сердце колотилось где-то в горле, и в голове звучал голос Кита: «Представь Себульбу в нижнем белье». Он представил. И улыбнулся.

Гонка может подождать. Сначала — улыбка.

А потом — ад на колёсах.

Зелёный флаг стартера взметнулся вверх, и восемнадцать двигателей взревели так, что у Джа-Джа Бинкса выпали контактные линзы. Гунган шарил руками по полу в поисках своих искусственных глаз, приговаривая: «Меса слепой! Меса не видит, как маленький Эни побеждает! Это катастрофа!»

Кит Банай, стоявший рядом на трибуне, пнул линзу ногой и сказал:

— Держи, придурок. Только не надевай их задом наперёд. В прошлый раз ты полдня ходил и видел всех вверх ногами. Жаловался, что у твилек задницы на плечах.

— Ой, а разве это не так? — искренне удивился Джа-Джа.

Падме, сидевшая между ними, сжала поручень так, что побелели костяшки. Её глаза не отрывались от стартовой решётки, где «Метельщица» Анакина — ржавое корыто с гордостью облезлого пингвина — подпрыгнула на антигравах и рванула с места восьмой.

— Восьмой, — прошептала она. — Это плохо?

— Это нормально, — ответил Кит, жуя синтетический стейк, который он каким-то чудом пронёс мимо охранников. — Себульба всегда стартует вторым. У него тактика — дать дуракам обогнать себя на первых секундах, а потом собирать их трупы по кусочкам.

— Очень обнадёживающе.

— У тебя есть более обнадёживающая новость? Я слышал, в буфете дают бесплатный спот-чай. Только он жидкий, как моча хатта, и горячий, как ядерный реактор.

— Я не хочу чай, — отрезала Падме. — Я хочу, чтобы Анакин выжил.

— О, выживет. — Кит откусил огромный кусок стейка, прожевал и добавил: — У парня яйца из дуралевого сплава. Знаешь, что такое дуралей? Это сплав, который не плавится в лаве. А у Себульбы — из обычного титана. Вот увидишь.

Джа-Джа наконец нацепил линзы, перепутав левый с правым, и теперь видел мир слегка кривым. Но это ему даже понравилось: «Теперь меса вижу, как все на самом деле кривые внутри».

— Заткнись, Джа-Джа, — хором сказали Кит и Падме.

Круг первый: Хаос и одна потерянная штанина

Анакин внутри «Метельщицы» чувствовал себя как муха в банке, которую трясут на центрифуге. Перегрузка в 4.2 G вдавила его в кресло, и если бы не ремни, купленные у торговца подержанными трупами, он бы вылетел в лобовое стекло и украсил собой трассу.

— Ремни держат, — прохрипел он, обращаясь к Чипу (он запихнул механоида-чистильщика в бардачок для удачи). Чип пискнул что-то неразборчивое, но, судя по интонации, он был не в восторге.

Перед глазами мелькали скалы, пыль, выхлопные газы и задницы впереди идущих машин. Буквально задницы — потому что гонщик на «Мираж-3» прямо перед Анакиным сидел в открытой кабине, и его комбинезон лопнул по шву, демонстрируя миру левую ягодицу с татуировкой «Мама, я гонщик».

— Не смотри, — сказал себе Анакин. — Смотри на трассу. Не отвлекайся на задницы. Даже если на них написано.

Он резко вильнул влево, обходя «Мираж», и в этот момент сзади раздался хруст — это Себульба на своём красном чудовище протаранил «Мираж» и отправил его в кювет. Диг даже не сбавил скорость. Просто проехал через обломки и выбросил средний палец в сторону Анакина.

— Вежливый парень, — проворчал Анакин. — Надо будет взять у него автограф. На мамином плане побега.

Первый круг прошёл относительно спокойно — по меркам гонки, где средняя скорость умирания пилотов составляла два трупа за заезд. Анакин поднялся на пятое место, потом на четвёртое, потом его обогнал какой-то твилек на зелёной машине, и Анакин снова стал пятым.

— Терпение, — шепнул он себе. — До пятого круга. До ущелья. До того момента, когда Себульба перегреется.

Он глянул на датчик правой турбины Себульбы — Анакин установил на свою консоль специальный сканер, который перехватывал телеметрию соперника (дешёвый приём, но Кит научил). Цифры ползли вверх: 87%, 89%, 92%. Ещё немного — и начнётся перегрев.

— Давай, милый, — прошептал Анакин. — Перегревайся. Ради меня. У тебя это хорошо получается.

На третьем круге трасса привела гонщиков в каньон «Зевок Сарлакка» — узкую расщелину, где стены сходились так близко, что можно было чиркнуть зеркалом по скале. Анакин зажмурился на секунду — не от страха, а от сосредоточения. Он вёл машину наощупь, как слепой поводырь, но слышал каждый шорох шин о песок, каждое биение турбин.

Справа от него взорвался кто-то из аутсайдеров. Анакин даже не посмотрел в ту сторону — взрыв был неопасно далеко, только осколок чиркнул по левому крылу, оставив царапину.

— Будут новые царапины, — вздохнул он. — Утто снова будет орать про амортизацию.

Круг пятый: Ущелье, ускоритель и проклятия на шести языках

Когда начался пятый круг, пульс Анакина подскочил до 180 ударов в минуту. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как пот заливает глаза, но не мог вытереть — руки были заняты рычагами.

— Чип, — крикнул он. — Вытри мне лоб.

Механоид-чистильщик высунулся из бардачка и провёл по лицу Анакина своей щёткой. Получилось мокро и противно, но пот исчез.

— Спасибо. Теперь сиди тихо.

Себульба был впереди, в двадцати метрах. Его правая турбина дымила — не чёрным дымом, а сизым, с искрами. Перегрев достиг критических 97%. Ещё чуть-чуть — и диг вынужден будет сбросить скорость.

— Внутренняя траектория, — произнёс Анакин и потянул ручку управления вниз.

«Метельщица» нырнула в узкий проход между стеной каньона и корпусом Себульбы. Зазор был меньше метра. Анакин видел каждую заклёпку на машине дига, каждую царапину, каждое пятно смазки. И ещё он видел, как Себульба повернул голову и уставился на него сквозь бронированное стекло шлема. Глаза дига горели ненавистью такой силы, что Анакин почти ощутил жжение на коже.

— Давай, — прошептал Анакин. — Жми на газ. Перегрейся. Сделай это для меня.

Себульба нажал. Его правая турбина взвыла на пределе, выплюнула сноп пламени — и тут же чихнула, как старый движок после перегрузки. Машина дига дёрнулась, потеряла скорость, и Анакин проскочил вперёд, оставив Себульбу позади.

— Есть! — заорал Анакин в шлемофон. Он не заметил, что его крик транслировался на всех частотах, и трибуны услышали детский вопль победы, смешанный с ругательством на хаттском, которое Анакин подцепил от Кита. Хатты на трибунах одобрительно загудели — такие слова редко услышишь от девятилетнего.

Падме подскочила на месте.

— Он обогнал! Он обогнал!

— Я же говорил, — Кит хлопнул себя по ляжке. — Яйца из дурастали. У парня будущее. Или смерть. Но сейчас — будущее.

Джа-Джа заплясал, размахивая руками, и случайно ударил соседнего твилека по голове. Твилек, здоровенный мужчина с синей кожей, обернулся и прорычал:

— Ещё раз — и я сделаю из тебя одеяло.

— Ой, меса не хотел! Меса просто радуется!

— Радуйся тихо, идиот гунганский.

Круг седьмой: Когда двигатель говорит «прощай»

Всё шло по плану до седьмого круга. Анакин лидировал, Себульба плёлся вторым, остальные отстали на полминуты. Но тут «Метельщица» начала разваливаться. Не сразу — сначала отвалилась левая панель обшивки, потом задымился задний стабилизатор, потом из-под капота вырвался язык оранжевого пламени.

— Оранжевый дым, — констатировал Анакин. — Четыре секунды до взрыва? Или семь? Кит говорил про семь.

Он посмотрел на таймер. Семь секунд — это много. Можно успеть выжать из машины всё, что осталось. Он нажал на педаль форсажа, и «Метельщица» взвыла так, что у зрителей на трибунах заложило уши.

— Ты с ума сошёл! — заорал Кит в микрофон, хотя Анакин не мог его слышать. — Ты же сгоришь!

Падме закрыла лицо руками. Джа-Джа начал молиться гунганскому богу: «О великий жаба, спаси маленького Эни, и меса принесёт тебе в жертву самого жирного хатта, какого найдёт!»

Анакин в кабине чувствовал, как температура поднимается до 60 градусов. Комбинезон начал плавиться на спине, но он не обращал внимания. Он видел финишную черту — в полукилометре. Чуть больше минуты езды. Если двигатель продержится.

— Продержись, — прошептал он «Метельщице». — Ещё немного. Я тебя потом починю. Обещаю. Сделаю из тебя музейный экспонат. Повешу табличку «Самая упрямая бандура в галактике».

Машина, словно услышав, перестала дымить. Нет, она не починилась — просто всё горючее, что могло гореть, уже сгорело. Она летела на одной вере и молитвах.

Последние сто метров. Анакин увидел клетчатую линию — нет, не клетчатую, на Татуине использовали чёрно-оранжевую, чтобы было видно на фоне песка. Он выжал всё, что осталось, и пересёк финиш первым. Через три секунды за ним пришёл Себульба, но диг даже не смотрел на финиш — он смотрел на то, как «Метельщица» замерла на обочине, как из-под капота повалил чёрный дым, и как из кабины вывалился маленький, перепачканный копотью мальчик.

Анакин упал на колени, содрал шлем и закашлялся. Потом посмотрел на небо, потом на свои руки — трясущиеся, в ожогах, но живые. И засмеялся.

— Я выиграл, — сказал он вслух. — Мам, я выиграл.

Утто стоял у ограждения и тихо плакал. Не от счастья — от того, что ему пришлось отдать документы на свободу Анакина и Шми. И ещё отдать конденсатор Т-14, который он украл у Джаббы три года назад и хранил под подушкой.

— Ты разорил меня, — прошептал Утто, когда Анакин подошёл к нему. — Ты маленькое чудовище. Я тебя ненавижу. Я тебя обожаю. Я хочу тебя убить и обнять одновременно.

— Мастер Утто, — устало сказал Анакин. — Вы всегда можете поставить на меня в следующий раз. Если я не сдохну до того.

— В следующий раз?! Да я лучше сдохну сам! — Утто вытер слёзы грязным рукавом. — Забирай свою свободу. И мать забирай. И убирайся с моей планеты.

— Это ваша планета?

— Моя, пока я здесь живу. А теперь — не моя. Потому что ты...

— Знаю-знаю. — Анакин взял документы и отошёл.

К нему бежала Шми — заплаканная, счастливая, с распущенными волосами, которые она всегда прятала под платком (экономия на шампуне, как говорила). Она схватила сына в охапку и принялась целовать в лоб, в щёки, в нос, в грязную макушку.

— Ты живой! — причитала она. — Ты живой, ты свободный, и у тебя будет нормальное будущее!

— Мам, я люблю тебя, но ты меня задушишь, — прохрипел Анакин. — И нас ещё не забрали джедаи. Там Квай-Гон оформляет конденсатор.

Квай-Гон действительно был рядом, разговаривал с каким-то техником. Джедай выглядел спокойным, но Анакин заметил, что его рука лежит на рукоятке меча — на всякий случай. На Татуине никто не разгуливает с конденсатором Т-14 просто так. Это всё равно что носить на шее табличку «Ограбить меня».

Падме появилась из толпы. Она тоже заплакала — только не так явно, как Шми. У неё слёзы просто блеснули в уголках глаз и исчезли. Королевская выдержка.

— Анакин, — сказала она. — Я обещала обнять меня. После победы.

— Правда. — Он шагнул к ней, и она обняла его. Крепко, не боясь испачкать белое платье. Анакин уткнулся носом ей в плечо и почувствовал запах духов — что-то цветочное, неземное, не имеющее ничего общего с маслом и пылью.

— Ты пахнешь как... не Татуин, — прошептал он.

— Это называется «роса Набу». — Она погладила его по голове, стараясь не задеть косичку раба, которую он теперь мог отрезать. — Когда-нибудь ты узнаешь меня по этому запаху.

— Обязательно.

Они отстранились. Падме посмотрела ему в глаза.

— Ты будешь великим джедаем, Эни. Я знаю.

— А ты будешь великой... — он запнулся. — Кем ты будешь? Ты так и не сказала.

— Увидишь. — Она улыбнулась. — Придётся тебе вернуться на Набу, чтобы узнать.

— Договорились.

Сзади раздался громкий всхлип. Джа-Джа Бинкс стоял с мокрым лицом и шмыгал носом.

— Меса так рад! Меса хотел принести хатта в жертву, но не нашёл. Принёс в жертву свой носок. Бог сказал, что это будет достаточно.

— Ты говорил с богом? — спросил Кит.

— Меса сам бог. Маленький. Но очень важный.

— Пойдём, бог. Нам нужно заправить корабль. — Кит схватил гунгана за ухо и повёл к выходу, обернувшись на прощание: — Эни, если соберёшься на Корусант, залетай. Я буду в баре «У старых болтов» через два месяца. Угощаю.

— Ты всегда угощаешь. Чужими деньгами.

— Это моя философия. Живи за чужой счёт, умри на своём.

— Погоди-ка, погоди-ка, маленький Аникки, — прошамкал Утто, когда Анакин уже собрался уходить с посадочной площадки. Тогрута вылез из своей конуры с таким видом, будто сейчас объявит, что вселенная принадлежит ему, а остальные — просто арендаторы. — Ты выиграл гонку. Ты свободен. Твоя мать — свободна. Конденсатор — твой. Но есть одна маленькая деталь.

— Какая? — Анакин насторожился. Он знал этот тон. Так Утто говорил, когда собирался натянуть клиента на дополнительные кредиты. Или когда хотел добавить пункт в договор, написанный очень мелким шрифтом на языке хаттов, который никто, кроме хаттов, не понимает.

— Ты должен мне за хранение «Метельщицы». — Утто сложил руки на груди и выпятил подбородок. — Твоя машина стояла в моём гараже три года. Плата за место — сто кредитов в месяц. Итого — три тысячи шестьсот кредитов. Плюс проценты. Плюс инфляция. Плюс моральный ущерб за то, что ты меня обошёл на повороте. Итого — пять тысяч кредитов.

Анакин открыл рот, закрыл и снова открыл. Рядом Кит Банай издал звук, похожий на смесь икоты и рыка разъярённого ранкора.

— Ты охренел, Утто? — спросил Кит без тени уважения. — Ты сам выставил его на гонку. Ты сам подписал договор. Ты сам проиграл. А теперь хочешь содрать с него деньги за воздух, которым он дышал в твоём вонючем гараже?

— Воздух тоже стоит! — возмутился Утто. — Я за него плачу налоги Джаббе!

— Ты не платишь налоги! Ты прячешься от налогов уже двадцать лет!

— Это моя предпринимательская хитрость!

Падме, наблюдавшая за этим спектаклем с безопасного расстояния (рядом с Квай-Гоном, который держал руку на световом мече), тихо спросила:

— У джедаев есть правило, запрещающее убивать жадных тойдарианцев?

— К сожалению, да, — ответил Квай-Гон. — Но иногда я думаю, что его стоит пересмотреть.

Джа-Джа, который был в трёх шлемах одновременно, сделал шаг вперёд и сказал:

— Меса может уладить это по-гунгански. Меса предложит Утто состязание. Кто громче пукнет, тот и прав.

— Заткнись, Джа-Джа, — одновременно сказали все, включая дроида-уборщика, который на мгновение ожил и снова умер.

Анакин посмотрел на Утто. Потом на «Метельщицу», которая дымилась в ста метрах от них. Потом снова на Утто.

— У меня нет пяти тысяч кредитов, — сказал он. — Ты это знаешь. У меня вообще нет кредитов. У меня есть только свобода и мама.

— Тогда, — Утто улыбнулся своей самой противной улыбкой, от которой у нормальных людей сворачиваются зубы, — ты остаёшься должен. А должники на Татуине отрабатывают. Я знаю одного хатта, который ищет мальчиков для… деликатных поручений.

— Каких ещё поручений? — спросила Падме, и её голос стал холодным, как жидкий азот.

— Ну… — Утто почесал затылок. — Разные. В основном — чистить канализацию Джаббы. Руками. Без инструментов. И без перчаток.

— Это бесчеловечно, — сказала Падме.

— Это Татуин, деточка. Здесь человечность продаётся на вес кредита. И очень дёшево.

Квай-Гон шагнул вперёд. Его лицо было непроницаемым, но в голосе звучал металл.

— Утто, ты заключил сделку. Сделка скреплена кровью и заверена нотариусом Хатта. Если ты нарушишь её, Джабба лишит тебя права торговать. А может, и права жить.

— Джабба мой друг! — фыркнул Утто.

— Джабба ничей друг. Джабба — это Джабба. Он друг только своего желудка и своего кошелька. А ты сейчас пытаешься отнять у него законную долю от сделки. Подумай, Утто. Подумай очень хорошо.

Утто замер. Его свинячьи глазки забегали. Он явно просчитывал варианты: обмануть джедая, обмануть Джаббу, обмануть всех и остаться с носом. Или с тем, что останется от носа после визита хаттских коллекторов.

— Ладно, — сдался он наконец. — Забирайте свою развалюху. И убирайтесь. Но если я вас ещё раз увижу на Татуине — я вас заставлю заплатить за воздух задним числом. С процентами. И с моральным ущербом за то, что вы меня нервируете.

— Договорились, — кивнул Квай-Гон и повернулся к Анакину. — Идём. Нам нужно улететь до захода второго солнца.

Но Анакин не двинулся с места. Он смотрел на «Метельщицу» — на свою первую любовь, на груду металла, которая спасла ему жизнь и подарила свободу. Он не мог её бросить. Это было бы предательством.

— Я хочу забрать её, — сказал он.

— Что? — не понял Квай-Гон.

— «Метельщицу». Я хочу забрать её с собой. — Анакин посмотрел на джедая снизу вверх, и в его глазах была такая решимость, что Квай-Гон, повидавший многое, на мгновение растерялся. — Она не просто машина. Она — часть меня. Я не могу оставить её здесь, чтобы Утто продал её на запчасти.

— Парень, — вмешался Кит, — твой корабль — это корыто с пропеллером. Он не влезет в трюм корабля. Даже если ты его разберёшь на молекулы.

— Тогда я останусь с ней, — упрямо сказал Анакин.

Падме подошла к нему и положила руку на плечо. Её прикосновение было тёплым, несмотря на вечернюю прохладу.

— Анакин, ты не можешь остаться. Ты должен лететь с нами. Ты должен стать джедаем.

— А «Метельщица»?

— Мы что-нибудь придумаем. — Она повернулась к Квай-Гону. — Мастер Джинн, у нас есть буксировочный трос?

— Есть. Но…

— Прицепим её сзади. Как прицеп. — Падме говорила так, будто командовала парадом. — Корабль выдержит. А если нет — выбросим часть груза. Например, Джа-Джа.

— Ой, — обиделся гунган. — Меса не груз! Меса живой организм! С чувствами! И с лицензией на вождение! Поддельной, но красивой!

Квай-Гон вздохнул. Он понял, что спорить бесполезно. Девочка-королева (он-то знал, кто она на самом деле) и мальчик-механик в паре — это сила, которую не остановить даже магистру Йоде.

— Хорошо, — сдался джедай. — Бери свою «Метельщицу». Но если она отвалится в гиперпространстве, я не буду за неё отвечать.

— Не отвалится, — пообещал Анакин и побежал к машине, отвязывать её от бетонных блоков, которыми она была прикручена к земле.

Пока Анакин возился с тросом, Кит Банай подошёл к нему и сунул в руку бутылку того самого мутного пойла.

— Держи, парень. Это тебе на дорожку. Не пей, пока не вырастешь. А когда вырастешь — выпей за меня. И за то, чтобы твоя задница никогда не знала, что такое геморрой от долгого сидения в кабине.

— Кит, — Анакин посмотрел на старого гонщика с благодарностью и грустью. — Ты был мне как отец. Лучше, чем отец. Потому что мой отец — это даже не имя, а пустое место в графе «родитель».

— Знаю, парень. — Кит погладил его по голове своей шершавой ладонью. — Ты справишься. Ты сильный. И умный. И такой же упрямый, как я. Только волос у тебя больше.

— А ещё у меня есть косичка.

— Косичку отрежешь, как станешь падаваном. — Кит усмехнулся. — Но если вдруг передумаешь быть джедаем — возвращайся. Я научу тебя пить, драться и проигрывать в карты с достоинством.

— Ты проигрываешь с достоинством?

— Нет. Я выигрываю с наглостью. Но это почти одно и то же.

Они обнялись. Кит пах маслом, потом и тем самым пойлом, но для Анакина этот запах был запахом дома. Единственного дома, который он знал.

— Береги себя, старик, — сказал Анакин, отстраняясь.

— Я бессмертный, — ответил Кит. — Меня даже сарлакк переварить не сможет. Я слишком жёсткий. И слишком плохо пахну.

Он развернулся и пошёл в сторону бара, прихрамывая сильнее обычного. Анакин смотрел ему вслед, пока спина Кита не растворилась в пыли.

— Он хороший человек, — сказала Падме, появившись рядом. — Странный, пьющий, ругается как сапёр, но хороший.

— Лучший, — кивнул Анакин. — На Татуине хорошие люди редкость. Они либо умирают, либо улетают. Кит остался. Потому что его никто не берёт в космос — он пугает пассажиров.

— А он действительно пугает?

— Однажды он рассказал историю о том, как его чуть не съела банта. Это длилось два часа. Все слушали, открыв рты. А потом оказалось, что банта была ручной и её звали Флаффи. И она просто лизала ему лицо.

Падме рассмеялась.

— Твой мир, Анакин, такой странный. Здесь даже страшные истории заканчиваются счастливо. Или с вылизыванием.

— Татуин вообще странный. — Он посмотрел на небо, где уже зажглись первые звёзды. — Но я буду скучать по нему. По-своему. Как скучают по зубу, который вырвали. Больно, но знаешь, что так надо.

Корабль был готов к взлёту, но Квай-Гон решил не рисковать и переночевать на Татуине. Лететь в темноте, когда навигационные огни работают через раз, а песчаные бури могут засосать корабль в атмосферу, было самоубийством. Даже для джедая.

— Утром, — сказал он. — Взлетаем на рассвете. Сейчас — отдыхать.

Места на корабле было мало. Две каюты: одна для Квай-Гона (он настоял, потому что ему нужно было медитировать), вторая для Падме и Шми (королевский этикет требовал, чтобы девушка из знати не спала в одном помещении с мужчинами, даже если этим мужчинам девять лет). Анакину и Джа-Джа достался грузовой отсек, где пахло синтетическими матрасами и консервами.

— Меса не спит, — заявил Джа-Джа, укладываясь в позе звезды. — Меса будет охранять. Меса будет слушать каждый шорох.

— Ты храпишь так, что шорохи сами от тебя убегают, — буркнул Анакин, заворачиваясь в тонкое одеяло.

— Меса не храпит! Меса издаёт… ритмичные звуки релаксации!

— Это называется храп, Джа-Джа. И он у тебя как у умирающего двигателя.

Гунган обиженно отвернулся к стене и через минуту действительно захрапел — с таким звуком, будто кто-то пытался завести старый трактор с помощью молотка. Анакин вздохнул и закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились события дня: гонка, обгон Себульбы, оранжевое пламя, победа. И лицо Падме. Он видел его даже с закрытыми глазами.

Он осторожно встал, перешагнул через Джа-Джа и вышел в коридор. Корабль был тихим — только где-то гудел генератор и потрескивали лампы. Он прошёл к выходному люку и сел на ступеньку, свесив ноги наружу. Ночь на Татуине была холодной. Песок заскрипел под ветром, и на небе появились звёзды — настоящие, не засвеченные пылью.

— Тоже не спится? — раздался голос за спиной.

Анакин обернулся. Падме стояла в дверях, закутанная в тёплый плащ, который она где-то раздобыла. Её лицо в темноте казалось бледным, как луна над пустыней.

— Нет. — Он подвинулся, освобождая место. — Садись.

Она села рядом. Их плечи почти касались.

— Какие здесь звёзды, — сказала Падме, глядя вверх. — На Набу их не так много. Слишком яркая атмосфера. А здесь — как будто кто-то рассыпал алмазы.

— Здесь нет атмосферы, — ответил Анакин. — Вернее, она есть, но тонкая. И пыльная. Звёзды сквозь пыль кажутся мутными. Но если присмотреться — они чистые. Просто свету нужно время, чтобы пробиться.

— Ты философ, — улыбнулась она.

— Я механик. Философы говорят о смысле жизни. Механики чинят жизнь. По частям.

Они помолчали. Ветер шевелил песок, и где-то вдалеке завыло животное — то ли банта, то ли заблудившийся тускен.

— Анакин, — Падме нарушила тишину. — Ты боишься будущего?

— Нет. — Он посмотрел на свои руки, всё ещё в масляных пятнах. — Я боюсь только одного: что не смогу защитить тех, кого люблю. Маму. Тебя. Джедая, который поставил на меня свой корабль. Даже Джа-Джа, хотя он сильно бесит.

— Ты всех нас защитишь, — уверенно сказала Падме. — Ты сильный.

— Сила — не в кулаках. Сила — в умении не сдаваться, когда всё вокруг говорит «сдайся». — Он повернулся к ней. — Ты тоже сильная. Я видел твои глаза. Ты не боишься ничего, кроме одного: что не оправдаешь чьих-то надежд.

Падме опустила голову.

— Откуда ты знаешь?

— Я же говорю: я внимательный. — Он улыбнулся. — И ещё: у тебя есть привычка покусывать губу, когда ты волнуешься. Сейчас ты её покусываешь.

Она резко перестала.

— Это… нечестно. Ты меня раскусил.

— Это легко. Мы с тобой одного поля ягоды. Только ты выросла во дворце, а я — в гараже. Но внутри — одинаковые. Оба хотим что-то изменить. Оба знаем, что мир несправедлив. И оба не боимся за это бороться.

Падме долго смотрела на него. Потом медленно, осторожно, как будто боялась спугнуть, наклонилась и поцеловала его в щёку — в ту самую, что была перепачкана маслом.

— Это тебе за победу, — прошептала она.

Анакин почувствовал, как его лицо заливается краской. Даже в темноте было видно, что он покраснел.

— А если я выиграю ещё что-нибудь? — спросил он, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Тогда, возможно, получишь ещё один поцелуй. — Она встала. — А теперь иди спать. Завтра рано вставать.

— А ты?

— Я ещё немного посижу. Подумаю.

Он кивнул, поднялся и уже хотел уходить, но обернулся:

— Падме?

— Мм?

— Ты пахнешь розами. Я никогда не нюхал роз, но, наверное, они пахнут именно так. — Он помолчал. — И твои волосы похожи на шёлк. Я тоже никогда не трогал шёлк, но догадываюсь.

Она улыбнулась в темноте.

— Спи, Анакин. У нас вся галактика впереди.

Он ушёл в грузовой отсек, где Джа-Джа продолжал храпеть, теперь уже в ритме, напоминающем медленный джаз. Анакин лёг, укрылся и долго смотрел в потолок, прикасаясь к щеке, которую поцеловала Падме. И чувствовал, как внутри разливается тепло, совсем не похожее на жар двигателя. Это было что-то другое. Что-то, чему он ещё не знал названия, но уже понимал, что это важно.

Рассвет на Татуине наступает внезапно. Сначала тебе кажется, что темнота будет вечной, а потом за горизонтом вспыхивает золотая полоса, и через минуту уже не спрятаться от света. Анакин проснулся от того, что Джа-Джа наступил ему на лицо.

— Ой! Меса не хотел! Меса искал свой второй носок!

— У тебя их два? — простонал Анакин, потирая нос.

— Теперь один. Меса потерял. Наверное, его съел тот странный дроид с кофеваркой на ножках.

— Джа-Джа, мы его оставили в гараже. Он не мог съесть твой носок.

— Значит, съел другой дроид. Их здесь много.

Анакин решил не спорить. Он встал, умылся из ведра с водой (ледяной, потому что систему подогрева на корабле отключили на ночь для экономии энергии) и вышел наружу.

Новый день обещал быть жарким. Второе солнце ещё не взошло, но первое уже пекло так, что плавились мозги. Квай-Гон стоял у трапа и смотрел в пустыню с выражением человека, который знает, что сейчас произойдёт что-то нехорошее.

— Анакин, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты хорошо знаешь этих тускенов?

— Нормально. Они нападают на фермы, угоняют скот, убивают людей. — Анакин подошёл ближе. — А что?

— Смотри.

Джедай указал рукой на горизонт. В нескольких километрах от посадочной площадки поднимался столб пыли. Не от песчаной бури — от скачущих на бантах всадников. Тускены. Человек десять, вооружённые винтовками и копьями, неслись прямо к ним.

— Чёрт, — выдохнул Анакин. — Они заметили корабль. Думают, что мы — контрабандисты с грузом. Или торговцы. Или просто хотели поздороваться. Но с ними никогда не знаешь.

— Они опасны? — спросила Падме, появившаяся на трапе. Её лицо было спокойным, но в руке она держала бластер — откуда-то из недр плаща.

— Очень. — Анакин огляделся в поисках укрытия. — У нас нет времени взлететь. Двигатели ещё холодные.

— Тогда будем защищаться, — сказал Квай-Гон и активировал световой меч. Зелёный клинок рассек утренний воздух, и в его свете лицо джедая стало похожим на маску древнего воина. — Падме, держись за мной. Анакин, закрой мать в корабле и не высовывайся.

— Нет! — Анакин выхватил из-за пояса свой самодельный бластер — копеечная штука, которую он собрал из запчастей, но стреляла она исправно. — Я не буду прятаться. Это моя планета. Я знаю, как с ними говорить.

— Они не говорят, они убивают, — рявкнул Квай-Гон.

— Иногда убивают. Иногда — торгуются. — Анакин шагнул вперёд, вставая рядом с джедаем. — Дай мне попробовать.

Тускены приближались. Их боевой клич — резкий, гортанный, похожий на крик раненой банты — разносился над пустыней. Пыль застилала глаза, и Анакину пришлось прищуриться.

— Стойте! — закричал он на их языке. Да, он знал язык тускенов. На Татуине рано или поздно учишь всё, что может спасти жизнь. — Мы не враги! У нас нет товаров! Мы всего лишь путешественники, которые улетают!

Вожак тускенов — здоровенный мужик с нашитым на лицо жутким респиратором — придержал банту. Остальные тоже остановились, но винтовки не опустили.

— Путешественники, — прорычал вожак на ломаном основном. — Путешественники пахнут деньгами. Или кровью. Давай посмотрим, чем ты пахнешь, мальчик.

Он спрыгнул с банты и подошёл к Анакину. Ростом тускен был почти два метра, и его тень накрыла мальчика целиком.

— У нас есть еда, — сказал Анакин, стараясь не дрожать. — И вода. Если вы нас пропустите, мы оставим вам половину.

— Половину? — Тускен расхохотался — жутким, каркающим смехом. — Ты смешной, мальчик. Мы возьмём всё. И тебя тоже. Зачем нам торговаться?

— Потому что, — Анакин набрал полную грудь воздуха, — за мной стоит джедай. А джедаи — это те, кто режет тускенов на завтрак. Я видел, как один джедай убил пятерых ваших за десять секунд. Этот — не хуже.

Тускен посмотрел на Квай-Гона. Зелёный световой меч всё ещё был активирован, и джедай стоял в стойке, которая не оставляла сомнений: он готов рубить.

— Джедай, — прошипел тускен. — Мы не боимся джедаев. Мы убили джедая три года назад. В ущелье. Он был молодой и глупый.

— Этот не молодой и не глупый, — вставила Падме, поднимая бластер. — И он не один. У нас есть я. А я не промахиваюсь.

Тускен перевёл взгляд на неё. Оценил. Что-то в его глазах изменилось — то ли уважение, то ли страх.

— Ты кто, девочка?

— Та, кто пристрелит тебя между глаз, если ты сделаешь лишний шаг. — Падме говорила так спокойно, что Анакину стало не по себе. Она действительно не блефовала.

Наступила тишина. Ветер шевелил песок. Тускен смотрел на Падме, Падме — на тускена. Их взгляды скрестились, как два лазерных луча.

— Ладно, — сказал наконец вожак. — Половина еды и воды. И вы улетаете. Но если мы вас ещё раз встретим — убьём. И даже не спросим, кто с вами.

— Договорились, — кивнул Анакин.

Он вернулся к кораблю, отдал распоряжение Шми собрать половину припасов, и через десять минут тускены ускакали прочь, унося с собой ящики с синтетическим мясом и канистры с водой.

— Ты рисковал, — сказал Квай-Гон, убирая меч. — Но это было… впечатляюще. Ты говоришь на их языке?

— Я говорю на многих языках. — Анакин вытер пот со лба. — Иногда это полезнее, чем бластер.

— Ты неисправим, — покачал головой джедай. — Но это хорошо. Джедаю нужны разные таланты.

Падме подошла к Анакину и, не говоря ни слова, обняла его. Коротко, но крепко.

— Ты был великолепен, — прошептала она. — Прямо как настоящий дипломат.

— Я просто вырос на улице, — ответил он. — Там учишься договариваться с теми, кто сильнее. Или умираешь.

— Ты не умрёшь. — Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Я не позволю.

— Это ты сейчас как королева, — заметил он. — Командуешь жизнью и смертью.

— Возможно. — Она улыбнулась. — Возможно, я и есть королева. Но это секрет.

— Я умею хранить секреты, — сказал Анакин. — У меня их много. Например, я знаю, что Кит Банай спит с левой банкой для масла, потому что она напоминает ему бывшую жену.

Падме рассмеялась. Её смех разорвал тишину пустыни, и даже ветер, казалось, стих, чтобы послушать.

Когда двигатели наконец прогрелись, и Квай-Гон дал команду на взлёт, Анакин стоял у иллюминатора грузового отсека и смотрел, как Татуин уменьшается в размерах. Сначала планета стала размером с тарелку, потом с монету, потом — с точку. А потом — исчезла.

— Ты грустишь? — спросила Падме, появившись рядом.

— Немного. — Он не обернулся. — Но это нормально. Грусть — это как масло в двигателе. Без него детали трутся друг о друга и ломаются.

— Откуда у тебя столько метафор? — удивилась она. — Ты же не учился в академии.

— Я учился в школе жизни, — он повернулся к ней и улыбнулся. — Там дают не дипломы, а шрамы. Зато каждый урок запоминается навсегда.

Она взяла его за руку. Её пальцы были прохладными и тонкими, а его — грубыми и горячими. Но они соединились идеально, как две детали одного механизма.

— Анакин, — сказала она тихо. — Я хочу тебе кое-что пообещать.

— Что?

— Когда мы встретимся в следующий раз — неважно, где и когда — я не буду прятаться за титулами и масками. Я просто буду собой. И ты будешь собой. И мы поговорим обо всём, что произошло. О гонке, о тускенах, о «Метельщице». И о том, как ты поцеловал меня в щёку первой.

— Это ты меня поцеловала, — поправил он.

— Это была инициатива, — улыбнулась она. — Теперь твоя очередь.

Анакин покраснел снова. Но на этот раз он не стал отворачиваться. Он наклонился и поцеловал её в щёку — в ответ. Легко, как дуновение ветра.

— Вот и всё, — сказал он. — Теперь мы квиты.

— Мы никогда не будем квиты, — ответила Падме. — Потому что я всегда буду тебе должна. Ты спас нас. Ты выиграл гонку. Ты дал мне надежду.

— А ты дала мне мечту, — сказал Анакин. — У рабов нет мечты. Есть только планы на выживание. Ты показала мне, что можно мечтать о большем.

Они стояли у иллюминатора, глядя на звёзды, которые теперь были не точками, а целыми мирами. И в этот момент, в тишине корабля, где-то в глубине грузового отсека Джа-Джа Бинкс надел на голову четвёртый шлем и запел гунганскую колыбельную. Не в такт. И не в ноту.

— Ты же любишь его?

— Как любят гайку, которая постоянно откручивается, но без которой развалится весь механизм. — Он вздохнул. — Ладно. Пойду скажу ему, чтобы он прекратил петь. А то сейчас взорвётся не только двигатель.

Он отпустил её руку и пошёл в грузовой отсек, но на полпути обернулся.

— Падме?

— Да?

— То, что было этой ночью… поцелуй… разговоры… это останется между нами. Даже джедаю не скажу.

— Почему?

— Потому что некоторые вещи должны быть только нашими. — Он улыбнулся. — Как секретный трос на «Метельщице». Только ты знаешь, где он, и я знаю. И никто больше.

— Договорились, — кивнула она. — Наш секрет.

Он ушёл, а Падме осталась стоять у иллюминатора, глядя на звёзды. И думала о том, что этот маленький грязный мальчик с Татуина изменил её жизнь больше, чем любые сенаторы и короли. И что когда-нибудь, очень не скоро, он станет великим. А она будет рядом.

Или нет.

Она не знала.

Но звёзды знали.

А звёзды никогда не врут.