Глебов. Дело об ограблении (гет)

Прохор Евлампиевич, сидя в тарантасе, страшно нервничал. Еще сегодня утром он всерьез собирался отойти ко Господу, а тут вдруг подвернулось дело. Он уж триста раз проверил в портфеле лорнет, свои заметки и газету, которую зачем-то тоже взял с собой. Теперь Джемова непременно расскажет всему свету, как старый дурак к ней приезжал и вмешивался в дела следствия. Сидел бы дома у печки. Прохору Евлампиевичу вдруг отчаянно захотелось домой, в тепло, к пирогам и самовару, который Глаша наверняка поставила, и он чуть было не велел ямщику поворачивать обратно, как вдруг показалось имение Действительного Статского Советника Джемова.

— Оне-с, не принимают-с, — ответствовал Глебову человек у Джемовой, — оне-с в постели лежать изволят и плачут.

— Да мне бы место преступления досмотреть, — захныкал Глебов.

Человек вытаращил на него глаза, да так и остался стоять, размышляя. Глебов прошел внутрь. По парадной лестнице спустилась княгиня в темном чайном платье и шали.

— Премного рад, вам нездоровится, то есть не то, премного рад, что вы, то есть нет

— Ах, оставьте! Вы можете найти злодеев?

— Я не то, чтобы уверен, но я в некотором роде...

— Пройдемте же, прошу вас

Чай подали в гостиную. Сразу о деле говорить не полагалось. Обсуждали новинки картинных салонов, в которых Глебов не имел ни малейшего понятия, кивал, впрочем, и пыхтел старательно. Затем было установлено, что брошь княгиня хранила в кабинете покойного супруга. Туда Глебов вслед за нею и направился, держа при себе портфель.

В кабинете он приметил стол самого Статского Советника с письменным прибором и за неимением другого варианта, с разрешения княгини воспользовался. Перо было плохо очинено, брызгало...

— Нуте-с, нуте-с, — пропыхтел Глебов, пытаясь перочинным ножиком очинить перо, — бал был в вашем имении?

— Точно так и было, голубчик, будь он проклят этот бал... Эта брошь — подарок покойного мужа, он подарил мне ее в день нашей помолвки. И это не самое страшное, я вам скажу. В этот же самый день, чуть не насмерть задавило лошадьми моего дальнего родственника и хорошего друга, он сейчас в лечебнице...

— Это стало быть-с, дворянин Мерешков ваш родственник?

— Истинная правда, Игорь Васильевич Мерешков, почетный дворянин, офицер, дай ему Бог здоровья

— Так-с. Во сколько господин Мерешков прибыл в ваш дом?

— Да четырех еще не было! Уж он торопился! Видите ли, его дочь выходит замуж, за этого врача, как его... Белочкина... Не знаете?

— Нет, не имел чести

— Ой, что вы! Говорят, талантливый молодой врач. Ну так вот, Игорь Васильевич пребывал в невероятном возбуждении, явился первым вот с таким букетом, вообразите и всего где-то час и пробыл... Торопился... И вот, что случилось...

— Кто еще ваши гости?

— Так ведь, Тарусовы не пришли... Они прислали записку с нарочным накануне, сердечно извинялись! Очень приличные, прекрасные люди. Он композитор, она аккомпанирует. Изумительные такие. Но, к сожалению, не смогли. Зато была графиня Теглаева с племянницей. Потом значит, был господин Стебельков с супругой — это бывший губернатор, вы, конечно, знаете — старинный приятель моего мужа. Так, еще были Щегловы — это молодая супружеская пара, они раньше жили в Берлине, Валечка — какая красавица! Так, еще братья Верзины, но они очень поздно пришли, часов в семь... Это все.

— Замечательно, у вас, покорнейше доложу вам, прекрасная память. Когда вы в последний раз изволили видеть брошь?

— В тот же день, в пять часов ровно. Как раз пробило пять, я была здесь в кабинете с графиней Теглаевой и ее племянницей, графиня мне клялась, что видела подобную в Петербурге и хотела убедиться, но конечно, ничего похожего...

— Во сколько и как вы обнаружили пропажу?

— Около восьми... Как раз подали чай с десертом... Мне показалось, что я закрывала дверь в кабинет, а она стояла приоткрытой... Сразу же послали за полицией... О-о-о, как это непристойно, как отвратительно... Я вынуждена думать на моих друзей... Это все совершенно меня уничтожило. Я раздавлена и кроме того, переживаю за Игоря Васильевича…

— Где именно находилась брошь?

— Вот в этом ларце, извольте взглянуть

— Нижайше прощения, ларец просто стоял на столе?

— А вы попробуйте открыть

Глебов попробовал, подумал, попробовал ещё — ларец казался монолитом.

— Покорнейше сдаюсь. В чем же секрет?

— Нужно поставить на магнит. Он сразу откроется. Это ларец моего покойного отца. Интереснейший человек был, царский придворный лекарь, алхимик

— Кто знал механизм?

— Самые близкие люди. Я каждому доверяю, как себе. Игорь Васильевич Мерешков, Тарусовы, потом господин Стебельков... Ну вот еще графиня Теглаева с племянницей... Но это, как у вас говорят, ложный след... Абсолютно точно вам говорю и за своих друзей поручаюсь.

Прохор Евлампиевич заметил на полу за столом небольшой комок бумаги. Бумажка беспокоила старого следователя. Когда княгиня выходила, оставив его одного в кабинете, он носком ботинка достал этот комок и убрал в карман. Времени изучить не было, однако это могло выпасть из кармана вора, если допущение, что следователь Градской полиции пропустил при осмотре. Теоретически, это могло не иметь к краже никакого отношения. После пришел человек от прислуги и вежливо рекомендовал Глебову дать княгине отдых или объяснить точнее свою надобность, если таковая еще имеется. Прохор Евлампиевич не помнил, как покинул имение княгини, он думал только о клочке бумаги. В тарантасе он боялся достать и развернуть — так можно лишиться ценного доказательства.

И вот он дома, Глаша спрашивает, желает ли он ужинать, а он чуть ли не бежит в свои покои: «Потом... Потом... Все потом»

Наконец, он развернул и расправил найденную бумажку: «Делаю это не ради себя. Посему если погибну, то у них нет ни совести, ни чести», — говорилось там. Если до этого задумчивость Прохора Евлампиевича напоминала облако, то теперь это была, пожалуй, тяжелая грозовая туча.

Прохор Евлампиевич находился в нервном возбуждении. В этом состоянии ему требовалось выйти на улицу, хотя надобности своей он объяснить не мог. Он сам не вспомнил бы, как очутился во флигеле. Ему пришло на ум помочь себе вообразить ситуацию. На столе перед ним стояла сахарница с кусковым сахаром. Допустим, это княгиня. Он поставил сахарницу в центр стола. Есть еще кто-то — он взял в руки стакан — кто крадет брошь. Тут он поставил стакан на стол и щипцами положил туда кусок сахара из сахарницы. Если верить записке и тому, что ее писал вор, то имеется еще неустановленные злодеи — те самые «они» — Глебов принес из буфета горку для фруктов и поставил ее рядом. Стало быть, эти самые «они» велят украсть брошь. Тогда все остальные пять краж велели совершить те же самые негодяи? Разным людям или одному человеку? Раньше записок не было. Скажем, поменяли исполнителя. Однако, с какой надобностью? Зачем красть ценности каждые десять лет? Кражи всегда совершались осенью. Нет, это полная ерунда, чушь, бред, чертовщина какая-то. И он закрыл лицо руками.

Тут дверь открылась и вбежала Глаша:

— Прохор Евлампиевич, вот вы где, Господи, насилу нашла, что ж вы тут изволите делать, и замерзли в рубашке-то, в дом скорейше пойдемте

— Глаша… Я не понимаю… Кто это делает и почему. Не понимаю

— Вы разберетесь. Вор вот на той кушетке будет сидеть. Я точно знаю. А сейчас в дом ступайте, я самовар нагрела, а то у вас вот даже руки замерзли…

Первое что сделал Прохор Евлампиевич, когда проснулся следующим утром и еще даже не пил чая — это составил список:

Кто видел механизм?

Тарусовы — не приехали? Проверить

Мерешков — во сколько он ушёл? Во сколько его чуть не задавило лошадьми?

Стал бы бывший губернатор красть брошь у вдовы друга? Стал бы он при этом писать такую записку? А его супруга?

Графиня Теглаева и ея племянница видели механизм. Записку писал человек неопытный, наивный и напуганный.

Когда Глаша принесла чай, он попросил ее сходить на перекресток улиц Богоявленской и Торговой и поспрашивать во сколько октября 25 дня там случилось несчастье с дворянином, которого задавило лошадьми. Глаша от троих людей узнала, что было без четверти пять, потому что в половине пятого в мясную лавку приходит сменщик, потому что часы на башне еще не били пять и потому что народ к обедне спешил в храм, но обедня еще не началась. Прохор Евлампиевич вычеркнул Мерешкова. Если без четверти пять его давили лошади, а в пять брошь была на месте, то вором Мерешков никак не мог быть. Далее Прохор Евлампиевич послал Глашу в Дворянское собрание с вопросом, когда можно будет иметь удовольстве концерт композитора Тарусова слушать. Глаша вернулась с программой рождественских концертов и ответом, что господин Тарусов вместе с супругой гастролирует на Кавказе. Прохор Евлампиевич напряженно думал и вычеркивал подозреваемых.

Его снова беспокоили даты. Слишком много октября. Впрочем, одна кража была в конце сентября. Он решил выстроить хронологию, но не по датам, а по числам и месяцам: сентября 23 дня 1810 года крадут наперсный крест, октября 6 дня 1840 года крадут бриллиантовое колье, октября 10 дня 1800 года крадут золотой портсигар, октября 18 дня 1820 года крадут камею, октября 25 дня 1850 года крадут брошь, а октября 28 дня 1830 года крадут золотой кинжал. Крали как украшения, так и вещи. Важна ценность, а не назначение. Допустим, вору дано задание украсть ценную вещь до такой-то даты (в конце октября). Вещь, выходит, может быть любой, но ценной и украсть можно, к примеру, у своего знакомца или приятеля. Однако, разбойные нападения также возможны (так, в 1820 году украдена разбоем старинная камея). Самая поздняя кража октября 28 дня. Предположим, дату кражи можно выбрать, но до указанного нужного дня. К какой же дате могли красть? Он раскрыл часослов и годовой календарь. Православных праздников или значимых государственных дат не наблюдалось.

Глебову мнилось и чувствовалось присутствие некоей тайной организации, может и секты в этом неприятном деле. Он недоумевал, почему в бытность его в Градской Полиции и расследования старых краж таковое чувство его не посещало. Однако же, не попала ли племянница графини Теглаевой под чье-то влияние? Нельзя, притом, упускать из виду и досточтимую чету Стебликовых, которые также знали механизм ларца... От предчувствий и переживаний, так неожиданно его охвативших, ему едва не сделалось дурно, и он решил воспользоваться своим письменным столом, надобность которого в отставке подзабыл и теперь с удивлением за него садился. Достав писчую бумагу и чернильный прибор, а также очинив воронье перо, которое он отыскал в ящике стола, он стал писать письмо...

Он вообразил себе юную племянницу графини Теглаевой, Настасью, чью семью хорошо знал. Пожалуй, ее он более всего представлял автором найденной им записки.

Наконец письмо к ней было готово:

Глубокоуважаемая сударыня Анастасия!

Нижайше прошу прочесть письмо старика, в прошлом состоявшего полицейским в Присутствии. Мне стало известно, что Вы попали под влияние и были вынуждены совершить недостойные Вас поступки. Меня, как человека, преданного семье Вашей и памяти достопочтенного Вашего батюшки, крайне беспокоит судьба Ваша. Я сердечно просил бы Вас о встрече, в ходе которой мы разрешили бы сие недоразумение. Признание мне, уже бывшему полицейскому, ничем Вам не угрожает, однако, я желал бы Вам помочь, пока Вы не попали в беду. С глубоким уважением,

отставной следователь Градской полиции

Глебов Прохор Евлампиевич

Письмо это он отдал Глаше, прося отдать лично в руки Анастасии. Какое-то чувство неодолимой тревоги не позволяло ему писать еще и бывшему губернатору о своих туманных подозрениях.

Ему требовалось незамедлительно получить сведения о сектах, тайных и закрытых сообществах, имевших место быть в Копытинске. Не связываясь с Градской полицией, действуя самостоятельно, как бывший полицейский, которому не сидится в отставке, он мог это сделать только одним способом — отправиться в местную библиотеку. Он сообщил Глаше, что уходит и не знает, когда вернется, чем весьма ее расстроил. Он и сам не ведал, принесет его изыскание какую-либо пользу или же нет. Однако, желал попробовать. Единственная в губернии публичная библиотека находилась на Соборной площади в бывшем доме купца В.А. Захарова, где вдова его открыла библиотеку, а сама изволила перебраться загород. Управляющим библиотеки был троюродный племянник Захаровых, Егор Петрович Княжин, человек строгих правил. У входа обыкновенно дежурил швейцар Пафнутий, принимавший у входящих пальто, сюртуки и картузы, а бывало зонтики или шляпы. Именно туда направился Глебов для прояснения душевных своих терзаний. Пафнутий, очнувшись от послеобеденного сна, смотрел куда-то сквозь Прохора Евлампиевича, словно пытался отыскать в нем толкование своих снов, затем важно принял его новый картуз, повесил на вешалку, а Глебову взамен сунул жетон из ящичка конторки, сел на стул и тут же захрапел. Войдя в залу библиотеки, Прохор Евлампиевич поискал глазами Егора Петровича и оного не обнаружив, остался стоять, в нерешительности осматриваясь. Большое помещение бывшей купеческой залы было сплошь заставлено шкафчиками, столами с писчей бумагой и приборами для письма. Неожиданный визгливый голос врезался в правое ухо и заставил Глебова слегка подпрыгнуть:

«Покорнейше приветствую! Будьте так любезны обозначить свою надобность! Кем вы, собственно говоря, изволите быть?» — «Прошу меня простить-с... Я собственно... В некотором роде... Пенсион мне значит-с пожаловали, в то время как я не то что бы…», — Глебов от растерянности совсем запутался и уставился на гербовые пуговицы старомодного чиновничьего костюма Егора Петровича, усердно махавшего перед его лицом какой-то бумагой.

— Нет, нет, нет! Этого дела мы здесь не держим! Вот если кому билет требуется, так мы сразу! Вам нужен билет? Ась?

— Покорнейше... Об истории губернии... Читать хотел бы. Вестник там или... В этом роде

— Перво-наперво билет читателя! Обозначьте наконец подробно вашу личность, милостивый государь и имейте в виду, что это дело трудное! Не стоит торопиться

С этими словами Княжин вышел в неизвестном Прохору Евлампиевичу направлении.

Оставшись в одиночестве и страшась Егора Петровича более, чем непосредственно совершаемого греха, Прохор Евлампиевич устремился к ближнему столу, на котором заметил книгу «Копытинская летопись от заложения крепости». Ему требовалось что-нибудь о сектантах, тайных организациях и подобной чертовщине. В указателе содержания упоминались зловредные еретические веяния, страница 201. Держа дрожащей рукой ручку лорнета, Прохор Евлампиевич сел за стол, занимая минимальную его площадь, раскрыл книгу, страшась повредить тонкие, переложенные папиросной бумагой листы и принялся читать приведенный в книге фрагмент из Епархиальных ведомостей…

«Марта 3 дня 1842 года. Копытинская Епархия выражает возмущение распространением еретических веяний, одолевающих губернию и смущающих народ вздорными учениями. Расстриженный за пьянство иерей Владимир Анциферов вздумал основать еретическое общество “Христовы дети” и проводить в доме своем непотребные сборища. Раскольники имеют дерзость Евангелие святое искажать. Нечестивцы богохульствуют и дерзко оскорбляют Божью Матерь, отрицая Ея Пресвятость и Пренепорочность. Просим честной народ сохранять благоразумие и в недомыслии своем мыслить сообразно с Единой Церковью Православной»

Глебов взял свой портфель, открыл свои заметки и сделал пометку: «Еретики, религиозные раскольники, союз “Христовы дети”, Владимир Анциферов, марта 3 дня 1842 года». Ему вспомнилось дело так называемых «хлыстов», которым он в бытность свою следователем занимался. В этот момент он услышал шаги и замер в ожидании наказания за свое дерзновение.

— Билет, милостивый государь, это первое дело. Когда есть значит-с билет, то есть и порядок. В билет вносятся важнейшие сведения о личности

— Я, ваше благородие, нижайше прошу прощения, ноги старческие не держат, вот и присел… а книга, значит-с вот и я это самое...

— Заполнение билета есть дело серьезное. В билете нельзя допустить неточность, да-с, да-с никак нельзя. Вот вам, милостивый государь, бумага к заполнению и покорнейше прошу с вниманием исполнить.

Два часа тому, узнав у Глебова всяческую подробность, включая судьбу его покойной матушки, должность его к выходу в отставку, последнее дело, которое он вел, а также количество душ, коих Глебов намедни на волю отпустил, с билетом все же было покончено, чему Глебов был страшно рад, а Княжин наоборот опечалился. И пойти бы Прохору Евлампиевичу домой к печке, но надоумил нечистый вспомнить, зачем пришел и он попросил архив Копытинского губернского вестника, сколько его номеров имеется. Вестник начал выходить в 1845 году, то есть пять лет тому и Егор Петрович обозначил 12 номеров в год, того 60 номеров. Княжин радостно сообщил, что сейчас начнет оформление, однако озарение посетило бедную голову Прохора Евлампиевича, и он попросил номера только осенние. Таковых имелось в каталоге 15, Егор Петрович начал оформление и полчаса тому вынес Прохору Евлампиевичу 10 номеров, сетуя, что остальные безнадежно злостной мышью пожраны и оформить их никоей возможности не имеется.

Ухватившись за ручку лорнета, Глебов взялся за дело. Нуте-с, нуте-с, о сектах что-нибудь...

Два газетных выпуска содержали информацию, представлявшую интерес для Прохора Евлампиевича, и он отложил их отдельно для пристального изучения: №11 за 1847 год извещал о непотребствах местных дьяволопоклонников, и в №8 за август 1849 года объявили в розыск политических вольнодумцев.

Копытинские губернские ведомости

№11 ... дня ... 1847 года

Часть официальная

Отдел общий

Копытинская Градская Полиция сообщает о скверном злодеянии бохохульников, совершенном не в первый раз в одном из склепов на окраине Копытинска. Злодеи надругались над иконой и сотворили кровью убитого здесь же петуха дерзкую надпись Братство Теней. Градская полиция покорнейше просит всех, кто видел возле склепа сих негодяев, либо имеет о них сведения, явиться в Присутствие.

Далее в этом номере следовали материалы, совершенно Глебова не волновавшие.

Точная дата стерлась, однако одиннадцатый номер был, очевидно, ноябрьским. Прохору Евлампиевичу вспомнился из французских романов, которые любила его жена-покойница, западно-христианский праздник Всех святых, отмечаемый 1 ноября, в канун которого богохульники теоретически могли вершить свое непотребство в склепе. Не означает ли это, что кражу совершают накануне оного Дня всех святых, в ночь перед которым совершают богохульный ритуал? Однако, в 1847 году не было крупной кражи. Требуется ли она каждый год или по какой-либо причине, кражу совершают раз в десять лет? Эту находку однозначно следовало внести в свои заметки, что Прохор Евлампиевич и сделал:

«Дьяволопоклонники, секта, богохульство, союз Братство Теней, склеп, ритуал, канун Дня всех святых (?)».

Затем он взял в руки №8 за август 1849 года и стал читать о вольнодумцах.

Копытинские губернские ведомости

№8. Августа 13 дня 1849 года

Часть официальная

Отдел общий

Градская полиция Копытинской губернии объявляет в розыск смутьянов и политических вольнодумцев, вздумавших смущать народ вздорными рисунками и распространять дерзкие и злонамеренные пасквили, а также совершивших кражу шести пудов муки из амбара почетного дворянина, поручика в отставке Н.Н. Яшина. Злодеи именуют свой союз Силой земли и морочат крестьянам головы своими вредительскими идеями. Градская полиция нижайше просит всех, кто может иметь сведения о местонахождении этих смутьянов явится в Присутствие для сообщения показаний.

Больше никакой представлявшей для Глебова ценность информации не имелось.

Глебов думал о том, что в картину краж, совершаемых раз в десять лет, более всего подходят сектанты-оккультисты. Для чего еретикам наперсный крест? К тому же еретики объявились, когда был расстрижен иерей Владимир Анциферов, это не могло произойти раньше 1800 года, когда была совершена кража портсигара. Политические вольнодумцы? Для чего им красть ценности раз в десять лет? От ненависти к дворянам? И они совершили первую кражу в 1800 году? А крест им понадобился для насмешек над верой? Непохоже на политических, похоже на секту, ритуал. Однако, он решил записать и это: «Смутьяны, политические вольнодумцы, союз Сила земли, ненависть к дворянам, кража муки, смятение в народе».

Как будто бы похоже на богохульствующих оккультистов, стало быть, вещи крадут для ритуалов? Ритуал совершается в конце октября... Совершение краж в канун не православного, но христианского праздника, пожалуй, могло указывать на дьяволопоклонство. Вот ведь чертовщина. С другой стороны, любой организации нужны материальные ценности. Кроме набора догадок у него по-прежнему ничего не было. Кто-то под чьим-то влиянием совершил кражу, но испытывал раскаяние и страх, посему то ли обронил, то ли умышленно оставил записку. Все-таки не зря он писал к Анастасии Теглаевой! Если она под влиянием секты, то она в очень большой беде... Если сработает, она сама явится. Кто же это, если не она? Бывший губернатор? Кто-то другой? Причастны ли богохульники?

В дурном расположении духа он вышел на улицу и решил пройтись. Возле трактира стоял приметный, дорогой возок Стебликовых, а их кучер Василий, кутаясь в тулуп, пытался дремать на козлах. Глебов, повинуясь знакам судьбы, вошел в трактир. Господин Стебликов был в духе, и стол перед ним полнился домашними винами, пузатыми коньяками, острыми и горячими закусками, а вокруг стола сидели старые общие знакомые из Дворянского собрания. Появление Глебова произвело фурор:

— Голубчик! Прохор Евлампиевич! Вы ли это изволите быть? Уж совсем свет позабыли, уж мы не чаяли себя надеждами...

Глебов сел к столу, а господа раздвинулись.

Тремя часами после Глебов никак не мог понять, почему голова бывшего губернатора перед его глазами будто бы раздваивается, а ноги стали совсем ватными.

Быбший сослуживец Глебова, господин Маркин, офицер сокрушался по поводу беспорядков в Копытинске и даже домашнее вино не создавало ему благодушия. Дескать, дворянина на улице чуть не задавили, у княгини, вдовы Действительного Статского Советника прямо в ея доме, вообразите, во время бала совершили дерзкую кражу, а третьего дня и вовсе богохульники какие-то, чтоб им пусто было, удумали в польском склепе, что на окраине Копытинска свой проклятый шабаш делать.

Третьего дня, — подумал Глебов, — октября 31 дня выходит. Однако, точно канун западного Дня всех святых. И провалился в сон.

В бреду Глебов попеременно приходил в себя и обнаруживал свою личность дома, в постели, а возле него сидел ангел и давал ему невыносимо горькие микстуры, от которых Глебов снова куда-то проваливался. Ему мерещился стебликовский возок с кучером, бывший губернатор, сокрушавшийся над ним, Глебовым: «Милостивый государь, да вам пора в опочивальню», мерещился трактирщик, выносивший настойки и угощения, а то одолевали неприятные, пугающие образы богохульников, поклонявшихся дьяволу — от этих видений Прохор Евлампиевич вздрагивал и вновь почему-то оказывался дома, где ангел кутал его в одеяло и следил за печкой.