Глебов. Дело об ограблении (гет)

Глебов Прохор Евлампиевич был в Копытинске дворянином и отставным следователем при полном жаловании. Когда минуло ему полвека, а это, господа хорошие, срок — уже и глаза подводить стали, тут и отправили его в отставку с награждением полным пенсионом. Теперь же ему шел седьмой десяток. Жил он таперича один в своем имении, ибо дражайшая Дарья Амвросивовна третьего года как душу свою Господу передать изволила, а детьми Господь не пожаловал. Собрался Прохор Евлампиевич помирать, уже и слуг распустил: отпустил на волю с землей, по указу о вольных хлебопашцах, да наказал в церкви помянуть, как час пробьет.

Вот только незадача: Глаша-вышивальщица. Что с девицей творится — один Господь ведает. Отпустил ее, как всех — плачет, не уходит. Женихов созвал, выбирай любого — девчонка, право слово, как есть красавица — нет, всем отказала. Не мог Прохор Евлампиевич помереть, пока неразумной девице жизнь не справит. Не дело ж это — все-таки душа человеческая. А то призовет Господь, родственники дальние съедутся до дома охочие, а она — куда? А дело-то близкое, вот и жена покойная во сне приходила и зубы выпали все, а в картузе мышь дыру чуть не с ладонь проела! Смерть в затылок дышит.

Прохор Евлампиевич удумал: купил дальнее поместье, новенький дом, чистый, из светелки церковь виднеется. Прислугу в новый дом нанял, коляску с извозчиком устроил, да и свез Глашу. Вот тебе значит твой новый дом, все на тебя оформлено. Живи, радуйся. Ну думал: «Дай Господь, она теперь устроена. С таким приданным — пускай любого выбирает, а я помру спокойно». На другой день зашел в конюшню: Мать Пресвятая Богородица, то ли в глазах мутно, то ли леший орудует — никак Глаша. Коня старого кормит, да гриву чешет. Ужель вернулась в дом старый, мышами сожранный. Право слово — рехнулась. Позвал врача аж с города. Приехал мил человек, молоточком постучал, лампой посветил — нет, говорит, у ей болезни. Что с нынешних врачей взять. Оставил у себя блаженную. И что странное заметил, как перестанет Глашу выпроваживать, так она оживает будто. Видать безумие у ней такое за ним ходить: то дом весь вымела, да отмыла, то — мыши соврать не дадут — пирог грушевый затеяла. Чем жевать-то его, когда зуб последний на Рождество Христово выпал? А то вообще одурела: картуз ему пошила новый. Помирать что ли прикажешь в нем?

Так ведь и помереть не дает. Уж было лег, фуражкой накрылся, нет — чай несет и газету. Портьеры раскрыла и говорит: «Вы бы, говорит, лучше бы делами Копытинска поинтересовались. Газету бы почитали. Вон третьего дня человека лошадьми чуть не насмерть задавило, а никак убить пытались? А неделю тому, слышите — нет, Амалия Генриховна Джемова бал давать изволила, так у ней брошь французскую украли осьмнадцатого века!» «Кто, — говорит, — дела раскрывать будет?» Он помирать собрался, а она ему газету. Умалишенная — ну что изделаешь.

«Чтоб тебя!», — подумал, сдвинул с лица фуражку на ухо, сел и газету взял.

«Нуте-с, ну про лошадей — это ты выдумала. А брошь... Дай-ка лорнет мне. Там вот... Нда-с... Однако. Раз в десять лет крадут ценную вещь для какой-то надобности. А что если...» Он нерешительно подошёл к столу и достал свои старые пометки, уставившись на них, как на нечто неизвестное и непознанное.

«Вы чай-то пейте», — сказала Глаша и вышла.

Глебов распрямил смятый газетный лист и, придерживая свой черепаховый лорнет, начал читать газету.

Копытинские губернские ведомости

№10. Ноября 2 дня 1850 года

Часть официальная

Отдел общий

О прибытии в Копытинский храм чудотворной иконы

Губернское Копытинское Правление соедино с Копытинской Духовной Консисторией сообщает о прибытии чудотворной иконы Сергия Радонежского в Копытинский храм Спаса Нерукотворного ноября 11 дня сего года. Праздничная литургия и крестный ход совершит протоиерей отец Макарий со диаконом Никодимом, а пополудни отслужат водосвятный молебен. Святой Сергий Радонежский, игумен земли Русской, всея России Чудотворец, жил в XIV столетии со Рождества Христова и прославлен за многая чудеса свои.

О происшествии на перекрестке улиц Богоявленской и Торговой

Губернское Копытинское правление сообщает о трагическом происшествии октября 25 дня сего года на перекрестке улиц Богоявленской и Торговой, где дворянин И.В. Мерешков переходя улицу был едва не задавлен неизвестным очевидцам экипажем и получил тяжкие повреждения. Копытинская Градская Полиция покорнейше просит явиться в Присутствие, если кто из горожан был свидетелем или знают ямщика, повинного в происшествии.

О хищении у княгини А.Г. Джемовой старинной французской броши

Губернское Копытинское правление и Копытинская Градская Полиция сообщают о начале немедленного расследования дерзкого похищения у княгини А.Г. Джемовой, вдовы Действительного Статского Советника драгоценной старинной броши. Хищение совершено в ея доме октября 25 дня сего года: неизвестными была похищена французская брошь прошлого XVIII века, работы великого мастера Меллерио. Княгиня Джемова крайне расстроена духом. Брошь представляет собой фигуру женщины, выполненную перламутром на золоте, головной убор же украшен множеством драгоценных каменьев. Стоимость броши по оценке составляет 500 рублей золотою монетою. Копытинской Градской Полицией будут произведены допросы свидетелей и следственные действия.

Далее были объявления и заметки, которые Глебову были не интересны, и он стал читать свои старые записи.

Глебов — заметки. Хищения раз в десять лет

… Октября 10 дня 1800 года в офицерском собрании у почетного дворянина и поручика в отставке П.А. Вишнякова украден золотой портсигар начала XVIII века

Сентября 23 дня 1810 года из имения протоиерея отца Всеволода украден украшенный драгоценными камениями наперсный крест, подарок Благочинного

Октября 18 дня 1820 года на просёлочной дороге совершено разбойное нападение на экипаж графа В.Е. Пергулова, в результате чего у его супруги украдена старинная камея с рисунком головы Медузы Горгоны, которую она носила, не снимая

Октября 28 дня 1830 года из дома почётного дворянина Ф.Я. Ромского похищен золотой кинжал иранской работы XV века со Рождества Христова

Октября 6 дня 1840 года из дома вдовы Городского Судьи К.Н. Удальцовой похищено бриллиантовое колье, стоимость оного по оценке составляет 700 рублей золотой монетой.

Октября... Октября... Мозгу докучала какая-то мысль. Хотя вот здесь сентябрь... Нечистое какое-то дело. Грязное. Чертовщина, одним словом. Кто же за всем этим стоит? Он почесал за ухом и подумал: отчего бы ему не съездить на место последнего преступления? Однако, княгиня Джемова, пожалуй, не впустит его в дом... На кого он стал похож в отставке? В полном изумлении, в своём шкафу он обнаружил чистые костюмы, рубашки и даже шелковый шейный платок. Через десять минут он уже просил Глашу прислать извозчика. Конечно, невежливо без приглашения. Но ведь он бывший полицейский, государев человек! В том ли княгиня положении, чтобы не впустить? Брошь целого состояния стоит! Это, милостивый государь, не шутки шутить! Так-то вот. Он едет на место преступления.

Прохор Евлампиевич, сидя в тарантасе, страшно нервничал. Еще сегодня утром он всерьез собирался отойти ко Господу, а тут вдруг подвернулось дело. Он уж триста раз проверил в портфеле лорнет, свои заметки и газету, которую зачем-то тоже взял с собой. Теперь Джемова непременно расскажет всему свету, как старый дурак к ней приезжал и вмешивался в дела следствия. Сидел бы дома у печки. Прохору Евлампиевичу вдруг отчаянно захотелось домой, в тепло, к пирогам и самовару, который Глаша наверняка поставила, и он чуть было не велел ямщику поворачивать обратно, как вдруг показалось имение Действительного Статского Советника Джемова.

— Оне-с, не принимают-с, — ответствовал Глебову человек у Джемовой, — оне-с в постели лежать изволят и плачут.

— Да мне бы место преступления досмотреть, — захныкал Глебов.

Человек вытаращил на него глаза, да так и остался стоять, размышляя. Глебов прошел внутрь. По парадной лестнице спустилась княгиня в темном чайном платье и шали.

— Премного рад, вам нездоровится, то есть не то, премного рад, что вы, то есть нет

— Ах, оставьте! Вы можете найти злодеев?

— Я не то, чтобы уверен, но я в некотором роде...

— Пройдемте же, прошу вас

Чай подали в гостиную. Сразу о деле говорить не полагалось. Обсуждали новинки картинных салонов, в которых Глебов не имел ни малейшего понятия, кивал, впрочем, и пыхтел старательно. Затем было установлено, что брошь княгиня хранила в кабинете покойного супруга. Туда Глебов вслед за нею и направился, держа при себе портфель.

В кабинете он приметил стол самого Статского Советника с письменным прибором и за неимением другого варианта, с разрешения княгини воспользовался. Перо было плохо очинено, брызгало...

— Нуте-с, нуте-с, — пропыхтел Глебов, пытаясь перочинным ножиком очинить перо, — бал был в вашем имении?

— Точно так и было, голубчик, будь он проклят этот бал... Эта брошь — подарок покойного мужа, он подарил мне ее в день нашей помолвки. И это не самое страшное, я вам скажу. В этот же самый день, чуть не насмерть задавило лошадьми моего дальнего родственника и хорошего друга, он сейчас в лечебнице...

— Это стало быть-с, дворянин Мерешков ваш родственник?

— Истинная правда, Игорь Васильевич Мерешков, почетный дворянин, офицер, дай ему Бог здоровья

— Так-с. Во сколько господин Мерешков прибыл в ваш дом?

— Да четырех еще не было! Уж он торопился! Видите ли, его дочь выходит замуж, за этого врача, как его... Белочкина... Не знаете?

— Нет, не имел чести

— Ой, что вы! Говорят, талантливый молодой врач. Ну так вот, Игорь Васильевич пребывал в невероятном возбуждении, явился первым вот с таким букетом, вообразите и всего где-то час и пробыл... Торопился... И вот, что случилось...

— Кто еще ваши гости?

— Так ведь, Тарусовы не пришли... Они прислали записку с нарочным накануне, сердечно извинялись! Очень приличные, прекрасные люди. Он композитор, она аккомпанирует. Изумительные такие. Но, к сожалению, не смогли. Зато была графиня Теглаева с племянницей. Потом значит, был господин Стебельков с супругой — это бывший губернатор, вы, конечно, знаете — старинный приятель моего мужа. Так, еще были Щегловы — это молодая супружеская пара, они раньше жили в Берлине, Валечка — какая красавица! Так, еще братья Верзины, но они очень поздно пришли, часов в семь... Это все.

— Замечательно, у вас, покорнейше доложу вам, прекрасная память. Когда вы в последний раз изволили видеть брошь?

— В тот же день, в пять часов ровно. Как раз пробило пять, я была здесь в кабинете с графиней Теглаевой и ее племянницей, графиня мне клялась, что видела подобную в Петербурге и хотела убедиться, но конечно, ничего похожего...

— Во сколько и как вы обнаружили пропажу?

— Около восьми... Как раз подали чай с десертом... Мне показалось, что я закрывала дверь в кабинет, а она стояла приоткрытой... Сразу же послали за полицией... О-о-о, как это непристойно, как отвратительно... Я вынуждена думать на моих друзей... Это все совершенно меня уничтожило. Я раздавлена и кроме того, переживаю за Игоря Васильевича…

— Где именно находилась брошь?

— Вот в этом ларце, извольте взглянуть

— Нижайше прощения, ларец просто стоял на столе?

— А вы попробуйте открыть

Глебов попробовал, подумал, попробовал ещё — ларец казался монолитом.

— Покорнейше сдаюсь. В чем же секрет?

— Нужно поставить на магнит. Он сразу откроется. Это ларец моего покойного отца. Интереснейший человек был, царский придворный лекарь, алхимик

— Кто знал механизм?

— Самые близкие люди. Я каждому доверяю, как себе. Игорь Васильевич Мерешков, Тарусовы, потом господин Стебельков... Ну вот еще графиня Теглаева с племянницей... Но это, как у вас говорят, ложный след... Абсолютно точно вам говорю и за своих друзей поручаюсь.

Прохор Евлампиевич заметил на полу за столом небольшой комок бумаги. Бумажка беспокоила старого следователя. Когда княгиня выходила, оставив его одного в кабинете, он носком ботинка достал этот комок и убрал в карман. Времени изучить не было, однако это могло выпасть из кармана вора, если допущение, что следователь Градской полиции пропустил при осмотре. Теоретически, это могло не иметь к краже никакого отношения. После пришел человек от прислуги и вежливо рекомендовал Глебову дать княгине отдых или объяснить точнее свою надобность, если таковая еще имеется. Прохор Евлампиевич не помнил, как покинул имение княгини, он думал только о клочке бумаги. В тарантасе он боялся достать и развернуть — так можно лишиться ценного доказательства.

И вот он дома, Глаша спрашивает, желает ли он ужинать, а он чуть ли не бежит в свои покои: «Потом... Потом... Все потом»

Наконец, он развернул и расправил найденную бумажку: «Делаю это не ради себя. Посему если погибну, то у них нет ни совести, ни чести», — говорилось там. Если до этого задумчивость Прохора Евлампиевича напоминала облако, то теперь это была, пожалуй, тяжелая грозовая туча.

Прохор Евлампиевич находился в нервном возбуждении. В этом состоянии ему требовалось выйти на улицу, хотя надобности своей он объяснить не мог. Он сам не вспомнил бы, как очутился во флигеле. Ему пришло на ум помочь себе вообразить ситуацию. На столе перед ним стояла сахарница с кусковым сахаром. Допустим, это княгиня. Он поставил сахарницу в центр стола. Есть еще кто-то — он взял в руки стакан — кто крадет брошь. Тут он поставил стакан на стол и щипцами положил туда кусок сахара из сахарницы. Если верить записке и тому, что ее писал вор, то имеется еще неустановленные злодеи — те самые «они» — Глебов принес из буфета горку для фруктов и поставил ее рядом. Стало быть, эти самые «они» велят украсть брошь. Тогда все остальные пять краж велели совершить те же самые негодяи? Разным людям или одному человеку? Раньше записок не было. Скажем, поменяли исполнителя. Однако, с какой надобностью? Зачем красть ценности каждые десять лет? Кражи всегда совершались осенью. Нет, это полная ерунда, чушь, бред, чертовщина какая-то. И он закрыл лицо руками.

Тут дверь открылась и вбежала Глаша:

— Прохор Евлампиевич, вот вы где, Господи, насилу нашла, что ж вы тут изволите делать, и замерзли в рубашке-то, в дом скорейше пойдемте

— Глаша… Я не понимаю… Кто это делает и почему. Не понимаю

— Вы разберетесь. Вор вот на той кушетке будет сидеть. Я точно знаю. А сейчас в дом ступайте, я самовар нагрела, а то у вас вот даже руки замерзли…

Первое что сделал Прохор Евлампиевич, когда проснулся следующим утром и еще даже не пил чая — это составил список:

Кто видел механизм?

Тарусовы — не приехали? Проверить

Мерешков — во сколько он ушёл? Во сколько его чуть не задавило лошадьми?

Стал бы бывший губернатор красть брошь у вдовы друга? Стал бы он при этом писать такую записку? А его супруга?

Графиня Теглаева и ея племянница видели механизм. Записку писал человек неопытный, наивный и напуганный.

Когда Глаша принесла чай, он попросил ее сходить на перекресток улиц Богоявленской и Торговой и поспрашивать во сколько октября 25 дня там случилось несчастье с дворянином, которого задавило лошадьми. Глаша от троих людей узнала, что было без четверти пять, потому что в половине пятого в мясную лавку приходит сменщик, потому что часы на башне еще не били пять и потому что народ к обедне спешил в храм, но обедня еще не началась. Прохор Евлампиевич вычеркнул Мерешкова. Если без четверти пять его давили лошади, а в пять брошь была на месте, то вором Мерешков никак не мог быть. Далее Прохор Евлампиевич послал Глашу в Дворянское собрание с вопросом, когда можно будет иметь удовольстве концерт композитора Тарусова слушать. Глаша вернулась с программой рождественских концертов и ответом, что господин Тарусов вместе с супругой гастролирует на Кавказе. Прохор Евлампиевич напряженно думал и вычеркивал подозреваемых.

Его снова беспокоили даты. Слишком много октября. Впрочем, одна кража была в конце сентября. Он решил выстроить хронологию, но не по датам, а по числам и месяцам: сентября 23 дня 1810 года крадут наперсный крест, октября 6 дня 1840 года крадут бриллиантовое колье, октября 10 дня 1800 года крадут золотой портсигар, октября 18 дня 1820 года крадут камею, октября 25 дня 1850 года крадут брошь, а октября 28 дня 1830 года крадут золотой кинжал. Крали как украшения, так и вещи. Важна ценность, а не назначение. Допустим, вору дано задание украсть ценную вещь до такой-то даты (в конце октября). Вещь, выходит, может быть любой, но ценной и украсть можно, к примеру, у своего знакомца или приятеля. Однако, разбойные нападения также возможны (так, в 1820 году украдена разбоем старинная камея). Самая поздняя кража октября 28 дня. Предположим, дату кражи можно выбрать, но до указанного нужного дня. К какой же дате могли красть? Он раскрыл часослов и годовой календарь. Православных праздников или значимых государственных дат не наблюдалось.

Глебову мнилось и чувствовалось присутствие некоей тайной организации, может и секты в этом неприятном деле. Он недоумевал, почему в бытность его в Градской Полиции и расследования старых краж таковое чувство его не посещало. Однако же, не попала ли племянница графини Теглаевой под чье-то влияние? Нельзя, притом, упускать из виду и досточтимую чету Стебликовых, которые также знали механизм ларца... От предчувствий и переживаний, так неожиданно его охвативших, ему едва не сделалось дурно, и он решил воспользоваться своим письменным столом, надобность которого в отставке подзабыл и теперь с удивлением за него садился. Достав писчую бумагу и чернильный прибор, а также очинив воронье перо, которое он отыскал в ящике стола, он стал писать письмо...

Он вообразил себе юную племянницу графини Теглаевой, Настасью, чью семью хорошо знал. Пожалуй, ее он более всего представлял автором найденной им записки.

Наконец письмо к ней было готово:

Глубокоуважаемая сударыня Анастасия!

Нижайше прошу прочесть письмо старика, в прошлом состоявшего полицейским в Присутствии. Мне стало известно, что Вы попали под влияние и были вынуждены совершить недостойные Вас поступки. Меня, как человека, преданного семье Вашей и памяти достопочтенного Вашего батюшки, крайне беспокоит судьба Ваша. Я сердечно просил бы Вас о встрече, в ходе которой мы разрешили бы сие недоразумение. Признание мне, уже бывшему полицейскому, ничем Вам не угрожает, однако, я желал бы Вам помочь, пока Вы не попали в беду. С глубоким уважением,

отставной следователь Градской полиции

Глебов Прохор Евлампиевич

Письмо это он отдал Глаше, прося отдать лично в руки Анастасии. Какое-то чувство неодолимой тревоги не позволяло ему писать еще и бывшему губернатору о своих туманных подозрениях.

Ему требовалось незамедлительно получить сведения о сектах, тайных и закрытых сообществах, имевших место быть в Копытинске. Не связываясь с Градской полицией, действуя самостоятельно, как бывший полицейский, которому не сидится в отставке, он мог это сделать только одним способом — отправиться в местную библиотеку. Он сообщил Глаше, что уходит и не знает, когда вернется, чем весьма ее расстроил. Он и сам не ведал, принесет его изыскание какую-либо пользу или же нет. Однако, желал попробовать. Единственная в губернии публичная библиотека находилась на Соборной площади в бывшем доме купца В.А. Захарова, где вдова его открыла библиотеку, а сама изволила перебраться загород. Управляющим библиотеки был троюродный племянник Захаровых, Егор Петрович Княжин, человек строгих правил. У входа обыкновенно дежурил швейцар Пафнутий, принимавший у входящих пальто, сюртуки и картузы, а бывало зонтики или шляпы. Именно туда направился Глебов для прояснения душевных своих терзаний. Пафнутий, очнувшись от послеобеденного сна, смотрел куда-то сквозь Прохора Евлампиевича, словно пытался отыскать в нем толкование своих снов, затем важно принял его новый картуз, повесил на вешалку, а Глебову взамен сунул жетон из ящичка конторки, сел на стул и тут же захрапел. Войдя в залу библиотеки, Прохор Евлампиевич поискал глазами Егора Петровича и оного не обнаружив, остался стоять, в нерешительности осматриваясь. Большое помещение бывшей купеческой залы было сплошь заставлено шкафчиками, столами с писчей бумагой и приборами для письма. Неожиданный визгливый голос врезался в правое ухо и заставил Глебова слегка подпрыгнуть:

«Покорнейше приветствую! Будьте так любезны обозначить свою надобность! Кем вы, собственно говоря, изволите быть?» — «Прошу меня простить-с... Я собственно... В некотором роде... Пенсион мне значит-с пожаловали, в то время как я не то что бы…», — Глебов от растерянности совсем запутался и уставился на гербовые пуговицы старомодного чиновничьего костюма Егора Петровича, усердно махавшего перед его лицом какой-то бумагой.

— Нет, нет, нет! Этого дела мы здесь не держим! Вот если кому билет требуется, так мы сразу! Вам нужен билет? Ась?

— Покорнейше... Об истории губернии... Читать хотел бы. Вестник там или... В этом роде

— Перво-наперво билет читателя! Обозначьте наконец подробно вашу личность, милостивый государь и имейте в виду, что это дело трудное! Не стоит торопиться

С этими словами Княжин вышел в неизвестном Прохору Евлампиевичу направлении.

Оставшись в одиночестве и страшась Егора Петровича более, чем непосредственно совершаемого греха, Прохор Евлампиевич устремился к ближнему столу, на котором заметил книгу «Копытинская летопись от заложения крепости». Ему требовалось что-нибудь о сектантах, тайных организациях и подобной чертовщине. В указателе содержания упоминались зловредные еретические веяния, страница 201. Держа дрожащей рукой ручку лорнета, Прохор Евлампиевич сел за стол, занимая минимальную его площадь, раскрыл книгу, страшась повредить тонкие, переложенные папиросной бумагой листы и принялся читать приведенный в книге фрагмент из Епархиальных ведомостей…

«Марта 3 дня 1842 года. Копытинская Епархия выражает возмущение распространением еретических веяний, одолевающих губернию и смущающих народ вздорными учениями. Расстриженный за пьянство иерей Владимир Анциферов вздумал основать еретическое общество “Христовы дети” и проводить в доме своем непотребные сборища. Раскольники имеют дерзость Евангелие святое искажать. Нечестивцы богохульствуют и дерзко оскорбляют Божью Матерь, отрицая Ея Пресвятость и Пренепорочность. Просим честной народ сохранять благоразумие и в недомыслии своем мыслить сообразно с Единой Церковью Православной»

Глебов взял свой портфель, открыл свои заметки и сделал пометку: «Еретики, религиозные раскольники, союз “Христовы дети”, Владимир Анциферов, марта 3 дня 1842 года». Ему вспомнилось дело так называемых «хлыстов», которым он в бытность свою следователем занимался. В этот момент он услышал шаги и замер в ожидании наказания за свое дерзновение.

— Билет, милостивый государь, это первое дело. Когда есть значит-с билет, то есть и порядок. В билет вносятся важнейшие сведения о личности

— Я, ваше благородие, нижайше прошу прощения, ноги старческие не держат, вот и присел… а книга, значит-с вот и я это самое...

— Заполнение билета есть дело серьезное. В билете нельзя допустить неточность, да-с, да-с никак нельзя. Вот вам, милостивый государь, бумага к заполнению и покорнейше прошу с вниманием исполнить.

Два часа тому, узнав у Глебова всяческую подробность, включая судьбу его покойной матушки, должность его к выходу в отставку, последнее дело, которое он вел, а также количество душ, коих Глебов намедни на волю отпустил, с билетом все же было покончено, чему Глебов был страшно рад, а Княжин наоборот опечалился. И пойти бы Прохору Евлампиевичу домой к печке, но надоумил нечистый вспомнить, зачем пришел и он попросил архив Копытинского губернского вестника, сколько его номеров имеется. Вестник начал выходить в 1845 году, то есть пять лет тому и Егор Петрович обозначил 12 номеров в год, того 60 номеров. Княжин радостно сообщил, что сейчас начнет оформление, однако озарение посетило бедную голову Прохора Евлампиевича, и он попросил номера только осенние. Таковых имелось в каталоге 15, Егор Петрович начал оформление и полчаса тому вынес Прохору Евлампиевичу 10 номеров, сетуя, что остальные безнадежно злостной мышью пожраны и оформить их никоей возможности не имеется.

Ухватившись за ручку лорнета, Глебов взялся за дело. Нуте-с, нуте-с, о сектах что-нибудь...

Два газетных выпуска содержали информацию, представлявшую интерес для Прохора Евлампиевича, и он отложил их отдельно для пристального изучения: №11 за 1847 год извещал о непотребствах местных дьяволопоклонников, и в №8 за август 1849 года объявили в розыск политических вольнодумцев.

Копытинские губернские ведомости

№11 ... дня ... 1847 года

Часть официальная

Отдел общий

Копытинская Градская Полиция сообщает о скверном злодеянии бохохульников, совершенном не в первый раз в одном из склепов на окраине Копытинска. Злодеи надругались над иконой и сотворили кровью убитого здесь же петуха дерзкую надпись Братство Теней. Градская полиция покорнейше просит всех, кто видел возле склепа сих негодяев, либо имеет о них сведения, явиться в Присутствие.

Далее в этом номере следовали материалы, совершенно Глебова не волновавшие.

Точная дата стерлась, однако одиннадцатый номер был, очевидно, ноябрьским. Прохору Евлампиевичу вспомнился из французских романов, которые любила его жена-покойница, западно-христианский праздник Всех святых, отмечаемый 1 ноября, в канун которого богохульники теоретически могли вершить свое непотребство в склепе. Не означает ли это, что кражу совершают накануне оного Дня всех святых, в ночь перед которым совершают богохульный ритуал? Однако, в 1847 году не было крупной кражи. Требуется ли она каждый год или по какой-либо причине, кражу совершают раз в десять лет? Эту находку однозначно следовало внести в свои заметки, что Прохор Евлампиевич и сделал:

«Дьяволопоклонники, секта, богохульство, союз Братство Теней, склеп, ритуал, канун Дня всех святых (?)».

Затем он взял в руки №8 за август 1849 года и стал читать о вольнодумцах.

Копытинские губернские ведомости

№8. Августа 13 дня 1849 года

Часть официальная

Отдел общий

Градская полиция Копытинской губернии объявляет в розыск смутьянов и политических вольнодумцев, вздумавших смущать народ вздорными рисунками и распространять дерзкие и злонамеренные пасквили, а также совершивших кражу шести пудов муки из амбара почетного дворянина, поручика в отставке Н.Н. Яшина. Злодеи именуют свой союз Силой земли и морочат крестьянам головы своими вредительскими идеями. Градская полиция нижайше просит всех, кто может иметь сведения о местонахождении этих смутьянов явится в Присутствие для сообщения показаний.

Больше никакой представлявшей для Глебова ценность информации не имелось.

Глебов думал о том, что в картину краж, совершаемых раз в десять лет, более всего подходят сектанты-оккультисты. Для чего еретикам наперсный крест? К тому же еретики объявились, когда был расстрижен иерей Владимир Анциферов, это не могло произойти раньше 1800 года, когда была совершена кража портсигара. Политические вольнодумцы? Для чего им красть ценности раз в десять лет? От ненависти к дворянам? И они совершили первую кражу в 1800 году? А крест им понадобился для насмешек над верой? Непохоже на политических, похоже на секту, ритуал. Однако, он решил записать и это: «Смутьяны, политические вольнодумцы, союз Сила земли, ненависть к дворянам, кража муки, смятение в народе».

Как будто бы похоже на богохульствующих оккультистов, стало быть, вещи крадут для ритуалов? Ритуал совершается в конце октября... Совершение краж в канун не православного, но христианского праздника, пожалуй, могло указывать на дьяволопоклонство. Вот ведь чертовщина. С другой стороны, любой организации нужны материальные ценности. Кроме набора догадок у него по-прежнему ничего не было. Кто-то под чьим-то влиянием совершил кражу, но испытывал раскаяние и страх, посему то ли обронил, то ли умышленно оставил записку. Все-таки не зря он писал к Анастасии Теглаевой! Если она под влиянием секты, то она в очень большой беде... Если сработает, она сама явится. Кто же это, если не она? Бывший губернатор? Кто-то другой? Причастны ли богохульники?

В дурном расположении духа он вышел на улицу и решил пройтись. Возле трактира стоял приметный, дорогой возок Стебликовых, а их кучер Василий, кутаясь в тулуп, пытался дремать на козлах. Глебов, повинуясь знакам судьбы, вошел в трактир. Господин Стебликов был в духе, и стол перед ним полнился домашними винами, пузатыми коньяками, острыми и горячими закусками, а вокруг стола сидели старые общие знакомые из Дворянского собрания. Появление Глебова произвело фурор:

— Голубчик! Прохор Евлампиевич! Вы ли это изволите быть? Уж совсем свет позабыли, уж мы не чаяли себя надеждами...

Глебов сел к столу, а господа раздвинулись.

Тремя часами после Глебов никак не мог понять, почему голова бывшего губернатора перед его глазами будто бы раздваивается, а ноги стали совсем ватными.

Быбший сослуживец Глебова, господин Маркин, офицер сокрушался по поводу беспорядков в Копытинске и даже домашнее вино не создавало ему благодушия. Дескать, дворянина на улице чуть не задавили, у княгини, вдовы Действительного Статского Советника прямо в ея доме, вообразите, во время бала совершили дерзкую кражу, а третьего дня и вовсе богохульники какие-то, чтоб им пусто было, удумали в польском склепе, что на окраине Копытинска свой проклятый шабаш делать.

Третьего дня, — подумал Глебов, — октября 31 дня выходит. Однако, точно канун западного Дня всех святых. И провалился в сон.

В бреду Глебов попеременно приходил в себя и обнаруживал свою личность дома, в постели, а возле него сидел ангел и давал ему невыносимо горькие микстуры, от которых Глебов снова куда-то проваливался. Ему мерещился стебликовский возок с кучером, бывший губернатор, сокрушавшийся над ним, Глебовым: «Милостивый государь, да вам пора в опочивальню», мерещился трактирщик, выносивший настойки и угощения, а то одолевали неприятные, пугающие образы богохульников, поклонявшихся дьяволу — от этих видений Прохор Евлампиевич вздрагивал и вновь почему-то оказывался дома, где ангел кутал его в одеяло и следил за печкой.

Глебов проснулся от голосов, доносившихся снизу:

— Мне непременно нужно его видеть, это срочно, это касается ужасного преступления!

— Прохор Евлампиевич нездоровы, их едва живого господин бывший губернатор привезли посреди ночи, их никоим образом видеть нельзя, они и встать-то не смогут, под утро только сон сморил, а то до петухов промаялись

— Это срочно, я должна сделать признание! Это касается кражи, вы вчера письмо мне передали — он велел мне признаться, так вот и я!

— Кражи... Оставайтесь здесь, я попробую...

Глебов в эти минуты боролся с рубашкой и брюками, которые не хотели слушаться, но он с грехом пополам одолел пуговицы и тревожно шатаясь, стал было спускаться, но тут прибежала Глаша:

— Настасья Теглаева пожаловать изволили, вы сможете их принять? Они внизу ожидают

— В гостиную зови, будь добра

В гостиной собрались все трое... Анастасия была одета в черный туалет со сложным головным убором, на руках ея были перчатки, которые она постоянно снимала от нервов, а вуаль прикрывала явно заплаканное лицо.

Глебов положил на столик записку, которую нашел в кабинете покойного мужа княгини Джемовой. Анастасия посмотрела на записку и вздрогнула.

— Прошу вас без стеснения располагаться, — словно ничего не заметив, сказал Глебов.

— Вы настолько доверяете Глаше? — полюбопытствовала молодая графиня, садясь в высокое кресло.

— Если я склонен еще хоть сколько-нибудь доверять самому себе, то полагаю очевидным, — оборвал вопрос Глебов, — вижу, что записка ваша. Так для какой надобности вы взяли брошь?

— Для сделки с дьяволом! — уверенно и без тени сомнений ответила Анастасия.

Глаша побледнела, ея рука державшая кофейник дрогнула.

«Покорнейше прошу меня извинить, но вы как я вижу, не вполне довольны сделкой. Вы выглядите расстроенной», — заметил Глебов.

«Он умер!» — вскричала Анастасия и залилась слезами.

Прохор Евлампиевич мысленно сокрушался по поводу того, что Господь к нему немилосерден и посылает ему запутанные женские драмы с рыданиями. Дьявол, очевидно, свою часть сделки не выполнил. Но и умереть дьявол тоже не мог, а значит умер кто-то другой. Посредник? Нет, она держит траур по кому-то другому...

Наконец, Анастасия выплакалась, Глаша сочувственно протянула ей кружевную салфетку, и тогда последовало продолжение:

«Леша... Алексей Дорожин... Врач сказал, его кровь совсем плоха... Они ничего не могли сделать...»

Последовала новая серия слез и объятий с Глашей. Анастасия совершенно расклеилась и легко принимала поддержку.

Глебов позволил себе вопрос:

— Мои нижайшие извинения, однако, не дозволите ли уточнить: Алексей — сын графа Николая Дорожина, мецената?

— Все так, и даже из Европы приезжал врач... Врачи не помогли, и Бог не помог... Тогда я осмелилась беспокоить господина Окуловского...

— Покорнейше прошу меня простить: старого барона Германа Окуловского?

— Именно его...

Глебов встал и в нервном возбуждении прошелся.

— Я конечно имел представление, что барон Окуловский — старый чудак, но что он законченный негодяй... Он вздумал говорить вам, что он какой-то врач?!

— Он оккультист, дьяволопоклонник, — горько заметила Анастасия.

— Батюшки-святы, — проговорил Глебов, — так это он лидер богохульной секты, именующей себя Братством Теней?

— Нет, он не лидер. Он там мелкая шестерка. Раз в десять лет они принимают нового адепта. Чтобы пройти посвящение и стать адептом, нужно совершить кражу ценной вещи, которую подарить дьяволу во время ночного ритуала. Мне обещали спасти Лешу...

И она вновь залилась безутешными рыданиями.

— Ну, полноте-с… Вы знали, что ваша тетушка собирается на бал и хочет видеть брошь в доме княгини, чтобы удостовериться: та же это самая, что она видела или нет. Вы пошли на бал, чтобы украсть брошь?

— И еще раз бы украла, лишь бы он жил! — на ея лице выступили красные пятна, — мне было велено прийти в польский склеп в ночь на первое ноября… при себе иметь украденный предмет, на месте освободиться от одежды… оставив только нательную рубашку… крест выбросить, обувь снять… остаться простоволосой и босой. Господин Окуловский представил меня лидеру Братства Теней — все, кроме барона, имели на головах холщовые мешки, а некоторые держали в руках факелы. Брошь поместили к подножию созданного дьявольского алтаря... Это была обожженная по краям икона, которую они положили вверх дном на крышку надгробия. Потом начался ритуал, где славили дьявола и зарезали черного петуха... Я вернулась домой с рассветом, забралась через окно в дом и не успела заснуть, прибежала горничная от Дорожиных — Леша умер... Ритуал поклонения дьяволу ему не помог…

— Теперь вы в большой опасности, однако, — начал Глебов.

— А вот и нет! Я им угрожала! Я послала барону Окуловскому записку, что проклинаю его имя и Братство Теней. В записке я указала, что полиции уже все известно, хотя это не так. Я просто хотела, чтобы им было стыдно! Они не спасли Лешу! На следующий день мне в окно подбросили брошь. Человека, который это сделал, я конечно, не заметила, однако брошь у меня. Я хотела бы вернуть ее княгине. Дело состоит в том, что я желала бы уйти в монастырь и так искупить свою вину. Если конечно меня не посадят в острог на всю жизнь за участие в богохульном ритуале... Что касается броши... Вот она...

Глебов и Глаша увидели на дрожащей бледной ладони брошь, похожую на описание в газете...

— Что ж... Дело против богохульной секты неизбежно обернулось бы против вас... Мы постараемся этого не допустить. Сейчас же едем к княгине! Ежели она вас простит, то и живите дальше, а сектанты... Господь их осудит без нас.

Часа два тому сидели у княгини Джемовой в ея покойного мужа кабинете.

— Милая моя девочка... Я подарила вам эту брошь, да и запамятовала... Так всем и скажем. В вашей жизни была любовь. Пусть брошь будет памятью об этом. А в монастырь хорошо. Когда горе, отчаянье. А там как Господь решит. Да, что касается барона... Да, что касается барона... Я знаю Германа Афанасьевича, как редкого чудака. Как он попал в секту? Вероятно, его вынудили или убедили в какой-нибудь пакости. Он обожает, знаете ли, когда ничего не понятно и можно молчать, чувствуя себя умным человеком.

— Он участвовал в ритуале дьяволопоклонников!

— Господи, помилуй и спаси старого дурака! Слышала я от знакомых, что он вчера спешно уехал и собирался покинуть Родину. Опять какая-нибудь безумная идея. Бог ему судья... Однако, вы, дорогуша, всерьез хотите в монастырь?

— Если бы меня приняли... Я бы хотела отмолить грехи свои тяжкие... И молиться о спасении души Леши... Это крест мой до конца моих дней…

— Что ж... Матушка Евлампия нашего женского монастыря великой души женщина. Да будет каждому дано по его вере...

Вечером Глаша натопила самовар и подала пирог — на этот раз с брусникой.

Прохор Евлампиевич наелся ягод и задумался вслух:

— Как тебе кажется, а не начать ли мне к 1860 году распространять дерзкие слухи о том, что у меня якобы есть блюдо сусального золота... Тут-то вора и задержать? Сможем ли мы провернуть такую штуку?

— Думаю, что и много позже вы сможете проворачивать разные штуки, — сказала Глаша, — Прохор Евлампиевич...

Он замер... Вот сейчас, сейчас она скажет ему что-то важное... Что-то раскрывающее ее тайну, почему она возится с ним и не уходит жить вольной горожанкой, в собственном доме, который он подарил ей...

«Прохор Евлампиевич... Не налить ли вам еще чаю?»