Но всё и во всём Садако (джен)

Уже к концу первого дня Садако поняла, что неделя вынужденного безделья её окончательно доканает. Одиночество в четырёх стенах не приносило покоя — оно лишь сильнее разжигало внутреннее недовольство.

Первые пару дней она ещё находила в этом своеобразное удовольствие: валялась в постели до обеда, запоем читала пьесы Тэраямы Сюдзи, полностью погружаясь в его авангардный, сюрреалистичный мир. Раз за разом она в деталях воображала, как блистала бы на подмостках. Каждому монологу она мысленно придавала собственные интонации, продумывала каждое движение под светом софитов, доказывая невидимым зрителям свой неистовый актерский талант.

Когда читать надоедало, Садако пыталась готовить, но кухня неизменно отвечала унылым результатом: подгоревшие края, пресный вкус, зря переведенные продукты. Тогда она взялась за иголку с ниткой. Шитье и переделка одежды оказались, пожалуй, самым продуктивным делом. Пальцы ловко управлялись с тканью, но стоило девушке закончить очередной стежок, как в голову снова заползало липкое предчувствие: в этом мире её рукоделие тоже неоригинально. Кто-то прямо сейчас занимается точно тем же самым. Ощущение собственной вторичности никуда не исчезало, отравляя любую радость.

В порыве глухого раздражения она принялась за уборку. Это было занятие утомительное, монотонное, но, к её сожалению, одноразовое. Садако яростно оттирала полки, мыла пол и расставляла книги по линейке. Очень скоро мыть стало просто нечего — в её квартирке и без того всегда царил образцовый порядок. Она села посреди сияющей чистотой комнаты, слушая тишину. До конца вынужденного отпуска оставалось еще несколько дней, а ресурсы домашнего уединения были полностью исчерпаны.

И тогда Садако поняла, что с неё хватит. Накопленное раздражение требовало выхода. Она решила побаловать себя — по-настоящему, без оглядки на кассирш и экономию. Садако твердо вознамерилась пойти в лучший городской торговый центр — сверкающий многоэтажный комплекс с фуд‑кортом и кинотеатром, а после — действительно купить билет и уехать к морю. К настоящему, шумящему прибою, подальше от этих удушливых кварталов с одними и теми же равнодушными лицами.

Конечно, денег не хватало, а в элитных магазинах цены безбожно кусались. Но там, по крайней мере, оставался выбор, а товары были несравнимо лучше ширпотреба, которым торговали на её окраине: настоящие фрукты, свежее мясо, ткани сочных цветов, а не выцветшие за годы хранения отрезы.

Садако подошла к сборам как к выходу на театральные подмостки. Она решительно проигнорировала злополучное зеленое платье с папоротниками, затолкнув его в самый дальний угол шкафа. Никаких массовых вещей. Девушка бережно извлекла из специальной коробки любимую широкополую шляпу — плетёную, соломенную, купленную когда-то именно в том самом элитном комплексе. В качестве наряда она выбрала главное сокровище — платье, которое сшила собственноручно, вложив в него недели кропотливого труда. Оно идеально подчеркивало талию и, главное, существовало в единственном экземпляре во всей вселенной.

С гордо поднятой головой, чувствуя себя актрисой перед премьерой, Садако отправилась в путь.

Огромный зеркальный небоскреб торгового комплекса высился над городом, отражая солнце тысячами окон. Садако вошла внутрь через крутящиеся стеклянные двери. Прохладный, кондиционированный воздух мгновенно окутал её, смывая уличную духоту. Здесь пахло дорогим парфюмом, кофе и новой кожей.

Она поправила поля соломенной шляпы и огляделась. Посреди огромного многоэтажного атриума лениво двигались вверх и вниз прозрачные капсулы лифтов. Покупательниц здесь было немного, но все они выглядели иначе — высокомерные, холеные, не чета обитательницам её спального района. Садако уверенно направилась к эскалатору, ведущему на верхние этажи, где располагались кассы дальних направлений и брендовые бутики. Наконец-то она ощутила себя там, где должна быть.

Но реальность снова нанесла безжалостный удар. Её легкий персиковый наряд, украшенный воздушными воланами и кропотливой вышивкой, на которую ушло столько вечеров, совершенно терялся в толпе. Вокруг пестрили сотни других женщин, и в этой безумной массе любая индивидуальность растворялась, как капля в океане.

Вдобавок ко всему, со всех сторон обрушилась агрессивная, кричащая реклама. Огромные неоновые панели, развешанные под высокими сводами, нещадно били по глазам сочными цветами. С глянцевых цифровых полотен смотрели безупречные лица актрис. Они улыбались фальшивой, издевательской улыбкой, рекламируя дорогие духи, косметику и одежду. Глядя на этих проецируемых во всю стену див, Садако ощутила, как внутри разгорается жгучая, удушающая зависть, мгновенно перерастающая в чистую ярость. Модели на экранах имели всё, о чем она мечтала, хотя Садако была уверена: они ничем не лучше неё. Она ведь настолько же талантлива и красива!

— На их месте должна быть я, — едва слышно процедила она, ускоряя шаг.

Садако бесили даже пластиковые манекены в витринах. Они застыли в высокомерных позах — безупречные, безликие, одетые в наряды, подчеркивавшие их искусственное совершенство.

У одного из ярко освещенных бутиков Садако замерла. На центральном подиуме было выставлено потрясающее шелковое ципао глубокого, благородного синего цвета, с тончайшей вышивкой и классическим силуэтом. Девушка представила, как шелк обовьет её фигуру, подчеркнет линию плеч, как она будет идти по улице, ловя восхищенные взгляды... Ей бы оно точно подошло! И уж этот наряд явно не имел сотен дешевых реплик, как то проклятое папоротниковое платье.

Но когда она подошла ближе и взглянула на ценник, ей физически стало дурно. Желудок сжался в тугой узел. Она и за полгода каторжного труда на диспетчерской вышке столько не заработает, даже если полностью откажется от еды. Обида тупым ножом полоснула по сердцу.

«Почему? Ну почему одним всё, а ей — ничего? Чем она хуже этих богатых бездельниц, которые пачками скупают такие вещи?» — крутилось в голове. Но следом пришла другая, более горькая мысль: «А впрочем... Какое ей дело до других?» Она развернулась и вышла, стараясь шагать как можно медленнее, чтобы скрыть свое унижение.

Пытаясь заглушить разочарование, она продолжила слоняться по бесконечным галереям и огромным залам. Садако честно пыталась наслаждаться процессом: рассматривала витрины, оценивала чужие наряды. Периодически её тянуло на откровенную ерунду — копеечную бижутерию, яркие заколки, корейскую косметику в милых баночках. Всё это было ей по карману. Но в Садако ещё оставалась гордость. Она понимала, что лучше не тратиться на ненужный хлам. Если уж приобретать что-то, то действительно достойное, чтобы почувствовать себя человеком.

Вот только… а что именно ей нужно?

Она застыла посреди огромного холла, оглушенная шумом торгового центра. Садако с ужасом осознала, что просто не знает ответа. Она никогда в жизни не бывала в настоящем отпуске. Ей никто не объяснил, как нужно отдыхать, что покупать для счастья и куда ехать. Девушка подошла к стеклянным перилам атриума, посмотрела вниз, на копошащихся внизу людей, похожих на муравьев, и тихо, с внезапной грустью призналась самой себе:

— Я слишком молода... — мир вокруг казался чересчур большим, сложным и бесконечно несправедливым к её юности. — Я еще ничего не видела.

Поиски билетов к морю и необходимых вещей завели её на один из нижних, менее многолюдных уровней небоскреба. Там, в стороне от сверкающих бутиков, Садако неожиданно увидела вывеску над скромным, загадочно затемненным помещением. На черном пластике неоном горели заманчивые слова: «Придай себе индивидуальность!».

Садако остановилась. Индивидуальность — как раз то, чего ей так отчаянно не хватало. К её искреннему изумлению, внутри обнаружился вовсе не магазин одежды или салон красоты. Это был тату-салон.

Здесь пахло антисептиком, жженой кожей и специфическими красками. Из скрытых динамиков глухо играла странная, гипнотическая музыка, а на стенах в рамках висели эскизы причудливых рисунков. В глубине студии работала мастер — молодая женщина с ультракороткой стрижкой, в черной кожаной безрукавке. Она даже не подняла головы на звук шагов. Из-под тонкой иглы её машинки, мерно и жутковато жужжащей в полумраке, на руке клиентки медленно проступали яростные, детально прорисованные языки пламени. Рисунок тянулся от самого запястья до плеча. Но Садако заворожило не это.

Когда татуировщица на секунду прервалась и подняла лицо, Садако разглядела прямо под её нижней губой изящный, но вызывающий татуированный иероглиф «Невинность». У мастера были пугающе, неестественно яркие глаза с расширенными почти на всю радужку зрачками — настоящими черными омутами. Они встретились взглядами. Немного поколебавшись, Садако испуганно замерла на пороге, а затем резко развернулась и поспешно ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

«Это не мое, — горько признала она, почти бегом возвращаясь в сияющий коридор торгового центра. — И потом, тату на лице... это как-то чересчур». Её утончённая натура требовала изящества, а не этой грубой, кричащей подвальной романтики.

Пытаясь успокоить затрепетавшее сердце, она поднялась на четырнадцатый этаж. Здесь располагалось одно из местных кафе, где, судя по вывеске, цены были несколько демократичнее.

Садако уселась за свободный столик у огромного панорамного окна, из которого открывался вид на плавящиеся от жары городские крыши. Положив сумочку на соседний стул, она принялась уныло листать меню. Пальцы лениво переворачивали плотные глянцевые страницы. Ничего интересного. Всё то же самое, что и в любой забегаловке на окраине: безвкусные синтетические супы, стандартные наборы лапши и разбавленные соки. А то, что выглядело аппетитно, стоило как крыло от того самого потрепанного «Боинга».

Опять этот невидимый финансовый потолок, который бил по рукам каждый раз, стоило захотеть чего-то большего. Садако со вздохом захлопнула пластиковую книжку и посмотрела на улицу. Отсюда город лежал как на ладони — серый, пыльный и бесконечно одинаковый.

Вдруг пол под ногами ощутимо дрогнул. Толчок был настолько резким, что девушка выронила меню, и оно со шлепком упало на чистый кафель.

Что?.. Землетрясение?

Она замерла, вцепившись в край столешницы. Сердце мгновенно пустилось вскачь. Из глубины огромного здания, откуда-то снизу, донеслись первые панические вопли. Почти сразу к ним примешался пронзительный, завывающий рёв пожарных сирен и автоматических систем оповещения.

— Что происходит?! — дико заорал кто-то за соседним столиком, и в этом голосе, помимо страха, слышалась злая, яростная растерянность.

И тут воздух снаружи разорвал оглушительный, до судороги знакомый Садако рокот. Рёв турбин, работающих на предельной мощности. Самолёт. Он летел слишком близко — непозволительно, катастрофически близко к высоткам. Гул нарастал с каждой долей секунды, превращаясь в плотную, вибрирующую стену. Панорамные стёкла четырнадцатого этажа задрожали и пошли паутиной трещин.

«Его здесь быть не должно!» — успела почти возмущенно подумать она.

В следующее мгновение раздался чудовищный взрыв, какого Садако за всю жизнь не могла вообразить. Огромное здание содрогнулось от колоссального удара. В кафе разом погас свет, погрузив зал в душную полутьму. Остекление с пронзительным звоном разлетелось на миллионы острых осколков. Сила толчка была такой, что люди вокруг повалились с ног. Потолок над головой оглушительно затрещал, и на столики лавиной посыпались куски штукатурки, гранитная крошка и искореженные металлические профили.

Было страшно до животного ужаса. Садако, потеряв равновесие, рухнула прямо на осколки. Она инстинктивно сжалась в комок, закрывая голову руками. Повсюду — справа, слева, сверху — раздавались истошные крики раненых. Воздух мгновенно наполнился удушливой пылью, от которой перехватило дыхание.

— Что… Боже мой, что происходит?.. — шептала она бледными губами в пустоту, задыхаясь от густого, едкого дыма, резко хлынувшего из вентиляции…

Торговый центр продолжал мелко, опасно вибрировать, словно раненый гигант.

И вдруг среди всеобщего хаоса раздался безумный смех — страшный, заливистый, наполненный чистой, незамутненной ненавистью. Секундой позже его ядовитым эхом подхватили другие голоса по всему залу.

— Это Садако! Самолёт! Она врезалась в здание! — истерически, насмешливо закричал кто-то сквозь пелену строительной пыли.

Садако вздрогнула, внутри у неё всё похолодело. Превозмогая боль в ушибленном колене и цепляясь за перевернутый столик, она поднялась на ноги. Вокруг неё, среди обломков мебели и кусков бетона, копошились, ползали и поднимались сотни испуганных, злых женщин. И все они были совершенно одинаковыми. У всех были её раскосые темные глаза, её черные волосы, её черты. Безумный, ожесточённый зеркальный лабиринт из её собственных двойников.

— Вы все умрете! — в исступлении кричала одна из Садако, вскинув окровавленные руки к трещащему потолку. В её голосе звенела дикая, злобная радость. — Вы все сейчас сдохнете!

— Да ведь ты умрешь вместе с нами, дура! — в ярости ответила копия в зеленом платье, бросаясь вперед.

— Я буду жить вечно! — безумно взвизгнула первая, в точности повторяя слова той омерзительной старухи из подворотни.

Но этот крик утонул в жутком, утробном хохоте, который лавиной расползался по четырнадцатому этажу, множась в десятках глоток. Звуки рушащегося здания потонули в криках сотен одинаковых ртов. Кто-то не выдержал и с кулаками набросился на безумную кликушу. Прямо на полу, впотьмах и на осколках стекла, завязалась жестокая драка.

— Надо выбираться! Прекратите! Здание рушится! — доносились редкие, трезвые голоса из глубины зала, но их никто не слушал.

У Садако перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота. Её ближайшие соседки, еще минуту назад бывшие приличными посетительницами кафе, теперь сцепились как дикие кошки. Они катались среди осколков стекла и строительного мусора, с утробным рычанием пытаясь выцарапать друг другу глаза и выдирая клочья черных волос.

Вокруг началась хаотичная, кровавая бойня: толпа двойников толкалась, пиналась, выла и орала. Пространство было отравлено не столько дымом, сколько концентрированной, удушливой злобой. Огромный зал превратился в бурлящий котел из её собственных лиц.

— Это ты во всем виновата! Из-за тебя мир сгнил! — визжала копия в разорванном, расцвеченном кровью наряде, ожесточенно избивая другую.

— Какая разница?! — провозглашал почти нараспев кто-то в самом центре битвы. — Какая разница, что это конкретное тело умрет? Я все равно буду жить! Всегда и во всем!

Садако стало по-настоящему жутко. Страх за свою жизнь выжег все остальные мысли: надо срочно убираться, спасаться, бежать из этого проклятого гнезда фурий. Отдельные голоса все еще призывали к эвакуации, пытаясь пробиться к лестничным пролетам, но большинство двойников просто рвали друг друга на части с безграничной, яростной жестокостью, словно пытаясь уничтожить сам факт своего существования.

Черный ком стоял перед глазами. Воздух стал горячим, едким и горьким.

Скользя неудобными каблуками по грязному, уже густо заляпанному кровью полу, она начала яростно пробиваться сквозь беснующуюся толпу.

Боже, ну почему она села так далеко от выхода?! Зачем попёрлась к этому панорамному окну?!

На бегу, пролетая мимо устоявшего после удара столика, она инстинктивно протянула руку и схватила тяжелый стальной нож. Пальцы намертво сжали пластиковую рукоятку. Теперь не вырвешь.

— Лифты отключены! — кто-то громко, надрывно плакал в темноте, колотя кулаками в закрытые стальные двери.

«Конечно, они не работают, идиотка», — пронеслось в голове у Садако. Вспышка осознания обожгла изнутри: ведь первый странный шум и грохот раздались еще до того, как прилетел самолет. Кто-то намеренно, заранее заблокировал подъемники и перекрыл основные выходы. Кто-то... Кто-то очень похожий на нее саму. Кто-то, решивший похоронить всех остальных.

Но умирать здесь, в этой душной ловушке, Садако не собиралась. Вместе с еще несколькими копиями, которые чудом сохранили остатки рассудка — или чей эгоизм и жажда жизни оказались сильнее безумия, — она яростно пробивала дорогу на волю.

Здание уже вовсю горело. Повсюду клубился вонючий, ядовитый дым от плавящегося пластика, сквозь который раздавались безумные, торжествующие крики фурий.

В какой-то момент путь Садако преградил её двойник в разорванном желтом платье. Женщина с безумным оскалом потянула к ней руки.

Садако не стала думать. С глухим рыком она наотмашь полоснула её ножом по горлу, чувствуя, как на пальцы брызнуло горячим. Ей было абсолютно плевать на всё и на всех, лишь бы выжить самой. Она с подлинным, яростным наслаждением начала убивать этих вздорных, эгоистичных сук, которые посмели носить её лицо. Они заполонили весь город, они отняли у неё уникальность, превратили жизнь в фарс — и теперь должны были сдохнуть.

Она вогнала лезвие в грудь очередной нападавшей, оттолкнула обмякшее тело и сделала еще шаг вперед, прорываясь к задымленному проему.

Маленькая, чудом сохранившая холодный рассудок — или, вернее, абсолютный эгоизм — группа из нескольких Садако наконец пробилась к тяжелой герметичной двери. Одна из раненых копий, шедшая чуть позади, оступилась и с глухим стоном упала на пол. Никто даже не оглянулся. Шедшие следом просто перешагнули через неё, безжалостно вдавив каблуки в хрупкие пальцы. Они держались вместе лишь потому, что так было больше шансов выжить, выбить заклинившие створки и отбиться от безумных толп. Но никакой симпатии или сострадания эти существа не испытывали. Каждая видела в соседке лишь временный инструмент для спасения.

Ломая ноги на скользких, засыпанных грязью и осколками бетонных ступенях, они неслись вниз. Черная лестница превратилась в адский тоннель: в кромешной темноте, разрываемой лишь редкими красными всполохами аварийных ламп, стоял оглушительный скрежет деформирующегося металла.

На пролетах они то и дело встречали точно таких же озлобленных, перемазанных сажей двойников, бегущих с других уровней. Причем некоторые из них даже не пытались спастись, а с кулаками бросались на проходящих! Здание ходило ходуном. То и дело кто-то погибал: убитый своей точной копией, оступившийся в темноте и с криком упавший в шахту.

И в эти моменты настоящая Садако физически, всем телом ощущала их гибель. Каждая мертвая копия отзывалась в её собственной голове едва заметным щелчком, освобождая пространство внутри разума.

Лестница казалась бесконечным кругом ада, ведущим в самую глубь пылающего небоскреба.

На одном из промежуточных пролетов, в удушливом мареве дыма и багровых отблесков, Садако нос к носу столкнулась с той самой мастерицей тату. Лицо женщины было испачкано копотью, из-под нижней губы текла кровь, размывая иероглиф «Невинность», а черная тушь зловеще потекла, делая взгляд абсолютно безумным.

— Сука! — мастер с диким криком набросилась на неё из полумрака, мертвой хваткой вцепившись в длинные волосы Садако. — Ямамура! Демон!

Из темноты выросли новые фигуры. Одинаковые, испачканные в саже пальцы двойников ухватили Садако за плечи и рукава, принявшись с остервенением рвать изящное персиковое платье. Ткань с треском лопалась. Садако от боли и бессилия горько, навзрыд заплакала. Это было невыносимо, чудовищно несправедливо! За что они все так ненавидят её?!

— Демон! Эгоистка! Чудовище! Вирус! — захлебываясь слюной, орали копии со всех сторон, вновь втягивая её в смертельную схватку. — Ты даже не настоящая! Ты просто копия копии!

Садако отбивалась как могла. Она хрипела, кусалась, отплевывалась от лезущих в рот чужих волос. Столовый нож, который она успела подхватить в кафе, опасно скользил в ладони от чужой и своей крови. Ей приходилось бить вслепую, прорубая путь сквозь плоть тех, кто носил её собственное лицо.

— Ты ничего не чувствуешь! — кричали ей прямо в уши. — Ты демон! Ты никогда и никого не любила! В тебе нет ничего живого!

— Неправда! — из последних сил, срывая голосовые связки, закричала Садако.

И удивительно — этот крик не остался одиноким. Ей тут же эхом вторили другие отчаянные, захлебывающиеся голоса Садако, заблокированных выше. Они кричали в унисон, создавая безумный, оглушительный резонанс:

— Неправда, я любила! Я помню! Я любила!

Её собственный голос от напряжения и подступающего дыма почти перешёл в сухой, мертвенный скрип. Силы стремительно покидали израненное тело. Ногти двойников глубоко вонзились в кожу. Садако в последний раз рванулась вперед, прошептав пересохшими губами:

— Я помню.... Это было давно...

Оглушительный треск разорвал пространство. Перекрытия над головой не выдержали. Мир вокруг мгновенно погас, поглотив и крики, и безумный смех, и вой сирен.

Последнее, что она успела увидеть в жизни — стремительно, неумолимо приближающийся серый бетон, погребающий под собой все её отражения…