Милый монстр (гет)

Глава 2. Декабрьское солнце.

Вечер в родительском доме лился тягучим, золотистым светом — таким, каким бывает свет от старой лампы в тихий час, когда день уже отдал все свои силы, а ночь ещё не вступила в права. За столом царила та особенная тишина, что бывает перед чем‑то важным, — будто сам воздух замер в ожидании. Мама подала мой любимый пирог, и аромат тёплой выпечки смешивался с едва уловимым запахом воска от свечей и терпким духом вина, которое отец достал из погреба: бутылку берегли, лелеяли, словно обещание праздника, и вот наконец настал тот самый случай.

Я сидела, чувствуя, как под кожей шевелится волнение — не колючее, не тревожное, а какое‑то звенящее, будто внутри меня натянулась тонкая струна. Это было предчувствие, похожее на рассвет: ещё темно, но небо уже начинает светлеть, и ты знаешь — сейчас случится что‑то, что навсегда изменит очертания мира.

— Я хочу вам кое‑что сказать, — голос мой прозвучал чуть хрипло, и я невольно вцепилась пальцами в край скатерти, словно она могла удержать меня, если земля вдруг качнётся.

Мама подняла глаза — и в них мелькнуло сразу столько всего: любопытство, лёгкая тревога, привычная попытка спрятать беспокойство за мягкой улыбкой. Отец отложил вилку, откинулся на спинку стула, и в этом движении была вся его сдержанность — он приготовился слушать, как слушают люди, привыкшие к тому, что слова могут быть тяжелее камня.

— Мы с Каспианом решили пожениться, — выпалила я, и фраза повисла в воздухе, тяжёлая и звонкая, как капля, упавшая в безмолвное озеро. На мгновение мне показалось, что я крикнула, хотя говорила совсем не громко.

Мама ахнула — коротко, по‑женски, так, будто из неё разом вырвалось всё то, что она столько лет держала в себе: страхи, надежды, мечты о моём счастье. Она вскочила, обогнула стол и прижала меня к себе так крепко, что я почувствовала, как дрожит её плечо, и поняла — это слёзы. Не от горя, нет, от переполненности, от того, что сердце просто не может вместить столько чувств.

— О, моя девочка, — прошептала она, уткнувшись мне в волосы. — Ты уверена? Ты счастлива?

— Да, мама, — ответила я, и в тот миг это была чистая правда. Я верила в своё счастье так же твёрдо, как верят в солнце, когда оно светит прямо в лицо. — Я счастлива.

Отец молчал. Он смотрел на меня долгим, внимательным взглядом — таким, каким смотрят люди, которые привыкли читать не слова, а то, что прячется между ними. Его глаза медленно скользнули с моего лица на Каспиана, сидевшего рядом, и я заметила, как он задержал взгляд на его руках — длинных, бледных, с безукоризненно ухоженными ногтями. Руки, которые не знали тяжёлой работы, не держали лопату, не чинили расшатавшийся стул. В этом взгляде мелькнула тень сомнения, но потом он вздохнул, и на лице его появилась улыбка — тёплая, но не до конца свободная, будто она пробивалась сквозь невидимую преграду.

— Если ты счастлива, — произнёс он наконец, и голос его звучал мягко, почти ласково, но где‑то в глубине слов пряталась та самая нота напряжения, которую я тогда предпочла не услышать. — Если ты уверена в своём выборе, я рад за тебя.

— Я уверена, — повторила я, и от его слов по груди разлилось тепло, словно кто‑то накинул на плечи мягкий плед в холодный вечер.

Позже они поговорили с Каспианом. Он был безупречно вежлив, внимателен, улыбался так, что даже скептик мог бы поверить в его искренность. Мама, наклонившись ко мне, шепнула с сияющими глазами: «Он тебя любит, я вижу». А отец снова молчал, и я мельком заметила, как его взгляд опять скользнул по рукам Каспиана — будто он пытался прочесть по ним судьбу, которую не мог выразить словами.

Когда Каспиан отошёл, отец тихо, так, чтобы слышала только я, сказал:

— Он смотрит на тебя не как на жену. Как на приз.

Я тогда лишь легко махнула рукой, отгоняя его слова, как отгоняют назойливую муху в тёплый день. Мне казалось, что он просто не понимает. Видел лишь разницу в возрасте, в происхождении, в магии, что текла в наших жилах разными потоками. Он не видел того, что видела я: в глазах Каспиана мне мерещилось отражение моего собственного будущего — прекрасного, сверкающего, бесконечного.

Я верила, что это начало вечности.

-

Когда я сказала, что хочу пригласить на свадьбу Гарри,Рона и Джинни,Каспиан молчал. Молчал так долго, что я начала нервничать.

— Конечно, дорогая, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни тени раздражения. — Твои друзья — твоя семья.

Я хотела обнять его, но он продолжил:

— Я просто хочу, чтобы ты была готова. Они не поймут тебя. Они смотрели на тебя всю жизнь как на ту, кто тащит их на себе. Теперь ты свободна, и это может быть болезненно для них.

— Они мои друзья, — возразила я.

— Они любят тебя, — согласился он, и в его голосе не было злости, только мягкое, почти сочувственное понимание. — Но их любовь к тебе — привычка. Моя любовь — выбор.

— Это не привычка.

— Тогда скажи мне, — он наклонился ближе, и его голос стал тише, почти ласковым, а в зрачках заплясали отсветы камина, делая его похожим на хищника, пригревшегося у огня, — что они дали тебе, чего не даю я?

Я открыла рот и закрыла его снова — я не могла ответить. В голове не было ни одной мысли, ни одного аргумента, и это молчание говорило громче любых слов.

Он поцеловал меня в лоб.

— Ты всё поймёшь позже.

«Позже» — это слово прозвучало как обещание. Или как угроза. Я не стала вдумываться.

-

Свадьбу назначили на конец декабря, и Каспиан настоял на скромной церемонии, объясняя это тем, что его род почти угас.

— Шафики всегда были гордым домом, но война с Гриндевальдом и внутренние распри сделали своё дело, — говорил он, и в его голосе звучала глухая, давно остывшая боль. — Я последний.

— Теперь у тебя есть я, — сказала я, и он улыбнулся, но я не заметила, как дрогнули уголки его губ.

Гарри прилетел за день до свадьбы, уставший, с тёмными кругами под глазами, но улыбался, когда обнимал меня.

— Я так рад за тебя, — сказал он, и я почувствовала, что он говорит искренне. — Ты заслуживаешь счастья.

Я знала этот взгляд — видела его тысячи раз, и он всегда означал, что Гарри что-то беспокоит.

— Но? — спросила я.

— Я думал, это будет с Роном.

— Рон и я — прошлое.

Он покачал головой.

— Вы были так долго вместе. Столько пережили.

— Мы встречались три месяца, Гарри, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Три месяца. И мы не подходили друг другу. Я люблю его как друга и всегда буду любить, но мы не были созданы друг для друга. Ты знаешь это так же хорошо, как я.

Гарри вздохнул, и я видела, что он хотел спорить, но не мог. Он знал — все знали, что Рон и я были хорошей историей, но плохой реальностью.

— Ты не пошла в Министерство, пошла в институт, уехала от нас, — тихо сказал он. — Ради чего?

— Ради себя, — ответила я. — Впервые в жизни.

— И ради него? — спросил он, и в его голосе послышалась та же тревога, что я слышала у отца.

— Я не знаю, — сказала я, глядя на него, и в груди что-то сжалось. — Но тогда мне казалось, что это одно и то же.

Он не стал спорить.

-

Не успела я толком перевести дух после разговора с Гарри, как Рон нашёл меня в саду перед церемонией. Он не шёл прямо ко мне — сначала долго топтался у живой изгороди, ковыряя носком ботинка землю, как делал всегда, когда не знал, куда деть руки. Когда я подошла, он даже не поднял головы. Просто смотрел, как земля крошится под его ботинком.

— Он слишком старый для тебя, — сказал он глухо, будто выдавливая слова через силу. — Ему тридцать шесть, а тебе двадцать. Шестнадцать лет разницы, Гермиона. Это не просто цифра. Это значит, что когда тебе будет сорок, ему стукнет пятьдесят шесть. А когда тебе пятьдесят, он уже будет стариком. Ты об этом думала? Или ты вообще не думаешь?

Я хотела сказать что-то резкое, привычно поставить его на место, но увидела, как побелели костяшки его пальцев, стиснувших край рубашки. Он не злился. Он был напуган.

— Рон.

— Я не пытаюсь тебя обидеть, — он наконец поднял голову, и в его глазах горело то самое упрямое, отчаянное раздражение, которое я знала лучше всего. — Просто… он смотрит на нас как на грязь. Как Малфой когда-то. Свысока, будто мы для него — шумные дети, которые мешают ему наслаждаться тишиной.

— Ты не дал ему шанса.

— Я дал, — усмехнулся он горько, и этот смех был совсем не весёлым. — Он даже не поздоровался со мной. Просто скользнул взглядом, будто меня тут нет. А ты этого не видишь. Или не хочешь видеть.

Я шагнула к нему и взяла за руку — ту самую, тёплую, шершавую, родную. Пальцы у него были чуть прохладными, наверное, от ветра. И в этом контрасте — его живая, немного неловкая прохлада и тот ледяной контроль, к которому я привыкла рядом с Каспианом — вдруг стало так ясно, кого я теряю прямо сейчас. Не парня, с которым встречалась три месяца, а того, кто всегда был рядом.

— Это мой день, Рон, — сказала я, и мой голос дрогнул, потому что я вдруг поняла, как сильно раню его прямо сейчас, даже не желая этого. — Мой выбор. Я люблю его.

Он не выдернул руку. Просто стоял, смотрел куда-то мимо меня, и его голос был глухим, сдавленным:

— Надеюсь, ты права.

Я постояла ещё мгновение, чувствуя, как сад, который всегда был для меня местом, где всё становится понятнее, сегодня будто выталкивает меня прочь. Ветер трепал подол платья, и мне вдруг стало зябко.

— Мне нужно… мне надо поправить фату, — пробормотала я, скорее чтобы сказать хоть что-то, чем потому, что это было правдой. — Я пойду в комнату.

Рон только кивнул, не поднимая глаз, и я пошла, почти убежала по тропинке к дому, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый и горький.

В гостевой комнате было тише, чем в саду, — слишком тихо, как бывает в доме перед грозой. Джинни стояла у зеркала, скрестив руки на груди, и смотрела не на меня, а на моё отражение. Она молчала дольше всех, и я знала: когда Джинни молчит, она либо злится, либо боится.

— Гермиона.

— Джинни, только не ты, — выдохнула я.

— Ты перестала смеяться, — тихо сказала она. — Перестала спорить. Раньше ты бы с пеной у рта доказывала, что права. А теперь просто киваешь.

— Я повзрослела.

— Нет. — Она шагнула ко мне, схватила за руки. Пальцы у неё были сильными, тёплыми. — Ты стала тихой. Это не одно и то же.

— Хватит.

— Посмотри на себя, — Джинни кивнула на зеркало. — Это ты? В этом платье, с этим лицом?

Я выдернула руки.

— Ты ошибаешься.

— Тогда докажи, — в её голосе зазвенела сталь. — Поживи с ним ещё год. Не связывай себя ритуалом. Посмотри, каким он будет, когда не придётся притворяться.

— За день до свадьбы? Ты серьёзно?

— Серьёзно, — твёрдо сказала она. — Но ты не хочешь слушать.

Она вышла, хлопнув дверью.

А я осталась. Смотрела на себя. На бледное лицо. На платье, которое выбрал он. И не узнавала ту, что смотрела на меня из зеркала.

-

Церемония прошла идеально.

Солнце светило, цветы пахли, светлячки кружились в такт музыке, и Каспиан стоял напротив в чёрном смокинге, его платиновые волосы блестели на солнце.

— Я обещаю беречь тебя, — говорил он, и его голос был твёрдым и нежным одновременно. — Быть твоей тишиной. Твоим домом. Всегда.

Я плакала от счастья.

Мои родители аплодировали, мама утирала слёзы, папа сжимал её руку. Гарри улыбался, но тревога не покидала его глаз, и я видела это, но не хотела замечать. Рон смотрел в землю. Джинни держалась за руку Гарри так, что побелели костяшки.

Я не видела никого из них.Только его глаза. Только его улыбку. Только его руки, сжимающие мои.

Я думала, что это начало вечности.

Я не знала, что вечные сказки не начинаются в декабре, когда солнце светит по-летнему ярко, но в воздухе уже чувствуется приближение зимы. Что лёд — плохое основание для дома, потому что он тает, стоит лишь солнцу припечь чуть сильнее. Что его синие глаза, которые я так любила, скоро станут самыми холодными из всего, что я когда-либо видела.

Но тогда, в тот день, я была счастлива.

По-настоящему. Искренне. Безоглядно.

Я выбрала его.