Разомкнутый Круг (гет)

Слепой не отшатнулся, когда холодные капли ударили в морду. Только моргнул — раз, другой — и медленно слизнул их, отдающие кровью, с носа. Он стоял неровно на скользком склоне, тяжесть недавно съеденного тянула вниз, лапы глубоко ушли в мягкую прибрежную глину. Лохматый хвост обозначил движение и замер, а уши навострились, уловив кое-что интересное.

Она сказала «вожак».

Значит, знала, кем он был там, за границей Леса. Или чуяла в нем Дом. Или просто видела так же ясно, как он — Изнанку.

«Тварь, — повторил он, отпечатывая каждое слово, точно след на лесной тропе — весомо и с оглядкой. — Имя как клеймо. Или как шутка. Ты исчезаешь, когда за тобой идут. И остаешься, когда тебя не зовут».

После всё же опустил морду к воде. Пока что не умываться — всего лишь посмотреть. Из ручья, раздробленный мелкой рябью, проступил не волк, не человек, а нечто между: шесть лап, слишком умные глаза с зеленым огнем на дне, вооруженная пасть, помнящая звуки речи.

Сел прямо в грязь, открывая бок и горло разом — жестом отсутствия намерения. Повернул в ее сторону голову, глядя чуть мимо, цепляя лишь краем зрения. Продолжил спокойно:

«Ты… вписана в Лес. Как будто он знал тебя раньше меня».

Кончик черного опасного хвоста чуть шелохнулся, волк проводил его взглядом.

«Я Слепой, — представился он наконец. — И я не спрашиваю просто так».

Он помолчал, давая воде бормотать вместо него, и только потом небрежно, почти лениво спросил:

«Зачем ты меня накормила, Тварь?»

Пантера склонила голову набок, что придало ее… лицу?! слегка насмешливое выражение. Шевельнула круглыми ушками. Сказала-подумала:

«Потому что мне есть до тебя дело?»

В ее мысленной интонации сквозил вопрос, но сама фраза вопросом не была. Она была ответом.

Оборотень дернул ухом.

«Есть дело» — это звучало… слишком по-человечески и слишком по-домашнему для Леса.

Выигрывая время, он снова сунулся к ручью и теперь таки умылся, потирая нос правой передней лапой — обстоятельно, степенно, как истинный зверь, негадолго принимающий конкуренцию у водопоя. Вода стекала по шерсти, смывая воспоминания о топотуне и всякое прочее — лишнее для разговора. А когда поднял морду, посмотрел на неё уже прямо.

«Дело» — это когда хотят получить, — его внутренний голос звучал размеренно. — Или удержать. Ты не взяла ничего. Ты дала. И ушла»

Хвост его опять качнулся. Собачьи хвосты призывают обычно к игре, кошачьи говорят о раздражении, оборотень же шевельнул им, просто ставя зарубку на память о некоей важной мысли.

«Значит, либо ты ошиблась, — продолжил он, шагнув к ней ближе без того, чтобы вступить на запретное. — Либо у тебя ко мне не «дело». В Лесу так делают только по двум причинам, Тварь. Когда признают равного — или когда проверяют, кто перед ними».

Пантера молчала, выжидательно и дерзко глядя на него золотыми глазами. Черные волчьи ноздри коротко, отрывисто втянули воздух с запахом мокрой псины.

«Я не люблю, когда меня проверяют, — закончил Слепой свою мысль. — Но иногда — терплю»

«Некрасиво сомневаться, когда вполне уверен, — фыркнула Тварь, сопровождая свои «слова». — Зачем бы мне проверять тебя, м?»

Она поднялась со своего места, прошла в каком-то дюйме от него — так, что шерстинки их на миг соприкоснулись, родив колкий внезапный ток по всей шкуре, и неторопливо скрылась в Лесу. Опять.

«До встречи, вожак!» — пронесся в голове ее ироничный голос.

Слепой остался стоять, чувствуя, как гаснут остатки искр, затерявшись в мышцах и нервах. Думая, что капризный и гордый Лес, заставлявший его порой часами себя улещивать, прежде чем позволить войти, не шелохнул и листиком на её уход.

«Уверенность, — уронил он про себя и себе, — обычно нуждается в подтверждении».

Вовне прокатилось лишь низкое негромкое рычание, ушедшее в мох, в корни, в волглую землю. Ничто из этого ему предсказуемо не ответило. Он, собственно, и не надеялся.

Развернувшись, волк медленно потрусил прочь — не за ней. Пока нет. Но в шагах его проклюнулось что-то новое: вкрадчивое, значительное и задумчивое.

«До встречи». Лес не забывал таких встреч.

И он — тоже.

* * *

Следующей ночью Слепой снова был в Лесу. И ещё следующей — снова. Точнее, ночь была в Доме, который он покидал, так как только ночью дела Дома могли отпустить вожака. На Изнанке бывали когда ночь, а когда и день, то солнце, то дождь, мелко сеющийся сквозь сито широких листьев, но не было запаха, не было голоса, не было присутствия.

Долго, вечность. Наверное, целую неделю. Оказалось, что в неделю прекрасно укладывается вечность — и ещё остается запасец на вторую.

Зачем он опять и опять, раз за разом оказывается здесь, он не до конца признавался даже себе. Он… ждал?

Ждать — слишком обросшее смыслами слово, как носок под кроватью — пылью и паутиной. Он просто не уходил. А там уж будет как будет.

* * *

И вот однажды, когда вторая вечность спешила подвинуть к стенке первую, Слепой снова вошел в Лес. Было едва пополудни, когда солнце пробивает даже густую крону деревьев. Свет ложился на шерсть тёплыми неровными пятнами. Полдень здесь был обманчив: слишком много тени, слишком много укрытий для того, что не желает быть найденным.

Шестиногий волк вышел на знакомую тропу и остановился. Не принюхивался, водя чутким носом по ветру — это было бы слишком явно. Не высматривал следов на податливом мху, не пытался звать ни волчьим, ни внутренним голосом. Он просто был, давая шанс отозваться. Что-по подсказывало: если она здесь — она знает, что он здесь тоже.

Оборотень сел, подобрав под себя многочисленные лапы, хвост улёгся вороным серпом. На нос упал солнечный зайчик, заставив губу сморщиться, обнажив клыки.

Лес чаще всего требовал действий: разведка, охота, бегство, обход местности, что считаешь своей. Редкий покой же бывал либо сытым, либо усталым. Слепой сидел неподвижно, собранный и сторожкий, и это было странно и непривычно.

*

Он не смог бы определить, что появилось первым: запах или ощущение. Наверное, одновременно, хотя раньше он сказал бы, что этого не бывает.

Не успел он, унюхав знакомую волну, поводить головой из стороны в сторону, определяя направление, как сверху, с ветки дерева, под которым он сидел, метнулась черная молния. Мягко, обманчиво легко.

И слишком внезапно. Лес полон внезапностей, но обычно не для Слепого.

Ее появление было… неожиданно. Словно она взялась из ниоткуда. Даже Ходокам, как и самому Слепому, нужны были хотя бы пару мгновений, несколько шагов, подменяющих одну реальность другой. Тварь же явилась сразу.

Спрыгнула с ветки, в полете зацепив его по холке мягкой лапой с убранными когтями. Как будто обозначая: хотела бы — лежал бы, как тот топотун. Или сообщая: ты водишь!..

Волк вскинулся, рефлекторно ощетинив загривок, хлестнул хвостом по земле, взвиваясь на ноги — весь, как взведенный курок.

«Догонишь?» — резко ворвалось в его разум, прокатившись там от края до края биллиардным шаром.

Тварь припала перед ним на передние лапы, изогнув атласное туловище, взмахнула смертоносным хвостом. Янтарные глаза сверкнули лукаво и вызывающе. В следующий миг она спружинила вверх и сорвалась на бег, явно приглашая последовать за собой, включиться в игру, правила которой известны каждому в Лесу: догоняй или убегай. Не затем, зачем догоняют и убегают лесные жители, а словно бы понарошку. Но вызов был вполне взаправдашним.

Слепой дал ей фору в полтора вздоха, прежде чем броситься следом. Таковы были правила игры, что она предложила, а он понял и принял. Таков был этот забег — продолжение оборванного разговора. Он сделал для себя это допущение, переступил на месте, готовясь.

А потом — сорвался.

Земля уносилась назад упругими толчками, шесть лап работали слаженно, не растрачивая силу почем зря, но теперь без всяких уступок. Слепой держал дистанцию, как натянутую жилу, позволяя Твари чувствовать себя ведомой и ведущей одновременно. Не загонял, как водится у волчьей породы — шёл ровно так, чтобы она знала: он в игре.

Лес расступался, смазанный, проносился мимо, ветви плетьми охаживали бока, запахи вспыхивали и гасли, но оборотень держал один-единственный — её.

Ты выбрала, — проносилось в мозгу так же стремительно, как деревья мимо. — Ты выбрала.

*

Тварь явно дурачилась: виртуозно лавировала между замшелых стволов, пропускала поваленные под брюхом в прыжке, подпрыгивала и отталкивалась в полете задними лапами наискось от разлетающейся щепками коры.

Погоня длилась недолго. Он был быстр, очень быстр. Но пантера была быстрее. Волки хороши на длинных дистанциях, гоня и изматывая добычу до полного изнеможения. Кошка же, хоть большая, хоть малая — прирожденный спринтер. На десяток миль ее не бы не хватило, как волка, но их и не понадобилось.

Лес всегда слушал Слепого, но ее он словно слушался. На каком-то из прыжков она вылетела из Леса — прямо посреди поля, утыканного остовами бурьянов. Всего в десятке-другом шагов от просевших ступеней крыльца, ведущих на дощатую рассохшуюся веранду.

Эту веранду, как и всё остальное немногое, что он мог бы назвать своим, дал ему Лес. Лес вынянчил его, подарил ему новую шкуру, сильные лапы и зрячие глаза. Лес давал ему кров и пищу, утешал, убаюкивал, учил и лечил. Лес проводил его на изнаночные дороги — впервые, и на одной из них для него, бездомного-серодомного оборотня, нашелся дом: с деревянной верандой и откуда-то постоянно берущимся кофе.

И вот сегодня Лес подставил Слепому подножку, явно сыграв не на его стороне. Десяток шагов, три прыжка для пантеры.

Два, потому что перед третьим она замерла на миг и обернулась, не в силах удержаться от зрелища: волк только и исключительно в Лесу, Слепой вылетел из-под его кромки с разгону, не ожидая, что он кончится так резко.

Лес всегда кончался и начинался резко — без опушек, робких кустарников, сразу вздымаясь стеной или отступая, словно перевернутая страница. Но никогда он не кончался вот так, возле самого его дома, возникнув посреди поля, на котором его сосед разводил сусликов.

Выплюнув из себя Слепого, Лес исчез, а Слепой кубарем покатился по полю, лишившись в прыжке трети конечностей, шерсти, клыков и хвоста. Цепляя сухие травинки на и без того взлохмаченные волосы. Одетый исключительно в них.