Второй шанс, которого не было (гет)

Джинни лежала на ковре посреди своей комнаты, уставившись в потолок. В голове снова всплыла его улыбка — небрежная, с едва уловимым вызовом, — от которой в животе странно и неприятно сжалось. Она нарочно не взяла его номер телефона. Надеялась, что Нотт тоже не станет искать встречи. Что его глупое приглашение на бал просто… растворится. Само по себе.

Может, он позовёт кого-то ещё. И тогда даже Гермиона со своей вечной «Джинни, ты должна жить дальше» не сможет ничего сказать.

Скоро Рождество. Первое Рождество без него.

Внутри было пусто, словно у нее что-то вырезали.

Она заметила, что Гарри перестал звонить и писать. Если бы не то непрочитанное письмо в ящике стола, можно было бы решить, что его уже почти месяц не существует.

А что она делала за это время?

Пара встреч с Гермионой — и всё. Она и правда просидела почти целый месяц в своей комнате, спускаясь только поесть. От этой мысли стало не по себе. Когда-то она носилась по полю, ветер свистел в ушах, и она всерьез думала о профессиональном квиддиче. Видимо, не в этой жизни. Ведьма не хотела жалеть себя и погружаться в это оцепенение, но оно накатило само, тихо и бесповоротно. Даже сил злиться на себя за это не было

Уизли перевернулась на бок, прижав к груди старого плюшевого медведя. По щекам текли слёзы, но она заметила это не сразу. Осознание пришло позже — вместе с болезненным комом в горле. Она судорожно прикусила костяшки пальцев, чтобы не издать ни звука. Кричать хотелось так сильно, что тело дрожало.

Было плохо. Очень.

Музыка, игравшая в телефоне, оборвалась, сменившись вибрацией звонка. Не глядя на экран, она поднесла трубку к уху, бессознательно надеясь услышать чей-то родной голос.

— Привет.

В трубке прозвучал мужской голос, но не тот. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, кто это. Она резко села на пол, не выпуская медведя из другой руки.

— Привет, — пробормотала она, шмыгнув носом.

— Ты болеешь?

— Нет, всё нормально.

— Угу, — коротко отозвался он. — Звучишь так, будто тебя прокляли минимум три раза.

Уголок её рта дёрнулся.

— Разочарую, Нотт. Пока только жизнь постаралась.

— О, так это я вовремя позвонил.

Она закатила глаза, но это движение неожиданно помогло — стало легче дышать.

— Чего тебе? — буркнула она, вытирая щёки ладонью.

— Ты занята сегодня вечером?

— Эм… — Джинни окинула взглядом комнату, снова погруженную в знакомый хаос, который она уже устала разгребать. — Вроде нет.

— Тогда жду тебя в семь в «Лавке Единорога».

— Что? Подожди, я не…

— Не опаздывай, — спокойно добавил он и отключился.

— …не соглашалась, — закончила она уже в пустоту.

Джинни медленно опустила телефон на колени, на экране которого погасла надпись о завершении звонка. В ушах все еще звучал его спокойный, ровный голос. Она посмотрела на медведя, потом на беспорядок вокруг, и впервые за долгое время в груди что-то дрогнуло — не то тревога, не то слабый, почти забытый импульс любопытства. Потом она резко зажмурилась, прогоняя мысль, и поднялась на ноги.

Времени было достаточно, чтобы собраться, принять душ, привести себя в порядок. Но стоило сделать несколько шагов и усадить медведя на спинку кресла, как ее снова обволокло знакомое ощущение — тяжесть в конечностях, будто через все тело пропустили невидимые свинцовые нити. Она остановилась, сделала несколько глубоких, шумных вдохов, и принялась механически складывать разбросанную по полу одежду, собирать книги. Движения были резкими, почти злыми.

Через пару часов, когда она уже стояла перед зеркалом, примеряя третью кофту, телефон снова зазвонил. Сердце екнуло. Вот он, шанс. Сказать, что не сможет, что заболела, что… что просто не может выйти сегодня из этой комнаты.

— Пожалуйста, не бросай трубку, — услышала она, едва успев поднести аппарат к уху.

Голос. Его голос.

Тело мгновенно стало тяжёлым, будто её резко потянули вниз. Воздуха стало меньше.

— Джин, пожалуйста, давай поговорим.

Такой родной, такой знакомый, проникающий куда‑то под самое сердце и разжимающий там что‑то сжавшееся. Услышав его сейчас, она с болезненной ясностью поняла, как же сильно по нему скучала.

— Привет, — выдохнула она.

— Привет, — он ответил робко, почти неуверенно.

— Как ты? — спросила она, и по щекам тут же потекли слёзы, хотя она даже не почувствовала, когда они появились.

— Плохо, — честно сказал Гарри. — А ты?

— Я тоже.

— Любимая, давай просто поговорим. Без криков. Просто встретимся.

Она знала, что не должна соглашаться. Знала абсолютно точно. Но…

— Хорошо, — слово сорвалось с ее губ само, на выдохе — Давай через час. На нашем месте.

— Отлично. Я буду ждать.

— До встречи.

— Я люблю тебя, — тихо добавил он.

— И я тебя люблю, — ответила она почти шёпотом.

Уизли опустила руку с телефоном и вдруг улыбнулась — широко, глупо, по-детски. Сердце колотилось где-то в горле, смешивая боль и дикую, слепую надежду. Посмотрев в зеркало, она быстро достала свитер из шкафа. А потом переместилась в ванную, чтобы привести лицо в порядок.

Сейчас она была готова простить всё. Попробовать снова. Он же позвонил. Он же сказал это. Мама была права. Не ошибаются только дементоры.

Не сказав ни слова матери, наспех натянув первое попавшееся пальто, она выскочила из дома. Она не шла — она почти бежала по холодной улице к тому месту за холмом, откуда можно было трансгрессировать. Мысли путались, в голове звенело. Про «Лавку Единорога» и семь вечера она даже не вспомнила. Всё это перестало существовать, стертое одним звонком и тремя словами.

Небольшой парк встретил ее колючим зимним воздухом. Деревья, припорошенные снегом, были украшены гирляндами с тусклыми огоньками. Где-то смеялись дети, скрипел снег под шагами прохожих, доносились обрывки разговоров. Несмотря на холод, внутри у нее горело — щеки пылали, ладони были влажными даже в перчатках.

Она дошла до маленького, теперь покрытого льдом пруда. Когда-то они кормили здесь уток и спорили, кто кинет хлеб дальше. Воспоминание кольнуло, но она позволила ему остаться.

Через несколько минут увидела его, идущего по аллее. По старой привычке взглянула на часы. Он опоздал на пятнадцать минут. В голове предательски щелкнуло: «Как всегда». Она резко мотнула головой, отгоняя мысль, и сама себе стала придумывать оправдания — волнение, работа, что угодно. Ей так захотелось побежать к нему, что пришлось буквально вжать ноги в промерзшую землю, лишь сжав руки в кулаки внутри карманов.

Когда он подошёл ближе, её обдало резким запахом одеколона. Слишком сильным. Переборщил. Значит, нервничал. Эта мысль почему-то даже согрела. Он молча протянул букет — алые розы, идеальные, без единого изъяна. Внутри снова кольнуло: «Терпеть не могу розы. Знает ведь». Она отвела взгляд, как бы скрывая упрек.

— Спасибо, — сказала она с усилием, заставляя себя улыбнуться. Прижала цветы к лицу — аромат был густым, тяжёлым, почти удушливым.

Не выдержав, она обняла его одной рукой, прижавшись лбом к его груди. Ей нужно было просто чувствовать его здесь, реального, живого. Он ответил объятием, но оно показалось ей немного скованным, будто он забыл, как это делается. Через минуту она сама отстранилась.

— Пройдёмся? — предложил Гарри и протянул ладонь.

Джинни положила свою руку в его, и их пальцы переплелись. Сквозь шквал одеколона уловила другой запах — его кожи… и что-то ещё. Сладковатое, чужое. Она не стала вслушиваться в эту мысль.

Гарри заговорил. Сначала издалека: как дела, как семья. Потом, будто набравшись смелости, плавно перешел к главному. Снова посыпались извинения, тихие и настойчивые. Обещания, что все изменится, что он справится, что бросит пить, что эта случайность ничего не значила. Он говорил быстро, будто боялся, что она перебьет. Или уйдёт.

__________

Нотт терпеть не мог ждать.

Не потому, что был нетерпелив. Просто слишком хорошо знал, как выглядит ожидание со стороны.

Он сидел за столиком у окна в «Лавке Единорога», скрестив лодыжки под столом и позволяя чашке чая остывать так же демонстративно, как и собственному спокойствию.

Джинни опаздывала.

Тео не смотрел на часы. Не потому что не хотел — потому что не было нужды. Ее отсутствие ощущалось во всем: в остывающем чае, в каждом хлопке двери, в том, как он невольно поднимал голову всякий раз, когда кто-то входил в кафе.

Пригласить её было импульсом. Ждать — выбором.

Он не злился. Это было бы слишком громко, слишком театрально. Вместо этого — то раздражающе ровное чувство, когда формально ничего не произошло, а внутри всё равно что-то щёлкнуло.

«Она не обязана приходить», — отметил он про себя. — «Она вообще мне ничего не обязана».

Мысль была правильной. И абсолютно бесполезной.

Нотт усмехнулся краешком губ и отставил чашку. Он пригласил её легко. Слишком легко для человека, который теперь сидел у окна и уже знал, сколько раз за последние полчаса открывалась дверь.

За стеклом мелькали фигуры. Кто-то смеялся. Кто-то спешил.

А она — не появлялась.

Теодор посмотрел на своё отражение в стекле — спокойное, собранное, почти безупречное — и подумал, что Джинни, скорее всего, сейчас даже не вспоминает о нём.

И именно эта мысль задела.

Он выдохнул — коротко, едва различимо, будто выпускал из груди что-то лишнее. И только тогда поймал себя на мысли, что его раздражает уже не само опоздание.

Осознание пришло спокойно. И от этого стало только хуже.

Нотт снова взял чашку, сделал глоток и чуть приподнял бровь — словно самому себе:

— Ну что ж, Уизли… у тебя есть ещё семь минут, чтобы доказать, что я не зря заказал второй чай.

Он улыбнулся — той самой лёгкой, насмешливой улыбкой, в которой никогда не было ожидания.

И, поймав знакомый силуэт в тёмном стекле, отметил: выглядит он слишком спокойным для человека, которому, по идее, сейчас должно быть всё равно.

__________

Они дошли до их любимого ресторанчика на углу тихой улочки. В окнах горели мягкие огни, на стекле висели бумажные снежинки. Зашли. Их привычный столик у окна был свободен. Точно сама судьба говорит о прощении.

Ужин начался почти нормально. Гарри рассказывал что-то про работу, даже несколько раз пошутил, и Джинни поймала себя на том, что улыбается в ответ. Может быть, мама была права. Может быть, они действительно смогут всё исправить. Но ее не отпускал тот странный, тягучий аромат, уловленный в парке, а его глаза неестественно блестели в свете люстры.

Телефон зазвонил неожиданно. Поттер бросил взгляд на экран и заметно напрягся.

— Извини.

Он ответил сразу.

— Да? — Несколько секунд молчал, слушая собеседника. — Нет, завтра. Да, я помню. Хорошо, Эмбер.

Джинни медленно положила вилку на тарелку.

Гарри закончил разговор и поднял на неё взгляд.

— Работа.

— Эмбер?

На мгновение он замешкался.

— Да.

— Ты же говорил, что больше с ней не работаешь.

— Я говорил, что собираюсь прекратить это.

— Нет, Гарри, — она покачала головой. — Ты сказал, что больше с ней не работаешь.

Он отвел взгляд и провёл рукой по волосам.

— Я просто хотел сначала поговорить с тобой нормально.

— Поэтому соврал?

— Джинни…

— Поэтому соврал?

— Я не хотел все испортить.

Джинни тяжело вздохнула и закатила глаза. Они уже проходили это. Время шло, а ничего не менялось. Неизменными оставались только его слова, легковесные и пустые, как воздушные шары.

Несколько секунд они сидели молча. И именно тогда она снова почувствовала запах алкоголя. Теперь уже отчётливо.

Не показалось.

— Ты пил? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.

— Что? — он сделал вид, что не расслышал.

— Я чувствую запах. Ты пил перед встречей?

— Пару бокалов виски, — выпалил он, а затем поспешно добавил: — Только для храбрости. Я так нервничал, Джин.

Раздражение в его голосе появилось мгновенно, словно всё это время только ждало возможности вырваться наружу.

Она медленно выдохнула. Сначала ложь. Потом оправдания. Всё как всегда.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Я стараюсь всё исправить!

Несколько человек за соседними столиками обернулись.

— Нет, Гарри. — Она подняла на него взгляд. — Ты стараешься сделать вид, что всё уже исправлено.

Он открыл рот, собираясь возразить, но впервые за весь вечер ей вдруг стало совершенно всё равно, что именно он скажет.

И вот они снова в этом: слово за слово, тон выше, взгляды острее. Они допивают кофе молча, он раздраженно платит по счету, и они выходят на холодную улицу. Те розовые очки, которые она с таким трудом пыталась нацепить за вечер, слетели и разбились окончательно.

— Все, Поттер, хватит! — вырвалось у нее, и голос прозвучал хрипло от сдерживаемых слез. — Мне это надоело! — она развела руками, будто отгораживаясь от него. — Ты только и делаешь, что пьёшь, врёшь, потом приходишь с цветами и извинениями. И думаешь, что этого достаточно.

— Мерлинова борода! — вспыхнул он, его лицо исказилось. — Я же извинился! Сколько можно это вспоминать? Это был один-единственный раз, и то… я был пьян

— И что, по-твоему, если ты был пьян, то это не считается? Это снимает с тебя ответственность?

— Нет! Я не это хотел сказать!

Он провел рукой по лицу, взъерошил волосы, и в этом жесте была такая усталая беспомощность, что на секунду ее сердце дрогнуло. Но тут же окаменело. Потому что он не закончил фразу. Не сказал, что же он хотел сказать на самом деле. Просто опустил руку и смотрел на нее с усталой злостью, будто это она всё усложняет.

Их голоса становились все громче и все ядовитее. Прохожие начинали оглядываться. Каждая фраза впивалась в кожу, как острая заноза. Потом она уже не различала, кто что говорит — в ушах стоял сплошной гул, а глаза застилала мутная пелена от слез.

— Знаешь, в чём проблема? — выдохнула она. — Ты всё время ищешь оправдания. Алкоголь. Работа. Стресс. Что угодно.

— Потому что ты не слышишь ничего другого! — рявкнул Гарри.

— Нет. Потому что ты каждый раз делаешь одно и то же.

Он резко отвернулся, провёл рукой по волосам.

— Ты понятия не имеешь, каково это.

— Тогда объясни мне, — устало сказала Джинни. — Потому что со стороны это выглядит так, будто ты просто не знаешь, как люди должны относиться к тем, кого любят.

Слова повисли между ними. Гарри замер. На мгновение ей даже показалось, что он сейчас рассмеется от абсурдности сказанного. Но вместо этого его лицо медленно изменилось. Что-то болезненное мелькнуло в глазах и тут же превратилось в злость.

— Не смей.

— Гарри…

— Не смей делать вид, будто понимаешь, о чём говоришь.

Он шагнул ближе.

— Я не делаю вид.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни.

— А ты ничего не делаешь, чтобы её изменить.

Он схватил её за локоть. Слишком сильно. Джинни поморщилась.

— Отпусти.

Несколько секунд он не разжимал пальцы.

— Гарри, мне больно.

И когда она в очередной раз попыталась оттолкнуть его и пройти мимо, всё произошло за секунду.

Резкое движение его руки, хлесткий звук, и затем — оглушающая пустота в голове и жгучее, пекущее онемение на щеке. Она замерла, не в силах пошевелиться, тело будто отключилось от шока. А он уже завел свою привычную пластинку: «Прости, я не хотел, это вышло случайно, я не знаю, зачем я это сделал…»

Букет, который она все еще сжимала в окоченевших пальцах, выпал. Гарри, с рефлексами ловца, подхватил его еще до того, как розы коснулись снега.

— Джинни, дорогая, прости, — он пытался гладить ее плечо, смахивать с ее волос налипающие хлопья снега, которые теперь падали густо и тяжело.

— Все, Гарри, — она мотала головой, ее голос прозвучал глухо и ровно, будто из глубины колодца. Она свободной рукой отстранила его кисти.

— Хватит. Это конец. Не звони мне больше.

Уизли говорила удивительно спокойно, словно ее окатили ледяной водой с головы до ног. В каком-то смысле так оно и было. Внутри все разрывалось на части, сердце сжималось от боли, но если она простит сейчас, это будет продолжаться вечно. Даже сегодня, в этот, казалось бы, последний шанс, — сплошное вранье с первой минуты.

Ведьма резко развернулась, чтобы уйти, но Поттер снова схватил ее за запястье.

— Отпусти, — ее голос дрогнул.

— Нет, давай поговорим нормально!

Она вырывалась, пыталась говорить тихо, потом каждое слово становилось громче и острее, и вот они снова кричали друг на друга на пустой, заснеженной улице. В какой то момент Поттер снова замахнулся, но она быстро сделала шаг назад. Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза. Потом ведьма развернулась и пошла прочь.

Уизли шла быстрым, сбивчивым шагом. Снег хлопьями прилипал к лицу, смешиваясь со слезами, которые текли горячими и бесконечными потоками. Дорога перед глазами плыла за пеленой слез. Она то и дело смахивала ладонью лицо, чтобы хоть что-то видеть. Вокруг горели фонари, проезжали машины, их фары расплывались в темноте. Телефон в кармане безостановочно вибрировал, назойливо и беспощадно.

— Девушка… — осторожно окликнул кто-то сбоку. — С вами всё в порядке? Помочь?

Ведьма только замотала головой, не глядя на прохожего, и ускорилась, вся сжавшись, будто от холода — хотя внутри её трясло совсем не из-за мороза. В какой-то момент она не выдержала, остановилась, вцепилась в холодные железные перила ограды и закричала. Коротко. Хрипло. С надрывом, который разодрал горло. Этот звук вырвался сам, как будто тело больше не смогло держать всё внутри.

«Да сколько можно…» — пронеслось в голове. Она судорожно полезла в карман и вытащила телефон. Пальцы дрожали так, что он чуть не выскользнул.

— Хватит звонить! — выкрикнула она в трубку, голос сорвался на рыдание. — Оставь меня в покое!

Голос на том конце мгновенно стал напряженным, что-то требовательно спрашивая. Но она не слушала, что говорили в ответ, да и не хотела слышать. Еще один сдавленный крик вырвался из ее горла, она в бессилии затопала ногами по заснеженной дороге. А потом просто рухнула на колени. Удар о жесткий, мерзлый асфальт она даже не почувствовала.

К ней подбежали несколько человек — женщина с подростком, мужчина в куртке.

— Все хорошо? Упали? Давайте поможем вам встать.

— Оставьте меня! — взвизгнула она, отмахиваясь от протянутых рук, вырываясь. — Отстаньте!

— Ненормальная… — донеслось до нее, и шаги отступили.

Телефон выскользнул из её пальцев и упал в снег рядом, экраном вверх. Он всё ещё вибрировал, подсвечивая сугроб холодным синим светом. Тогда она наклонилась, схватила его и просто нажала кнопку выключения.

Мир вдруг стал оглушительно тихим. Остался только далёкий шум машин, шорох падающего снега и её собственное рваное дыхание.

Снег ложился на её плечи, путался в волосах, таял на ресницах. Слёзы всё текли и текли, и казалось, им не будет конца.

Ведьма не помнила, как дошла до какого-то бара и как оказалась за столиком. Не помнила, сколько там просидела, вытирая тыльной стороной ладони мокрое лицо. Время растянулось и потеряло форму. Мысль о маме пробилась сквозь туман внезапно и резко. Та наверняка уже не на шутку волнуется.

Джинни с трудом нащупала телефон в кармане пальто и включила его. Экран вспыхнул так ярко, что пришлось зажмуриться. Замигали уведомления. Пропущенные звонки. Много. От Гарри, от мамы, от папы, от Гермионы… И ещё один номер. Без подписи. И тогда, сквозь алкогольный и эмоциональный туман, до нее дошло. Свидание. «Лавка Единорога». Семь вечера. Нотт.

Она тихо рассмеялась — хрипло, беззвучно, лишь плечи задрожали. Это было уже слишком нелепо, чтобы плакать. Она набрала короткое сообщение маме: «Всё в порядке. Переночую у Гермионы. Не жди. Целую». Отправила и положила телефон на поверхность стола.

Ведьма подняла руку, поманив официанта, но, прежде чем смогла что-то сказать, телефон снова завибрировал. Не глядя на экран, она поднесла его к уху.

— Да?

— Где ты? — голос в трубке был напряженным, без приветствия.

Голос показался смутно знакомым, но ведьма была слишком пьяна и измучена, чтобы задуматься почему.

— Я… не знаю, — честно выдохнула она и, увидев подошедшего официанта, протянула ему телефон. — Скажите ему, пожалуйста, где я.

Она опустила голову на сложенные на столе руки. Усталость была всепоглощающей, физической и душевной. Ей хотелось просто провалиться сквозь землю, оказаться в каком-нибудь старом, простом, счастливом воспоминании. Там, где они просто лежали на диване, строили планы, и его смех был легким, а не горьким. Ей дико хотелось обратно к нему. Несмотря ни на что. Слезы снова потекли по ее лицу, капая с подбородка на деревянную столешницу.

Внезапно она почувствовала чье-то прикосновение — теплые руки легли ей на плечи, а затем все тело мягко, но настойчиво прижалось к ее спине, словно пытаясь удержать от падения. Джинни резко подняла голову, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд.

— Тео? — прошептала она, не веря своим глазам.

— Пойдем, — сказал он тихо.

Он взял её за руки и поднял со стула. Его движения были уверенными, но слишком резкими для человека, который действительно спокоен.

Нотт помог ей надеть пальто. На второй пуговице замешкался, чертыхнулся себе под нос и начал заново. Только тогда Джинни заметила, что его пальцы едва заметно дрожат.

Он поправил воротник и на секунду прикрыл глаза. Будто сдерживал что-то. Злость. Страх. Или желание высказать всё сразу. Потом крепко обнял её за плечи и повёл к выходу, коротко кивнув официанту.

Холодный воздух на улице ударил в лицо. Джинни вздрогнула и жадно вдохнула — мороз немного прояснил голову.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, голос всё ещё дрожал.

— А ты сама как думаешь? — его голос прозвучал ровно, слишком ровно.

— Ты злишься?

— Джинни, я приехал за тобой в какой‑то бар после разговора с официантом. Как думаешь? — он резко остановился, развернул её к себе и притянул ближе, глядя прямо в глаза. — Сначала не пришла. Потом накричала на меня в трубку. А потом выяснилось, что разговаривать со мной будет официант.

Он качнул головой.

— Признаюсь, вечер оказался несколько насыщеннее, чем я рассчитывал.

В его глазах мелькнуло что-то настолько настоящее, что Джинни стало ещё стыднее.

— Я… прости…

— Просто помолчи пока. Ладно? — перебил он уже мягче. — Тебе сейчас не нужно оправдываться.