Слепой мир (джен)

В себя Петя пришёл резко. Будто кто-то бесцеремонно выдернул его из небытия. Сначала пришла боль. Она обрушилась на него подобно камнепаду: удары приходились на отдельные части тела, пока не слились в одну сплошную тупую боль. Поверхность, на которой он лежал, была твёрдой и холодной. Что-то острое неприятно упиралось в лопатку, и Петя был вынужден пошевелиться, чтобы избавиться хотя бы от одного неприятного ощущения. Одновременно с этим движением накрыли воспоминания, и он сел одним рывком, чувствуя, как медленно охватывает паника. Перед глазами всё ещё стояла плотная темнота, и как Петя не моргал, ничего увидеть не смог. Разве может где-то быть настолько непроглядная тьма?

— Марго? — попытался позвать он, но вышел только непонятный хрип.

Горло саднило и неприятно ныло. Страх скользкой змеёй парализовал, подобно яду. Петя судорожно втянул носом воздух, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и не дать панике окончательно себя захватить. Больше кричать он не стал, решив попытаться выяснить, где находился, на ощупь. Петя осторожно обвёл ладонями пространство вокруг, наткнувшись на неровный каменный пол. Не зная точной высоты потолка, подниматься на ноги Петя не стал, встав на четвереньки. Он дополз до ближайшей стены. Она была влажной, местами покрытой мягким мхом и глубокими трещинами, напоминавшими морщины на лице древнего старца. Пришедшая на ум догадка ужаснула.

— Здесь кто-нибудь есть?

Голос эхом отразился от стен, подтвердив её.

— Марго? Марго, отзовитесь?

Успокоить панику во второй раз было труднее. Дыхание сбилось, и Пете мерещилось, что его вновь душат невидимые руки Сен-Морана, но сознание он, вопреки собственным ожиданиям, не потерял. Упёрся рукой в шершавую стену, пытаясь взять контроль над сознанием. Мысли о Марго позволили немного прийти в себя. Ему нужно было срочно найти её, если она была в этой же пещере. Борясь с внутренним ужасом, Петя попытался воспользоваться заклинанием «Третьего Ока», чтобы пробиться сквозь темноту, но как он ни бился, а дрожащее очертания окружающей обстановки не проявилось. Либо пространство вокруг было заколдовано и не допускало магического вмешательства, либо... Петя боялся даже думать об этом, но всё указывало на то, что он просто ослеп. Заклинание не поможет ему, потому что преградой было не чужое волшебство, а в принципе отсутствие зрения.

Осознание так сильно ударило по его духу, что Петя на мгновение почувствовал, как у него опустились руки. Минутная слабость, которую он заставил себя побороть. Ему нужно выбраться и убедиться, что с Марго всё в порядке. Времени жалеть себя у него не было. Успокоившись настолько, насколько это вообще было возможно в сложившейся ситуации, Петя попытался найти выход хотя бы из грота, в котором находился. И, двигаясь вдоль стены, ему даже удалось это сделать. Покинув один грот через широкий проход, Петя обнаружил ещё один. Он был узким и склизким, словно покрытым какой-то жижей, поэтому ему удалось достаточно легко протиснуться по нему и наткнуться на тупик. Потом ещё один. И ещё. Петя потерял счёт тоннелям, бездумно блуждая кругами. Один. В полной тишине. Ничего вокруг не издавало звуков. Даже подводных источников в пещере не было, а пить хотелось сильно. Всё тело болело, замедляя движения, и отказывались держать ноги. Петя постоянно спотыкался и запинался, пока окончательно не упал без сил. Тело отказывалось двигаться, но внутри Петя отчаянно протестовал. Стиснув до скрипа зубы, он боролся с самим собой, пытаясь встать. Руки бессмысленно шарили по каменному полу, и ладони усеяли мелкие противные царапины. Магия внутри отзывалась на эмоции, пульсировала, напоминая, что готова помочь. И Петя поддался. Нити энергии сплелись в плотный клубок в районе груди. Он рос, питаемый искрами ненависти к Сен-Морану, нагревался, почти раскалялся, словно мог выжечь его изнутри. Петя дождался, когда жар станет совсем невыносим, и выпустил сгусток в ближайшую стену.

Пещера содрогнулась от удара. Его засыпало каменной крошкой, и Петя успел пожалеть о собственной импульсивности. Он с трудом подполз к стене, пошатываясь, поднялся на ноги, ощупывая причинённый ей ущерб, и волна отчаянья захлестнула его с головой. Жалкая вмятина, не приблизившая его к выходу. Петя сжал кулаки, чувствуя отрезвляющую боль израненных ладоней. Под кожей, видимо, застряли каменные осколки, но он испытывал почти садистское удовольствие от их покалывания. Кулак ударил в стену. Ещё раз. Костяшки в кровь. Сбить до самого мяса. В месиво, в крошево. Уже не важно. Разжечь внутри эмоции. Превратить их в оружие. Он уже не чувствовал боли. Она слилась в одно сплошное ощущение, больше не воспринимаясь мозгом. Петя желал лишь одного: выбраться и найти Марго. Он был так сосредоточен, что не услышал знакомый злорадный смех, донёсшийся словно со всех сторон.

— Как же благородно. Глупо, но благородно. Вижу ученика Брюса, — язвительно протянул Сен-Моран, остановившись, по ощущениям Пети, в паре шагов от него.

Он успел только подумать о том, чтобы напасть, а невидимая сила уже сдавила шею, подвесив его в воздухе.

— Даже не думай, щенок, — прорычал Сен-Моран, и насмешка в его голосе мгновенно сменилась опасной злостью, но он быстро вернул над собой контроль. — Зря стараешься. Тебе не выбраться отсюда. Тем более в таком состоянии.

— Их сиятельства придут за мной, — настойчиво прохрипел Петя, честно пытаясь оставаться в сознании. Искренний хохот Сен-Морана больно ударил по ушам и душе.

— Бедный, бедный мальчик, — притворно ласково протянул он, прерываясь на смех, и потрепал по щеке, отчего Петю чуть не вывернуло наизнанку. — Такой доверчивый, что мне тебя даже жаль. Но кто-то должен сказать тебе правду.

Петя не видел его лица, но в голосе его не было и намёка на насмешку. Сен-Моран говорил серьёзно, и от этого у него внутри всё стянуло в тугой узел.

— Сирота вроде тебя Брюсу без надобности. Я бросил тебя здесь, надеясь заманить его в ловушку, но прошло уже два дня, а Брюс так и не появился. Надо было всё же брать девчонку. За ней бы он явился как миленький. Ты же, — граф с притворной лаской погладил его по голове, заставив Петю дёрнуться от отвращения, — всего лишь ученик колдуна. Брюс найдёт себе нового, если пожелает. Но что-то мне подсказывает, он рад был избавиться от лишнего рта, поэтому я даже оказал ему услугу.

Сен-Моран противно захихикал, вызвав новую волну ненависти, но выжать из неё энергии Петя был уже не в силах.

— Ты лжёшь!

— Зачем мне это? Ты бесполезен. Считай это жестом доброй воли. Я лишил тебя зрения, но при этом открыл глаза. Как иронично, — засмеялся он над собственной шуткой. — К тому же, ты сам знаешь, что я говорю правду. Можешь продолжать свои жалкие попытки. За ними забавно наблюдать. Но знай, Петя, что теперь ты — вечный пленник моих пещер. Корм для зверушек.

Сен-Моран исчез так же внезапно, как и появился, будто растворившись в собственном хохоте. Если бы не саднящее горло, Петя принял его за галлюцинацию. Он пытался заставить себя не верить. Не мог граф говорить правду. Но его слова, эхом отдававшиеся в голове, так точно совпадали с его собственными мыслями, что сомнений не осталось. Силы покинули его так стремительно, что Петя просто упал на пол безвольной куклой. Ему не выбраться отсюда. И никто не придет его спасать. Холод каменного пола бегал по нему мурашками, медленно пробираясь под кожу: в самое сердце. Ноги и руки успели замёрзнуть, и Петя уже не чувствовал их. Он вообще не ощущал ничего, кроме всепоглощающей пустоты.

Ни обиды, ни ненависти к Брюсу Петя не испытывал. Как он мог? Яков Вилимович подарил ему утерянное когда-то ощущение семейного тепла, дал почувствовать себя любимым и нужным. И пусть всё было лишь иллюзией, Петя всё равно был ему благодарен за эти моменты. В душе он и сам знал, что сиротка и вправду был не нужен такому человеку, как Яков Вилимович. Просто у учителя большое и доброе сердце. Он дал ему шанс.

Острая боль пронзила сердце, заставив Петю буквально задохнуться. Слёзы водопадом хлынули из глаз, обжигая ледяные щёки. Крик отчаянья и безысходности вырвался из груди, эхом разлетевшись по пещере. Больно. Очень больно, когда от души отрывают кусок. Словно собака, вцепившаяся острыми клыками в мясо, рвёт его на части, терзает. И хочется, чтобы всё прекратилось. Исчезло. Оборвалось. Может, даже вместе с жизнью, чтобы больше не чувствовать. Умирать Петя не хотел. Он любил эту жизнь со всеми радостями и невзгодами, но смысл в ней пропал так внезапно, что

Петя оказался просто не готов.

Он слышал нарастающий вокруг шорох.

— Петя? — голос громом отдался в стенах пещеры.

Юноша резко распахнул глаза, не сразу сообразив, почему перед ними плотная темнота. Он решил, что потерял сознание, и ему померещился голос учителя. Петя невольно всхлипнул, когда заледеневшее воспоминание острой иглой вошло в уже почти остывшее сердце.

— Петя?

Он вздрогнул.

— Ваше сиятельство? — дрожащим шёпотом инстинктивно отозвался юноша, не веря своим ушам.

Петя подумал о том, что даже будь голос учителя реальным, тот не услышит его, а на большее у него не было сил. Шаги, приближавшиеся к нему, заставили усомниться в собственном здравомыслии.

— Петя! Мальчик мой!

Учитель, замерший неподалёку, звучал обеспокоенно, но облегчение человека, сбросившего с плеч тяжёлый валун, давивший его к земле, пробилось едва заметной интонацией.

— Яков Вилимович? — на грани слышимости прошептал Петя, тщетно попытавшись хотя бы повернуть голову на звук.

— Это правда вы?

— Правда, — подтвердил учитель, попытавшись добавить в голос смешок, но тот вышел слишком напряжённым. — Нет, не двигайся.

Петя почувствовал, как что-то холодное и противное коснулось его ладони, заставив вздрогнуть.

— Яков Вилимович, — испуганный вздох эхом отдался от стен. Петя удержался от позорного вскрика только потому, что у него не было на это сил.

— Всё хорошо. Оставайся на месте.

Спокойный, но властный голос учителя не оставил места неповиновению. Петя судорожно вздохнул, пытаясь усмирить взволнованное сердце, удары которого, казалось, было слышно по всей пещере. Он кожей чувствовал, как нечто копошится вокруг него.

— Кто это? — испуганно пробормотал Петя, с трудом сев и прижав руки к груди.

— Ничего не бойся, — приказал Яков Вилимович.

Сказать было легче, чем сделать. Раздались неразборчивые шорохи, шипение, едва слышимый звук рассекаемого саблей воздуха. Слух обострился. Петя позорно сжался, стараясь казаться меньше. Пространство вокруг него скреблось, копошилось, царапало кожу тысячами маленьких лапок. И чем дольше это продолжалось, тем скорее Петя понимал, о каких зверушках говорил Сен-Моран. Многоножки. Он видел их в книге Якова Вилимовича, когда заглянул в кабинет, но учителя не застал. Увесистый фолиант неловко громоздился на столе, привлекая к себе внимание габаритами и раскрытыми страницами, на которых змеями извивались незнакомые, но понятные Пете буквы. Зачарованный текст не спас тайные знания от юного колдуна и его неуёмного любопытства.

Черные, как ночь, кривые и нескладные, слепленные из самой тьмы и кусков падали. Вокруг него ползали эти отвратительные создания, касались его своими холодными хитиновыми телами, щёлкали ядовитыми коготками. Он — добыча. Один укус, и его парализованное тело станет обедом для пещерных тварей, как и предрекал Сен-Моран.

— Петя, немедленно уходи! — приказал Яков Вилимович. — Скоропея тебя выведет. Возвращайся в башню.

Он почувствовал, как скользнула на запястье родная змейка. Знакомое чувство воодушевления, какое охватывало его всякий раз, когда собственная его магия отзывалась на магию артефакта, дрожью пробежало вдоль позвоночника, и не так сильно стало ломить тело.

— Петр! — сквозь металлический лязг рявкнул Яков Вилимович. — Ослушания не потерплю! Высеку! Убирайся немедля!

Брюс и не подозревал, насколько эффективна оказалась его напускная строгость. Не знал, как сильно ученик боялся его гнева, его разочарования. Петя мгновенно сорвался с места, ведомый Скоропеей в кромешной темноте. Пространство вокруг отвратительно шуршало, скреблось, шевелилось, плотно укрытое хитиновыми тварями, укрывшими собой каменные стены.

Напряжённый до предела тем, чтобы не упускать магический след скоропеи и не спотыкаться на каждом шагу, измотанный борьбой с всепоглощающим ужасом, Петя уловил то, что не мог услышать Яков Вилимович, разящий многоногих чудищ, с невообразимой для их габаритов ловкостью бросавшихся на него: почти неразличимый хлопок, с которым сопровождалось закрытие портала. Сен-Моран был где-то рядом. Петя не мог видеть его, но в отсутствие зрения усилились другие органы чувств. Он кожей ощущал присутствие темного мага, слышал тихую, словно кошачью, поступь, даже каблуки туфель не стучали по каменному полу, нос его улавливал тонкий запах металла. Ледяной страх сковал тело, и испуганной птицей замерло в груди сердце. Петя резко затормозил, чуть не упав. Страх за жизнь Якова Вилимовича пересилил страх его гнева. Он не заметил, как ладно легли на язык заученные слова заклинания, и не задумался, как смог так четко видеть наступление Сен-Морана, замахивавшегося саблей за спиной его учителя. Чистая ненависть разрослась в нем деревом, и кончики пальцев, казалось, окрасились ей, когда из них вылетели огненные искры, выбив оружие из рук колдуна.

— Яков Вилимович, берегитесь!

Из всех своих птичьих сил Петя с диким воплем бросился на мага, навалившись всем телом, прижал к полу, словно взбесившийся зверёк, и с удовольствием бы укусил его, но посчитал это ниже своего достоинства. Он сделал ровно противоположное тому, что приказал учитель, и думал о том, что Сен-Моран всё же прав. Петя не достоин быть учеником Якова Вилимовича.

— Гадкий щенок, — выплюнул Сен-Моран, и в этот раз уже реальные руки сжали его тонкую шею, перекрыв кислород. — Нашел, кого защищать! Брюсу плевать на тебя. Ты умрёшь зазря, глупое дитя.

— Яков Вилимович великий человек, — прохрипел Петя, отчаянно вцепившись в широкие ладони, тщетно пытаясь выбраться из силков, — он так много сделал для меня, что и умереть за него не жаль.

Внезапно гулкое эхо удара, глухое и страшное, отскочило от стен пещеры, и хватка на шее Пети ослабла. Пальцы Сен-Морана разжались. Петя рухнул на камень, хрипя и давясь долгожданным воздухом. Концентрация пропала, а вместе с ней рассеялось и заклинание. Мир снова обратился непроглядной тьмой. Зато звуки будто взорвались вокруг, оглушив на несколько мгновений, прежде чем Петя различил задушенный хрип Сен-Морана и ровный, вкрадчивый голос Якова Вилимовича, врезавшийся прямо в сознание и замораживающий сердце. Он не видел учителя, не сразу разобрал слова, но интонация и тембр говорили сами за себя, буквально кричали о том, что колдун в ярости. Испугавшись, словно младенец, Петя инстинктивно забился в первую попавшуюся щель, затаив дыхание. Сердце колотилось так сильно, что грозилось вот-вот замереть навсегда.

Тем временем твердые, как сталь, пальцы Якова Вилимовича сжимали горло самого Сен-Морана, вдавив того в каменную стену. В мерцающем свете Скоропеи Брюс походил на высеченного из камня голема. Безжалостного и беспощадного, призванного только для того, чтобы исполнить свой долг. Лицо его застыло ужасной маской, потеряло эмоции, и только глаза горели истинной ненавистью, на которую, казалось, не мог быть способен светлый колдун. Огюст знал, что Брюс был весьма великодушен к своим врагам, но в этот момент видел в его глазах свою погибель. Он перешёл черту, покусился на самое дорогое, что имел Чародей равновесия: детей.

Забери Сен-Моран девчонку, Брюс даже церемониться бы не стал. Смёл не только пещеру со зверушками, а уничтожил бы весь его жалкий мирок. Каким же идиотом он был, когда помыслил, что может бросить вызов Брюсу. Многоножки кружили вокруг, клацали ядовитыми жвалами, обеспокоенно скребли лапками по стенам, но ни к ним, ни к мальчишке не приближались, напуганные силой Брюса. Прикажи Сен-Моран им напасть, они бы незамедлительно бросились, только для этого сам он должен был перестать трястись, точно заяц.

— Привязанность и сентиментальность твои — слабости, Брюс? — вопреки страху и здравому смыслу злорадствовал Огюст, оскалившись, точно гиена. — Не боишься, что однажды они погубят тебя?

Он так просто не сдастся. Кем Брюс себя возомнил, чтобы так нагло врываться в его мир, запирать его многоножек, его творения, всего лишь кормившихся в других измерениях. Кто давал ему право так с ним обращаться? Ведь Сен-Моран был справедлив, когда забрал мальчишку, намереваясь обменять его на свободу своих питомцев. Подумаешь, на людей нападали. Им надо чем-то питаться. А человеческий страх — настоящий деликатес. Многоножки, отзываясь на волю хозяина, снова зашевелились, поползли из щелей, с потолка, сгущаясь в живую, шелестящую стену позади Пети. Мальчишка довольно смел, им не удастся вдоволь насладиться его ужасом, но он обессилен и слеп, а значит, защититься не сможет.

— Отпусти моих созданий! Сними печать! И я, быть может, позволю твоему щенку уползти живым.

Если Сен-Моран ожидал, что Брюс впадет в неистовство и хотя бы на мгновение потеряет бдительность, чтобы суметь высвободиться, то он просчитался. Яков Вилимович даже не пошевелился. Просто поднял руку, и пространство за ним сжалось, смялось, как лист бумаги. Многоножки, окружившие Петю, буквально растворились вслед за разорвавшейся с визгом материей.

— Неприятно, — голос Брюса был спокоен, — когда твоего воспитанника душат у тебя за спиной. Это признак плохого тона, Сен-Моран.

— Неприятно, когда всякие белые маги без приглашения лезут в твой дом и устанавливают там свои порядки, — прорычал Огюст.

И в следующую секунду пожалел об этом, разом растеряв весь запал, когда в глазах Брюса, холодных, словно лёд, он увидел не просто вспышку ненависти. Бесконечность. Бесконечную, неумолимую решимость. Неожиданная волна силы прокатилась по пещере, казалось, буквально выбив из него дух.

— Слушай, погань, — негромко произнёс Яков Вилимович, и Огюст исступлённо забился в его хватке, чувствуя, что широкая ладонь на горле с каждой секундой сжимается всё сильнее, — и внемли. Слова мои в башку свою бестолковую вбей, пока я сам этого не сделал. Ежели ещё раз на дитя моё покуситься посмеешь... Ежели хоть тень твоя, хоть мысль коснётся их... Нет, я не убью тебя, Сен-Моран. Смерть — это милосердие. Я заставлю тебя страдать. Отниму то, что так дорого твоему сердцу: силу. Заточу в этой пещере вместе с приспешниками твоими. Оторву от самой тени, из которой энергию черпаешь. Ты будешь жаждать забвения, как путник в пустыне жаждет воду. И не получишь его. Никогда. Брюс отпустил его, и Сен-Моран осел на пол, привалившись к стене, точно кукла. Почти бессознательное тело сразу же окружили омерзительные твари, тем не менее питавшие искреннюю привязанность к своему создателю.

— Этот бой за тобой, Брюс, — прохрипел вслед тёмный колдун, пронзив его злобным взглядом. — Но мы ещё встретимся.

— Молись всем тёмным силам, которым ты служишь, чтобы больше не встречаться со мной, — бросил он. — В следующий раз я не буду к тебе столь милостив.

Он не слушал проклятия, которые бросил ему в спину тёмный колдун, прежде чем разогнать своих тварей и исчезнуть, Яков Вилимович искал Петю. Тот сидел, забившись в каменную нишу, казалось, даже боясь вздохнуть. Брюс опустился на одно колено и заглянул внутрь, развеяв темноту светом Скоропеи.

— Всё закончилось, можешь выбираться, — позвал он, но Петя, к его удивлению, только сильнее вжался в стену. — Пётр, это я, — снова попытался Яков Вилимович, что, казалось, напугало мальчика ещё больше.

— Ваше сиятельство, покорно прошу п-простить меня, — внезапно залепетал Петя хриплым дрожащим голосом. — Я не хотел ослушаться, право слово, но Сен-Моран собирался напасть со спины, и я... Я так испугался за вас, что не смог простой сбежать, — он не удержался от позорного всхлипа, и первая горькая слеза скатилась по щеке.

— Полноте, Петя, я не сержусь, — изумился Брюс, совершенно не понимая, что творилось с учеником.

Тот был совсем ещё ребёнком, и пусть держался молодцом, случившееся не могло не оставить свой отпечаток. Возможно, Петя просто испугался. Он собирался было опустить руку мальчику на плечо, дабы успокоить, но тот неожиданно отпрянул в ожидании удара, приложившись затылком об острые камни, и ему пришлось отступить. Предположение о том, что происходило в голове ребенка, наконец, дозрело и до его сознания, поразив до глубины души.

— Петя, да разве я бил тебя когда?

Ответа не последовало, и Якову Вилимовичу пришлось сменить тактику. Он, конечно, знал о чересчур уж трепетном отношении ученика к собственной персоне, но даже и не представлял, как сильно, оказывается, зависим Петя от его слова. Бедный мальчик, осиротевший по воле злого рока, долгое время был лишён простого семейного счастья, а когда судьба смилостивилась, то пристроила его к Брюсу, не шибко умевшему общаться с детьми помимо родной дочери. Он знал, что Петя ощущал себя пятым колесом у телеги, боялся лишний раз чихнуть, чтобы не вылететь пинком под зад из Башни, и вообще крайне осторожничал в его присутствии, словно Яков монстром каким был. Только правда заключалась в том, что Брюс не собирался Петю прогонять. Ни за чих, ни за сломанные магические артефакты, ни за ослушание, ни за ложь. Он прикипел к нему, как к сыну, и просто не знал, как ещё подступиться, чтобы мальчик перестал дрожать в его присутствии.

— Голубчик, что же ты? — Брюс смягчил голос, какой использовал, чтобы успокоить Марго. — Испугал я тебя? Не глупи, вылезай, чай, не обижу. Маргоша, наверное, извелась вся, ожидая нас.

— Вы не сердитесь на меня? — с ноткой сомнения уточнил Петя, устремив на него рассеянный взгляд побелевших глаз. Он едва ли знал, где находится лицо учителя, и ориентировался на слух, но довольно точно определил направление.

— Сержусь, — коротко улыбнулся Брюс и всё аккуратно ухватил его за руку, вытащив из укрытия. — За ослушание — сержусь. За глупость — тоже. А за то, что меня защищал, благодарен. Только не делай так больше. Коли повелеваю уйти — уходи. Силы моей хватит, а вот душевного покоя — нет, коли ученик мой под ударом.

Он потрепал замершего перед ним Петю по спутанным волосам и, не сдержав чувств, порывисто заключил в объятия. Облегчённый вздох против воли вырвался из груди. Ослабла внутри пружина, натянувшаяся, когда по возвращении Брюс обнаружил в доме погром и зарёванную дочь. Его едва не хватил удар. А потом в груди заклокотала такая злоба, что пришлось приложить немалые усилия, дабы сдержать себя в руках и успокоить Марго, никак не перестававшую лить слёзы по «Петеньке». И пары часов не прошло, как Брюс отправился в междумирье, облюбованное Сен-Мораном. Скоропея безошибочно указывала путь к юному колдуну.

— Напугал ты меня, Петя.

— Простите, — он был готов расплакаться от облегчения, прижимаясь к твёрдой ткани такого родного учительского кафтана.

— Ты ни в чём не виноват.

— Я думал, вы не придёте за мной.

Удивлённый, Брюс взял его за плечи, слегка отстранив от себя, и попытался заглянуть в глаза, но вовремя себя осадил и просто заговорил:

— Это тебе Сен-Моран сказал? И ты повёлся на такую откровенную глупость, Петя? Али ты мысль допускал, что он может быть прав?

Петя не ответил, по привычке стыдливо склонив голову, что было яснее любых слов.

— Господи, мальчик мой! — он с толикой отчаяния вновь прижал его к себе. — Ну как ты мог ему поверить? Я люблю тебя, слышишь? Как сына люблю! Я никогда тебя не брошу, обязательно приду на помощь.

— Я тоже люблю вас, ваше сиятельство, — пробормотал Петя, вжимаясь лицом в плечо учителя.

— Никогда не верь всяким подлецам. Они всегда пытаются ослабить твой дух. Ты — мой ученик. Я взял тебя под своё крыло. Значит, отвечаю за тебя перед Господом и перед Государем. Обидеть тебя — всё равно что обидеть меня. А обижать меня, как ты сегодня видел, — занятие не из разумных.

Взмыла вверх светящимся обручем Скоропея, Брюс крепче обхватил ученика, и в следующее мгновение они уже стояли посреди комнаты Сухаревой башни, а на них с радостным визгом повисли Марго и Кубик.

— Петенька, родной! — пронзительный, сдавленный от ужаса крик Марго разрезал тишину, и в следующую секунду Петя был стиснут в объятиях так, что хрустнули рёбра. — Дурак! Напугал меня! Теперь ты должен мне два платья!

— Оба без перьев? — улыбнулся Петя, на ощупь найдя ее плечи, чтобы обнять в ответ, и спросил уже серьезно: — Как вы? Сильно ушиблись?

— В порядке я, — шмыгнула носом Марго. — Ты сам как?

— Он в порядке, — тихо сказал Яков Вилимович, и голос его приятно обволакивал, словно пуховое одеяло. — Цел. По большей части.

— Папенька, о чем ты? — Марго оторвалась от Пети, её глаза, полные слёз, вопросительно посмотрели сначала на него, а потом снова на бледное, испачканное лицо Пети. Она заметила остекленевший, невидящий взгляд и не смогла сдержать испуганного вскрика: — Как же? Петенька?

— Всё поправимо, — успокоил Яков Вилимович и в эмоциональном порыве сгреб их в объятия.